– Аня, солнце, овсянка стынет, – голос у Тамары Семёновны получился жидким, просящим, и она сама это ненавидела.
Из комнаты доносилось лишь щёлканье по стеклу телефона. Быстрое, нервное. Тамара вздохнула, поправила салфетку на кухонном столе. За стеной зашумела вода, Владимир Петрович брился.
– Анечка! – она уже громче, сделав шаг к коридору.
– Да что?! – отозвался, наконец, голос. Не злой, а пустой, измотанный, будто у Ани, а не у матери, была с семи утра возня на кухне.
– Завтрак. Ты вчера почти ничего не ела.
– Не хочу. Оставьте в холодильнике.
Тамара Семёновна замерла, глядя на две полные тарелки. Её рука сама потянулась к телефону на столе, чтобы позвонить Людмиле и снова, в двадцать пятый раз, начать один и тот же разговор. Но она остановила себя. Позор.
Владимир Петрович вышел из ванной, пахнуло одеколоном. Он сразу увидел нетронутые тарелки, и лицо его потемнело.
– Опять?
– Тише, – Тамара торопливо придвинула ему стул. – Слышит же.
– А мне плевать, слышит или нет! – он сел с такой силой, что стул скрипнул. – Четыре года, Тома! Четыре года взрослая дочь живёт с родителями, как… как нахлебница! Ни работы, ни помощи, ни слова нормального!
– Володя, пожалуйста…
– Что «пожалуйста»?! Сколько можно?! У меня Коля на пенсии уже внуками занимается, на дачу ездит, живёт! А мы что, тюрьма? Я всю жизнь работал, чтобы в старости…
Он осёкся, махнул рукой. Тамара Семёновна молча налила ему чаю. Руки дрожали. Они каждое утро так, каждое. И днём, и вечером. Как будто в квартире на девятом этаже в Бутово поселился не человек, а чёрная дыра, которая засасывает всё: радость, покой, надежду.
Из комнаты Ани послышалось шарканье тапочек. Тамара замерла. Вот сейчас дочь выйдет, сядет с ними, может, улыбнётся, скажет что-нибудь… Но шаги прошли мимо, в ванную. Хлопнула дверь.
Владимир Петрович вцепился в ложку так, что побелели костяшки.
– Я больше не могу, – выговорил он глухо. – Понимаешь? Не могу.
Тамара кивнула, хотя он на неё не смотрел. Она тоже не могла. Но что делать? Что?
***
Когда Владимир Петрович ушёл на прогулку, а точнее, просто сбежал из дома, как он это делал всё чаще, Тамара Семёновна взялась за уборку. Сначала на кухне протерла плиту, хотя она и так была чистая. Потом прошлась по гостиной, оправила подушки на диване. На стене висела фотография: Аня-студентка, двадцать три года, в красном платье, с букетом, смеётся. Какая была яркая, боже. Какая живая. Работала в рекламном агентстве, сама снимала квартиру, ездила с друзьями на море. Звонила раз в неделю, но всегда весело: «Мам, у меня всё отлично, не переживай!»
А потом что-то сломалось.
Тамара до сих пор не могла понять, что именно. Аня пришла однажды бледная, сказала, что её уволили. «Сокращение штата, мам». Села в своей съёмной комнате, просидела неделю, потом ещё. Перестала платить за аренду. Вернулась домой с двумя сумками и пустыми глазами. «Ничего, временно, найду что-нибудь». Но не нашла. Первые месяцы ещё пыталась, рассылала резюме, ходила на собеседования. Возвращалась всё более серой, молчаливой. А потом просто перестала выходить.
«Депрессия у неё, наверное», – сказала Людмила по телефону полгода назад. «К психологу нужно». Тамара попробовала заговорить об этом с Аней. Дочь посмотрела на неё так, будто мать предложила ей прыгнуть с балкона. «Мне не нужен никакой психолог. Оставьте меня в покое».
Тамара Семёновна глубоко вздохнула и решилась. Подошла к двери Аниной комнаты, постучала.
– Анечка, можно?
Молчание.
– Аня, я войду, ладно?
Она приоткрыла дверь. Комната тонула в полумраке, шторы задёрнуты. На полу валялась одежда, пустые коробки из-под доставки еды, фантики. Аня лежала на кровати, уткнувшись в телефон. Волосы немытые, в лице ни кровинки.
– Солнышко, может, прогуляемся? Погода хорошая, весна же…
– Мам, не надо.
