— Не поняла…
Дверной замок щелкнул с привычным мягким звуком, но тишина, встретившая Викторию в квартире, показалась ей неправильной, чужой. Обычно в это время, около восьми вечера, из гостиной доносился приглушенный бубнёж телевизора — Вадим смотрел новости экономики, или гудение её сухожарового шкафа, который она иногда забывала выключить перед выходом в магазин. Но сегодня тишина была ватной, плотной, словно кто-то выкачал из воздуха все звуки.
Виктория сняла туфли, чувствуя, как гудят ноги после пяти клиентов подряд. День был тяжелым: сложная коррекция, две капризные клиентки с дизайном на все десять пальцев и вечно спешащая бизнес-леди, которая строчила сообщения в телефоне, дергая рукой. Вика мечтала только об одном: горячий душ, бокал вина и десять минут тишины перед тем, как садиться обрабатывать инструменты на завтра.
Она прошла по коридору, на ходу расстегивая пальто, и замерла на пороге гостиной. Сумка с продуктами выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком ударилась об пол. Банка горошка покатилась по ламинату, но Вика даже не посмотрела вниз.
Её взгляда не существовало. Точнее, не существовало того, на что она смотрела последние три года. Угол у большого панорамного окна, её гордость, её личный кабинет, её кормилец — был пуст. Исчез белоснежный маникюрный стол с встроенной мощной вытяжкой Verakso. Пропало дорогое педикюрное кресло-трансформер. Испарился стеллаж, на котором по цветам, как солдаты в строю, стояли сотни флаконов премиальных гель-лаков, базы, топы, дорогие кремы и масла.
Осталась только голая стена с выцветшим прямоугольником обоев там, где стоял шкаф, и сиротливо торчащая из плинтуса розетка.
— Ты рано, — раздался голос со стороны дивана.
Вадим сидел, вальяжно раскинувшись на кожаной обивке, и крутил в руках стакан с виски. На нём был новый домашний костюм, который он купил с первой «большой» зарплаты — темно-синий велюр, призванный подчеркнуть его новый статус заместителя начальника департамента. Он выглядел расслабленным, даже довольным, словно только что закончил сложный ремонт.
Виктория медленно перевела взгляд на мужа. Её мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию. Этого просто не могло быть. Это была галлюцинация от переутомления.
— Где? — только и смогла выдохнуть она, делая неуверенный шаг в пустую зону. — Вадим, где всё? Где аппарат? Где лаки?
Вадим сделал глоток, поморщился от крепости напитка и улыбнулся той снисходительной улыбкой, которая появилась у него пару месяцев назад, вместе с новым креслом в банке.
— Я убрался, Вика. Сделал генеральную уборку. Ты же сама вечно жалуешься, что у тебя нет времени на дом. Вот я и решил помочь.
— Убрался? — переспросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Ты переставил мебель? Куда? В спальню это не влезет. В коридор тоже. Вадим, это не смешно. У меня завтра запись с девяти утра. Верни всё на место, мне нужно подготовить рабочее место.
Вадим встал. Теперь, стоя в центре комнаты, он казался огромным и угрожающим. Улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением брезгливости и раздражения. Он подошел к ней вплотную, обдав запахом дорогого алкоголя и парфюма.
— Записи не будет, — отрезал он. — Ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Я освободил нашу квартиру от этого хлама.
Вика смотрела на него, не моргая. Смысл слов доходил туго, как через слой ваты.
— Хлама? — тихо переспросила она. — Ты называешь хламом оборудование на полмиллиона рублей? Мой аппарат Marathon? Мои ножницы ручной заточки? Мою коллекцию Luxio? Вадим, где мои вещи?
Он резко выдохнул, словно собираясь с духом, и ткнул пальцем в сторону кухни, где находился мусоропровод.
— Там, где им и место! В помойке! Я всё выкинул, Вика! Всё до последнего пузырька! Сгреб в черные мешки и спустил в трубу! Слышала бы ты, как звенели твои баночки, когда летели вниз с восьмого этажа! Музыка для моих ушей!
Виктория пошатнулась. Ей показалось, что пол уходит из-под ног. Она метнулась на кухню, распахнула дверь под раковиной, надеясь увидеть мешки там. Пусто. Она подбежала к люку мусоропровода на лестничной клетке, дернула ручку — оттуда пахнуло гнилью и сыростью. Грохот, о котором говорил Вадим, уже стих. Всё было кончено.
Она вернулась в квартиру, бледная как смерть. Вадим стоял на том же месте, руки в боки, лицо красное, глаза горят фанатичным блеском.
— Ты уничтожил мой труд… — прошептала она, глядя на него как на сумасшедшего. — Ты понимаешь, что ты наделал? Это годы работы. Это мои деньги. Это мои клиенты.
— Твои клиенты — это бабки с грибком и девицы легкого поведения! — заорал вдруг Вадим, и его голос сорвался на визг. — Ты посмотри на себя! Ты же жена банкира! А выглядишь как обслуга! Вечно в этой пыли, руки в каких-то пятнах, пахнет от тебя химией!
Он подошел к ней и с силой схватил за плечи, встряхивая, как куклу.
— Мне стыдно говорить друзьям, что моя жена — маникюрша! Ты ковыряешься в чужой грязи под ногтями! Это позор для моего статуса! Я запрещаю тебе туда ходить! Сиди дома, я дам тебе денег на еду, но чтобы я больше не слышал об этом салоне! Ты меня позоришь перед всем городом!
— Вадим, ты нормальный вообще? Что ты такое несёшь?
— Я сегодня обедал с партнерами, они обсуждали жен, кто где отдыхает, у кого какой бизнес… А я что должен сказать? Что моя жена пилит пятки?
Он оттолкнул её от себя с такой силой, что Виктория ударилась спиной о стену. Вадим прошелся по комнате, пиная невидимые препятствия.
— Я выкинул этот чемоданчик с твоими щипчиками! — продолжал он орать, распаляя сам себя. — Я видел, как ты над ним трясешься! «Ой, это японская сталь, ой, это алмазное напыление». Тьфу! Это инструменты для прислуги, Вика! Для чернорабочих! А ты теперь — элита! Я тебя поднял на этот уровень, так соответствуй!
Виктория сползла по стене, но не упала. Она стояла, чувствуя холод обоев лопатками. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась ледяная пустота. Там не было ни слез, ни истерики, ни желания кричать. Там рождалось что-то новое, холодное и острое, как те самые японские ножницы, которые сейчас лежали в горе гниющих отходов.
Вадим, видя, что она молчит, воспринял это как знак своей победы. Он снова плюхнулся на диван, тяжело дыша, и потянулся за стаканом.
— Вот так-то лучше, — буркнул он уже тише. — Завтра спасибо скажешь. Я тебе карту дам, сходишь в ЦУМ, купишь нормальные шмотки. Платья, туфли. А то ходишь в джинсах, как подросток. И запишись на курсы какие-нибудь. Дизайн интерьера или искусствоведение. Чтоб было о чем с людьми разговаривать. А про этот свой «бизнес» забудь. Я всё решил.
Виктория медленно оторвалась от стены. Она посмотрела на свои руки — аккуратный маникюр, кожа немного сухая от постоянного контакта с антисептиком. Это были руки труженицы. Руки мастера. Руки, которые кормили их обоих, пока Вадим пять лет искал себя и сидел на должности младшего менеджера.
Она прошла мимо него в спальню. Спокойно, ровно, не удостоив его даже взглядом.
— Эй, ты куда? — крикнул ей в спину Вадим. — Я жрать хочу! Закажи доставку, раз готовить не умеешь! Из ресторана закажи, я плачу!
Дверь спальни закрылась без хлопка. Просто щелкнул язычок замка. Виктория села на край кровати и посмотрела на свое отражение в зеркале шкафа-купе. На неё смотрела женщина с очень ясными, очень злыми глазами. Вадим думал, что он выкинул мусор. Он не понял, что вместе с инструментами он спустил в мусоропровод и свою семейную жизнь. Она достала телефон, открыла банковское приложение и начала считать. Не убытки. Она начала считать стоимость его «статуса».
Виктория вышла из спальни через полчаса. Она сменила домашнюю одежду на строгие брюки и белую рубашку, собрала волосы в тугой хвост, открывающий высокий лоб. В руках у неё был не носовой платок, чтобы утирать слезы, а планшет с открытой таблицей Excel. Вадим, увидев её, самодовольно хмыкнул, полагая, что жена, наконец, перебесилась и оделась подобающе статусу его супруги, чтобы обсудить меню ужина.