– Или хотя бы проветрим? Тут такой спёртый воздух…
– Мама! – Аня резко села. Глаза блестели нездорово. – Я взрослый человек! Мне тридцать два года! Хватит контролировать каждый мой вдох!
Тамара отшатнулась, словно её ударили.
– Я… я не контролирую, я просто…
– Просто что? Просто хочешь, чтобы я была такой, какой вам удобно? Чтобы улыбалась, работала, рожала вам внуков? Не выйдет!
– Аня…
– Уйдите! Закройте дверь!
Тамара Семёновна вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре остановилась, прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Слёзы сами покатились по щекам, и она даже не стала их вытирать. Просто стояла и плакала беззвучно, чтобы дочь не услышала.
***
Вечером, когда Владимир Петрович вернулся и молча уселся перед телевизором, Тамара Семёновна позвонила Людмиле.
– Люда, ты занята?
– Да нет, Томочка, сериал смотрю, можно на паузу. Что случилось?
– Ничего нового, – Тамара вышла на балкон, прикрыла дверь. С девятого этажа открывался вид на парковку, серые пятиэтажки напротив, детскую площадку. – Опять она… орала на меня.
– Аня?
– Ага. Я всего лишь предложила погулять. А она как взорвалась! Говорит, что я её контролирую, что ей тридцать два, что она взрослая…
– Взрослая! – фыркнула Людмила. – Взрослая дочь, которая не работает, не убирает за собой, сидит на шее у родителей… Извини, Том, но это не взрослость, это инфантилизм какой-то!
Тамара Семёновна сжала телефон сильнее.
– Я не знаю, что делать, – прошептала она. – Володя говорит, что надо ставить условия. Или работу ищешь, или съезжаешь. Но я боюсь, Люд. Вдруг она… ну, не знаю… совсем сорвётся? Вдруг с ней что-то случится?
– Томочка, милая, – голос Людмилы стал мягче. – Ты же понимаешь, что это созависимые отношения? Вы её спасаете, а она всё глубже в это болото. Она не выкарабкается, пока вы её тащите.
– Но она моя дочь!
– Конечно. Но ты же не можешь всю жизнь… Том, тебе пятьдесят восемь. Володе шестьдесят один. Вы на пенсии, вы должны жить, радоваться, а не…
– Не что?
– Не хоронить себя заживо.
Тамара Семёновна замолчала. В трубке слышалось дыхание Людмилы, где-то вдалеке играла музыка из телевизора.
– Люд, а если она правда больна? Если у неё депрессия серьёзная, и ей нужна помощь?
– Так пусть идёт к врачу! Ты же предлагала!
– Она отказывается.
– Ну так нельзя её заставить. Она взрослая, как сама говорит. Значит, должна сама решать.
– Но как же я могу…
– Томочка, послушай меня. Я тебя люблю, ты моя лучшая подруга. Но ты губишь и себя, и Володю, и, самое главное, её саму. Потому что, пока вы будете её кормить, одевать, терпеть, она не пошевелится. Зачем? Ей и так всё дают.
Тамара Семёновна молчала. Внутри всё сжалось в тугой комок.
– Может, ты и права, – выдавила она наконец. – Спасибо, Люд. Прости, что опять нагружаю.
– Да ты что! Звони всегда. Держись, родная.
Тамара положила трубку и ещё какое-то время стояла на балконе, глядя на огни окон в соседних домах. Сколько там таких же семей? Сколько родителей в стрессе, которые не знают, как помочь дочери или сыну? Или она одна такая, которая не справилась, не сумела воспитать?
***
Следующие дни потекли как обычно. Тамара Семёновна готовила, убирала, ходила в магазин. Владимир Петрович пропадал то на даче у Коли, то на рыбалке, то просто гулял часами по району. Они почти не разговаривали. Конфликт с взрослым ребёнком разъедал их брак, как ржавчина. Раньше они были дружной парой, вместе сорок лет, всегда находили общий язык. А теперь каждый вечер Владимир смотрел телевизор с таким лицом, будто его приговорили к пожизненному. А Тамара сидела на кухне и листала телефон, бессмысленно пролистывая ленту в соцсети «Френдли», где все улыбались, путешествовали, радовались внукам.
Однажды утром, когда Тамара мыла пол в коридоре, из комнаты Ани вышел запах. Резкий, неприятный. Тамара поморщилась. Это было что-то среднее между затхлостью и гнилью. Она постучала.
– Аня, у тебя там что-то… пахнет.
– Ничего не пахнет.
– Анечка, может, мусор вынести? Или бельё в стирку?