Он сидел на кухне, доедая заказанный стейк из элитного ресторана. Пластиковые контейнеры с логотипами смотрелись на их столе чужеродно, но Вадим ел с таким видом, словно его обслуживал личный шеф-повар.
— Ну что, успокоилась? — спросил он, отправляя в рот кусок мяса. — Видишь, я о тебе забочусь. Заказал мраморную говядину. Садись, пока теплое. И давай без этих твоих обиженных мин. Я для нас стараюсь.
Виктория села напротив. Она не притронулась к еде. Она положила планшет на стол и развернула его экраном к мужу.
— Я составила смету, Вадим.
— Чего? — он поперхнулся, вытирая губы салфеткой. — Какую еще смету? Ты ремонт собралась делать? Я же сказал, в этой квартире всё должно быть идеально.
— Смету того, что ты час назад спустил в мусоропровод, — голос Виктории был сухим и бесцветным, как осенняя листва. — Слушай внимательно. Аппарат Marathon 3 Champion, оригинальная корейская сборка — двадцать пять тысяч рублей. Вытяжка Verakso, встроенная, мощностью 60 Ватт — сорок две тысячи. Лампа для полимеризации, две штуки — десять тысяч. Сухожаровой шкаф ГП-10, сертифицированный медицинский прибор — тридцать пять тысяч рублей.
Вадим закатил глаза, демонстративно наливая себе еще виски.
— Ой, ну началось. Ты теперь мне каждый винтик считать будешь?
— Я не закончила, — перебила его Виктория, и в её тоне прозвучали стальные нотки, заставившие мужа на секунду замолчать. — Коллекция гель-лаков Luxio, сто двадцать оттенков, каждый по полторы тысячи — это сто восемьдесят тысяч рублей. Инструменты ручной заточки: кусачки, ножницы, пушеры, твизеры — пять комплектов. Это еще пятьдесят тысяч. Расходные материалы, фрезы с алмазным напылением, жидкости, дезинфекторы, стерилизационные пакеты… Итого, Вадим, ты только что выбросил в помойку около четырехсот тысяч рублей. Это стоимость твоего подержанного автомобиля, на котором ты ездил еще год назад.
Она замолчала, глядя ему прямо в глаза. Вадим откинулся на спинку стула, его лицо выражало скуку пополам с раздражением. Он ожидал истерики, криков, мольбы, а получил бухгалтерский отчет. Это бесило его еще больше. Это лишало его поступка того героического пафоса «освобождения», который он сам себе придумал.
— Четыреста тысяч? — переспросил он с усмешкой. — И из-за этих копеек ты устраиваешь трагедию? Вика, я в банке такие суммы подписываю до обеда, даже не глядя. Ты мыслишь как нищебродка. Твой мирок сузился до баночек с краской.
Он полез в карман брюк, достал бумажник из крокодиловой кожи и небрежно вытащил оттуда банковскую карту. Пластик со стуком упал на стол рядом с планшетом.
— На. Тут лимит полмиллиона. Иди завтра и купи себе нормальных вещей. Платья, туфли, сумку брендовую. Сходи к косметологу, сделай лицо попроще. А про свой мусор забудь. Я компенсировал тебе твои «убытки». Считай, что я выкупил твой бизнес и закрыл его за нерентабельностью.
Виктория медленно перевела взгляд на карту. Золотые цифры блестели в свете кухонной люстры.
— Ты не понял, — тихо сказала она. — Это не просто вещи. Это мой доход. В прошлом месяце я заработала сто пятьдесят тысяч. Чистыми. Я оплачивала коммуналку, продукты, бензин и свои расходы. Твоя зарплата шла на погашение ипотеки и твои «статусные» хотелки вроде часов и костюмов. Теперь этого дохода нет.
— Да не нужны нам твои копейки! — взорвался Вадим, ударив ладонью по столу. Вилка подпрыгнула и звякнула о тарелку. — Ты меня вообще слышишь?! Я получил повышение! Я теперь элита! Моя зарплата покрывает всё! Мне не нужно, чтобы моя жена горбатилась над чужими потными ногами ради ста тысяч! Это унизительно! Ты должна украшать мою жизнь, а не пахнуть спиртом!
Он встал и начал ходить по кухне, размахивая руками.
— Ты не понимаешь, как это выглядит со стороны? Мы приходим в ресторан, встречаем моих партнеров. Они спрашивают: «Чем занимается ваша супруга?» А я что? Глаза прячу? «Она пилит ногти»? Да меня засмеют! У Сергея Петровича жена — владелица галереи. У начальника департамента жена благотворительный фонд возглавляет. А ты? Маникюрша! Тьфу!
Вадим остановился напротив неё, наклонившись через стол. Его лицо было красным, в уголках рта скопилась слюна.
— Я запрещаю тебе работать. Точка. Ты сидишь дома. Я буду давать тебе деньги на еду, на фитнес, на шмотки. Но чтобы я больше не видел ни одной клиентки в этом доме. И в салоне тоже. Если узнаю, что ты где-то тайком пилишь — заблокирую все карты и выгоню на улицу в чем есть. Будешь знать свое место.
Виктория смотрела на него, и странное чувство овладевало ею. Страх исчез. Обида выгорела. Осталась только холодная, кристальная ясность. Она видела перед собой не мужа, не партнера, а маленького, закомплексованного человека, которому дали власть, и эта власть снесла ему крышу. Он пытался купить её достоинство за кредитный лимит.
Она медленно протянула руку и взяла карту со стола.
— Хорошо, Вадим, — сказала она ровным голосом. — Я тебя услышала. Ты хочешь, чтобы я была украшением? Чтобы я соответствовала твоему статусу?
— Вот! — Вадим просиял, снова падая на стул. — Ну, наконец-то! Включила мозг. Давно бы так. Конечно, хочу. Будь женщиной, Вика. Слабой, красивой, беззаботной. Зачем тебе этот геморрой с работой? Я всё решу.
— Договорились, — кивнула Виктория, пряча карту в карман. — Я буду соответствовать. Полностью.
Она встала, взяла планшет и направилась к выходу из кухни. У двери она остановилась и обернулась.
— Только учти, Вадим. Обслуживание элитного «украшения» стоит очень дорого. Гораздо дороже, чем четыреста тысяч. И в этот пакет услуг не входит мытье полов и варка борщей. У жен владельцев галерей для этого есть домработницы.
— Ой, не начинай, — отмахнулся Вадим, наливая себе еще. — Справишься. Кнопку на роботе-пылесосе нажать — много ума не надо. Главное — не позорь меня.
Виктория вышла в коридор. Она зашла в спальню, но не стала ложиться. Она открыла шкаф и начала методично перекладывать вещи. Свои дорогие, удобные рабочие костюмы — вглубь. На передний план — шелковые халаты и платья.
Вадим хотел куклу? Он её получит. Он хотел, чтобы она не работала? Она не будет работать. Нигде. В том числе и по дому. Он уничтожил её инструменты, думая, что лишил её независимости. Но на самом деле он лишил себя тыла.
Виктория легла в постель, повернувшись спиной к пустой половине мужа. Завтра начиналась новая жизнь. Жизнь «элитной содержанки», о которой так мечтал Вадим. И она собиралась сыграть эту роль так, чтобы он взвыл от восторга. Или от ужаса.
Прошло три дня. Утро четверга началось не с запаха свежесваренного кофе и шкворчания сырников, к которым Вадим привык за пять лет брака, а с глухого рычания и грохота выдвижных ящиков.
Вадим вылетел в гостиную, как ошпаренный. На нём были только трусы и один носок. В руке он сжимал мятый комок белоснежной ткани, который при ближайшем рассмотрении оказывался его любимой рубашкой Hugo Boss. Той самой, в которой он планировал сегодня выступать перед акционерами.
— Вика! — заорал он так, что хрусталь в серванте жалобно дзынькнул. — Какого чёрта?! Почему она в корзине? Я же просил погладить с вечера! У меня совет директоров через час! Ты чем вообще занималась весь день?
Виктория сидела в кресле у окна. На ней был новый шёлковый халат цвета шампанского, который струился по телу, как вторая кожа. Волосы были уложены в сложную, нарочито небрежную причёску, а на лице красовался безупречный макияж «nude», который стоил дороже, чем весь гардероб Вадима пятилетней давности. В одной руке она держала тонкую чашку с эспрессо, в другой — свежий номер глянцевого журнала.