Дверь распахнулась. Аня стояла на пороге, лицо опухшее, глаза красные.
– Мама, если тебе не нравится, как я живу, скажи прямо! Скажи: «Аня, съезжай!» И я съеду!
Тамара Семёновна замерла с тряпкой в руках.
– Куда ты съедешь? – тихо спросила она. – У тебя же нет денег. Ты четыре года не работаешь.
– Найду что-нибудь! Буду мыть полы, торговать на рынке, что угодно!
– Так найди! – вырвалось у Тамары. – Найди, Аня! Хоть что-то! Не обязательно карьеру строить, хоть что-то! Хоть раз в неделю убирайся у кого-нибудь! Хоть пять тысяч принеси!
Аня побледнела ещё сильнее.
– Значит, дело в деньгах?
– Нет! Дело не в деньгах! Дело в том, что ты… ты просто лежишь! Ты не живёшь, Анечка! Ты умираешь на наших глазах!
– А вам какое дело?!
– Как какое?! Ты моя дочь!
– Ну так перестаньте меня спасать! – Аня сделала шаг вперёд, голос сорвался на крик. – Перестаньте лезть в мою жизнь! Вам кажется, что вы помогаете, а на самом деле вы душите! Вы превратили меня в вашу вечную проблему, в вашего вечного ребёнка!
– Мы тебя не…
– Душите! Каждый ваш взгляд, каждое слово! «Анечка, поешь». «Анечка, погуляй». Мне тридцать два года! Тридцать два! Если я хочу сдохнуть в этой комнате, это моё право!
Тамара Семёновна отшатнулась, словно её ударили. Тряпка выпала из рук.
– Не смей так говорить, – прошептала она.
– Почему? Правда глаза колет?
Аня развернулась и захлопнула дверь. Щеколда лязгнула. Тамара Семёновна осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Потом медленно присела на пол, прямо на мокрые доски, и закрыла лицо руками.
***
Вечером Владимир Петрович нашёл жену на кухне. Она сидела за столом, перед ней стояла нетронутая кружка чая. Смотрела в окно.
– Том?
Она не ответила.
– Тамара, что случилось?
– Ничего.
Он сел напротив, долго молчал. Потом положил ладонь поверх её руки.
– Я больше не могу так жить, – сказал он медленно, тяжело. – Понимаешь? Это не жизнь. Это какая-то… забракованная старость. Мы должны были радоваться внукам, ездить куда-то, просто дышать спокойно. А вместо этого каждый день война.
– Я знаю.
– Надо решать.
– Как?
– Жёстко, – он сжал её руку сильнее. – Жёстко, Том. Мы ей скажем: либо ты начинаешь искать работу, любую, хоть курьером, хоть уборщицей, либо съезжаешь. И всё. Без вариантов.
Тамара Семёновна медленно подняла на него глаза.
– А если она… если она правда что-то с собой сделает?
– Не сделает, – он помотал головой. – Ты же видишь, она не в депрессии. Она просто… сдалась. Удобно ей так. Лежать, ни о чём не думать, чтобы мама кормила.
– Откуда ты знаешь, что не в депрессии?
– Потому что в депрессии люди не орут на родителей, – отрезал Владимир Петрович. – Они тихие, вялые, а она вон какая… боевая. Просто лентяйка выросла. И мы виноваты. Мы её разбаловали.
Тамара вырвала руку.
– Не говори так.
– А как мне говорить?! Том, я люблю её! Она моя дочь! Но я не могу больше! Я стар для этого! Мне шестьдесят один! У меня давление, сердце… Я хочу спокойствия!
Он встал, прошёлся по кухне. Потом резко развернулся.
– Завтра я распечатаю объявления об аренде комнат. Положу ей на стол. Пусть выбирает.
– Володя…
– Всё, Тома. Решено.
Он вышел. Тамара Семёновна осталась сидеть. Внутри клокотало что-то страшное, горячее. Гнев, жалость, отчаяние, всё вместе. Она встала, подошла к окну. Внизу на парковке какая-то женщина сажала ребёнка в машину. Ребёнок смеялся. Тамара смотрела на них и вдруг поняла, что завидует. Просто, дико, по-детски завидует этой незнакомой женщине, у которой обычная, нормальная жизнь.
***
На следующий день Владимир Петрович и правда распечатал объявления. Десяток листков, аккуратно сложенных. Комнаты в Бутово, Южном Бутово, Ясеневе. Цены разные. Он положил их на кухонный стол, когда Аня была в своей комнате.