Она медленно, словно нехотя, оторвала взгляд от статьи о трендах современного искусства и посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни вины, ни испуга. Только лёгкое, вежливое удивление, с каким смотрят на расшумевшегося в ресторане пьяницу.
— Доброе утро, милый, — произнесла она бархатным голосом. — А почему ты кричишь? Разве это подобает твоему высокому статусу? Соседи услышат, подумают, что мы — какая-то неблагополучная семья.
Вадим задохнулся от возмущения. Он подбежал к ней и ткнул мятой рубашкой ей в лицо.
— Плевать мне на соседей! Рубашка! Почему она мятая? Я опаздываю! Где мой завтрак? Почему в раковине гора посуды? Ты издеваешься надо мной?
Виктория аккуратно отстранила его руку наманикюренным пальцем. Ногти теперь были длинные, покрытые сложным, дорогим дизайном, который она сделала вчера в самом престижном салоне города, расплатившись его картой.
— Вадим, ты, кажется, забыл наш уговор, — спокойно ответила она, делая глоток кофе. — Ты хотел, чтобы я была украшением. Чтобы я соответствовала. Я соответствую. Вчера я весь день провела в спа, потом у стилиста, потом выбирала этот халат. У меня просто физически не было времени заниматься… как ты это назвал? Грязью?
— Какой грязью? — опешил Вадим, роняя руку с рубашкой. — Погладить мужу рубашку — это грязь?
— Безусловно, — кивнула Виктория, перелистывая страницу журнала. — Жёны топ-менеджеров банков не стоят у гладильной доски, Вадим. Это портит осанку и цвет лица. От пара расширяются поры. Ты же не хочешь, чтобы твоё «украшение» выглядело как запаренная домохозяйка? Это ударит по твоему престижу.
Вадим стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Он огляделся по сторонам. Квартира, которая всегда сияла чистотой благодаря усилиям Вики, теперь выглядела запущенной. На журнальном столике стояли пустые коробки из-под роллов двухдневной давности. На полу в прихожей валялись пакеты с брендовыми вещами. Пыль, которую Вика раньше вытирала каждое утро, теперь серым налётом лежала на плазме телевизора.
— Но я же работаю! — взвыл он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я зарабатываю деньги! А ты сидишь дома! Неужели сложно нажать кнопку на утюге и закинуть тарелки в посудомойку?
— Сложно, — отрезала Виктория. Её голос стал жёстче, ледяная корка вежливости треснула. — У меня свежий маникюр за десять тысяч рублей. Я не буду портить его средством для мытья посуды. Ты хотел элитную жену? Получай. У элитных жён есть домработницы, повара и прачки. А если у тебя нет денег на персонал, значит, твой статус — это просто пшик. Дешёвые понты, Вадим.
Вадим побагровел. Он метнулся на кухню, надеясь найти хоть что-то съедобное. Холодильник встретил его тоскливой пустотой. На полке сиротливо стояла початая бутылка элитного шампанского и баночка чёрной икры, которую Вика купила себе на завтрак. Ни колбасы, ни сыра, ни яиц.
— Ты потратила сто тысяч за два дня! — заорал он из кухни, хлопнув дверцей холодильника. — На что? На тряпки? И мне нечего жрать?!
Виктория даже не повернулась.
— Я инвестировала в твой имидж, дорогой. Ты же сам сказал: «Не позорь меня». Я стараюсь изо всех сил. А насчёт еды… Закажи доставку. Или поешь в банке. Там же у вас, у элиты, наверное, кормят устрицами?
Вадим вернулся в комнату, натягивая мятую рубашку. Он выглядел жалко. Дорогой костюм на неглаженой сорочке смотрелся нелепо, как седло на корове. Он чувствовал себя загнанным зверем в собственной квартире. Его привычный, удобный быт рухнул, раздавленный его собственными амбициями.
— Ты специально это делаешь, — прошипел он, завязывая галстук дрожащими руками. — Ты мстишь мне за твои паршивые пилочки. Думаешь, я сломаюсь? Хрен тебе! Я найму домработницу! Сегодня же!
— Отлично, — равнодушно отозвалась Виктория. — Только ищи проверенную, из агентства. Я не потерплю в доме кого попало. И да, деньги на неё возьми из своей зарплаты. Лимит на карте мне нужен для косметолога. Ты же хочешь, чтобы я сияла на корпоративе в пятницу?
Вадим замер у зеркала. Он смотрел на своё отражение — злое, помятое, с мешками под глазами. И на отражение жены в глубине комнаты — расслабленное, ухоженное, чужое. Она действительно стала выглядеть как те женщины с обложек, на которых он заглядывался. Но эта красота была холодной и недоступной, как витрина ювелирного магазина.
— Ты играешь с огнём, Вика, — тихо сказал он, хватая портфель. — Я терпелив, но не бесконечно. Вечером дома должен быть идеальный порядок и горячий ужин. Иначе я аннулирую карты и заберу ключи. Будешь жить на улице.
— Попробуй, — так же тихо ответила она, не поднимая глаз от журнала. — И тогда все твои друзья узнают, что великий банкир Вадим не может обеспечить жене элементарный уровень комфорта. Что его «статус» держится на кредитах и рабском труде супруги. Поверь, сплетни в нашем городе разносятся быстрее, чем ты подписываешь документы.
Вадим выскочил из квартиры, с грохотом захлопнув дверь. Виктория медленно отложила журнал. Её руки слегка дрожали, но не от страха, а от адреналина. Она встала, подошла к зеркалу и улыбнулась своему отражению. Это была не улыбка счастливой женщины. Это был оскал хищницы, которая почувствовала вкус крови.
Она достала телефон и набрала номер клининговой службы.
— Здравствуйте. Мне нужна генеральная уборка. Да, самая дорогая. С химчисткой мебели и ковров. И, пожалуйста, вынесите весь мусор из кабинета мужа. Да, все бумаги, которые лежат не в папках, считайте мусором. Он просил навести идеальный порядок.
Она нажала «отбой» и посмотрела на пустую стену, где раньше стоял её стол. Война только начиналась, и пленных она брать не собиралась. Вечером Вадима ждал сюрприз, который окончательно расставит всё по местам.
Вадим вернулся домой в девять вечера. Он ожидал увидеть что угодно: гору немытой посуды, разбросанные вещи или жену, демонстративно лежащую на диване с маской на лице. Но квартира встретила его идеальной, звенящей тишиной и запахом агрессивной химии. Пахло не домашним уютом, а стерильностью операционной — хлоркой, полиролью и холодным «альпийским утром».
Пол блестел так, что в нем можно было увидеть свое искаженное отражение. Ни пылинки, ни лишнего предмета. Вадим прошел в гостиную, чувствуя смутную тревогу. Взгляд его упал на рабочий стол в углу — тот самый, за которым он по вечерам просматривал документы и готовил отчеты.
Стол был пуст. Абсолютно. Ни ноутбука, ни стопки папок с грифом «Конфиденциально», ни ежедневника в кожаном переплете, ни даже стикеров с напоминаниями. Только голая, отполированная до блеска поверхность дорогого дерева.
— Вика! — его голос сорвался на фальцет.
Виктория вышла из спальни. Она уже не была в халате. На ней были джинсы и простая футболка — одежда для боя. В руках она держала бокал с красным вином, который в этой стерильной белизне смотрелся как капля крови.
— Ты звал, дорогой? — спросила она ровно. — Как тебе уборка? Клининг справился на отлично, правда? Пять тысяч за выезд, но результат того стоит.
Вадим подбежал к столу, ощупывая пустоту руками, словно надеясь, что документы стали невидимыми.
— Где бумаги? — прохрипел он. — Где синяя папка? Где черновики договора с «Альянсом»? Там были мои заметки! Единственные экземпляры!
Виктория сделала глоток вина, глядя на него поверх стекла. Её глаза были сухими и жесткими, как два камня.
— О, ты про ту кучу макулатуры? Девочки из клининга спросили, что с этим делать. Я сказала — в мусор. Ты же просил навести идеальный порядок, Вадим. Чтобы ни одной лишней бумажки. Я решила, что раз ты выбросил мои инструменты, которые приносили деньги, то твои каракули, которые приносят только головную боль, нам тоже не нужны.
— Ты… ты что наделала? — Вадим осел на стул, схватившись за голову. Лицо его посерело. — Это был проект на миллионы долларов. Меня уволят. Меня просто уничтожат. Ты понимаешь, что ты натворила, дура?!
— Прекрасно понимаю, — кивнула она. — Я навела порядок. Теперь мы квиты. Твой статус против моего ремесла.
Вадим вскочил, опрокинув стул. Грохот удара показался выстрелом. Он бросился к ней, глаза налились кровью, вены на шее вздулись.
— Вон отсюда! — заорал он, брызгая слюной. — Убирайся из моей квартиры! Сейчас же! Чтобы духу твоего здесь не было! Ты никто! Ты приживалка! Я оставлю тебя ни с чем! Я отсужу у тебя всё, до последней трусы!
Виктория не отшатнулась. Она медленно поставила бокал на комод.
— Твоей квартиры? — переспросила она ледяным тоном, в котором звенела сталь. — Давай-ка вспомним, Вадим. Ипотека оформлена на нас двоих. Первоначальный взнос — два миллиона — это деньги с продажи бабушкиной дачи. Моей бабушки. Ремонт сделан на мои накопления, пока ты играл в «перспективного менеджера» и получал копейки. Эта квартира такая же моя, как и твоя.
— Я тебя уничтожу! — орал он, не слыша её доводов. — Я заблокирую счета! Ты сдохнешь под забором! Ты маникюрша! Обслуга! Грязь!
— Грязь? — Виктория усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Ты так печешься о своем статусе, Вадим. О своих костюмах, о своих часах, о том, как ты выглядишь. Но ты забыл, кто этот статус оплачивал.
Она резко развернулась и пошла в гардеробную. Вадим, чувствуя неладное, рванул за ней.
— Стой! Что ты делаешь?!
Виктория стояла перед открытым шкафом, где висели его гордость — пять итальянских костюмов, купленных в кредит, и коллекция брендовых рубашек. В руке она сжимала не ножницы. В руке у неё была большая бутылка «Белизны» — дешевого, едкого хлорного отбеливателя, который она достала из ведра уборщиц.
— Нет… — прошептал Вадим, понимая, что сейчас произойдет. — Не смей. Это Brioni. Это стоит…
— Это стоит ноль, Вадим, — перебила она его. — Как и ты без этой мишуры.
Она с силой сдавила пластиковую бутылку. Густая, едкая жидкость желтоватой струей хлынула на темно-синюю шерсть пиджаков, на белоснежный хлопок сорочек, на шелковые галстуки. Запах хлора мгновенно перебил остатки дорогого парфюма.
— Сука! — взвыл Вадим, бросаясь к ней и пытаясь вырвать бутылку.
Жидкость плеснула на пол, на его домашние брюки, на её джинсы. Ткань на глазах начинала менять цвет, покрываясь грязно-рыжими пятнами. Дорогая шерсть «горела» от химии, превращаясь в тряпье.
Вадим оттолкнул её, пытаясь спасти хоть что-то, срывая вешалки, но было поздно. Хлор въедался мгновенно. Его гардероб, его «лицо», его пропуск в мир элиты был уничтожен за десять секунд. Он стоял посреди гардеробной, прижимая к груди испорченный пиджак, и выглядел как погорелец.
— Ты уничтожил мой труд, — сказала Виктория, отряхивая руки, словно после грязной работы. — А я уничтожила твой фасад. Теперь иди к своим партнерам. Покажи им, кто ты есть на самом деле. Человек в пятнах. Пустышка.
— Я убью тебя, — прошипел Вадим, поднимая на неё взгляд, полный чистой, незамутненной ненависти.
— Не убьешь, — спокойно ответила она. — Потому что тогда ты сядешь. А в тюрьме твой статус «зампреда» не котируется. И костюмы там выдают другие.
Она вышла из гардеробной, перешагнув через лужу отбеливателя. Вадим остался стоять среди испорченных вещей. В квартире повисла тяжелая, мертвая тишина, в которой слышалось только их тяжелое дыхание.
Это был конец. Не было ни слез, ни разбитых ваз, ни хлопанья дверями. Был только запах хлорки, уничтоженная карьера и два врага, запертых в клетке ипотечной квартиры, которую они теперь будут делить с жестокостью диких зверей. Развод был неизбежен, но это будет не цивилизованное расставание, а война на уничтожение, где пленных не берут.
Виктория зашла в гостиную, взяла свой бокал и допила вино одним глотком. Она посмотрела на пустой угол, где когда-то было её любимое место. Пустоты больше не было. Теперь вся квартира была заполнена руинами их брака. И на этих руинах она чувствовала себя, наконец, свободной…