– Вечером скажем, – сообщил он Тамаре.
Она кивнула. Весь день ходила как в тумане, дважды забывала, зачем пришла в комнату. В обед Аня вышла на кухню, молча взяла йогурт из холодильника. Увидела объявления. Подняла один листок, прочитала. Посмотрела на мать.
– Это что?
Тамара Семёновна открыла рот, но слов не нашла.
– Мам, я спрашиваю, это что?
– Мы… мы думаем, что тебе, наверное, пора… – голос дрожал. – Пора самостоятельно…
Аня швырнула листок на стол.
– Понятно, – выговорила она. – Значит, выгоняете.
– Мы не выгоняем! Мы просто хотим, чтобы ты…
– Жили своей жизнью? – Аня усмехнулась криво. – Наслаждались пенсией? Ездили на дачу, пока я сдохну где-нибудь в подвале?
– Аня, перестань!
– Нет, мам, это вы перестаньте! Вы же сами говорите, что любите меня! А на деле просто хотите избавиться!
– Мы не хотим избавиться! – Тамара почувствовала, как внутри что-то лопается. – Мы хотим, чтобы ты начала жить! Жить, Аня! А не гнить в этой комнате!
– А может, мне так нравится!
– Нравится?! – Тамара сделала шаг вперёд. – Тебе нравится лежать сутками в грязи?! Заказывать еду через «ЕдаДомой», потому что лень выйти?! Листать телефон до четырёх утра?! Это жизнь?!
Аня молчала, глядя в пол.
– Отвечай! – Тамара почти кричала. – Скажи мне, что это жизнь! Скажи, что тебе нравится быть… быть инфантильной дочерью, которая висит на шее у стариков!
– Заткнись, – прошептала Аня.
– Не затнкусь! Четыре года я молчу! Четыре года я терплю, готовлю, убираю за тобой, стираю твоё бельё! Четыре года я жалею тебя, боюсь сказать лишнее слово, чтобы не… не добить! А ты что?! Ты хоть раз сказала «спасибо»?! Ты хоть раз помогла?! Ты хоть раз подумала, каково нам?!
Аня подняла голову. Лицо было белое, губы дрожали.
– Вы же сами не выпускали меня! – крикнула она. – Сами! Каждый раз, когда я пыталась встать, вы говорили: «Не надо, Анечка, отдохни, мы сами». Вы превратили меня в беспомощную!
Тамара Семёновна замерла.
– Что?
– Вы! – голос Ани сорвался. – Вы не давали мне быть взрослой! Всю жизнь! В двадцать лет вы звонили мне по десять раз на дню! Когда я снимала квартиру, вы каждую неделю приезжали, привозили еду, деньги, потому что «вдруг тебе не хватит». Когда меня уволили, я хотела справиться сама, но вы сказали: «Переезжай к нам, временно». И я переехала! А потом вы начали меня кормить, одевать, решать за меня! И теперь я правда не могу! Я не умею жить сама! Вы меня сломали!
Тамара Семёновна отступила на шаг. Слова дочери впивались в неё, как иглы.
– Мы… мы хотели помочь…
– Вы хотели, чтобы я всегда была вашей маленькой девочкой! – Аня плакала, слёзы текли по щекам, но голос был твёрдый. – И вот, получите! Вот она я, ваша девочка! Тридцать два года, но абсолютно беспомощная! Довольны?!
Она схватила йогурт и выбежала из кухни. Дверь в её комнату захлопнулась.
Тамара Семёновна стояла посреди кухни, глядя в пустоту. В голове звенело. «Вы меня сломали». «Вы меня сломали». Это правда? Неужели это правда?
***
Вечером они сидели с Владимиром Петровичем на кухне. Он молчал, она тоже. Объявления об аренде лежали нетронутыми.
– Может, она права, – прошептала Тамара наконец.
– О чём?
– Что мы… что мы её сломали. Что мы не давали ей быть взрослой.
Владимир Петрович долго молчал. Потом тяжело вздохнул.
– Не знаю, Том. Может, и правда. Мы хотели как лучше. Берегли её. Но…
– Но переборщили.
– Видимо.
Они сидели молча. За окном стемнело. Где-то внизу хлопнула дверь машины, залаяла собака.
– Что теперь делать? – спросила Тамара.
– Не знаю, – он покачал головой. – Честно, не знаю.
Из комнаты Ани донёсся звук. Она разговаривала по телефону. Тамара прислушалась.
– …нет, серьёзно, мне надо что-то менять, – говорила Аня. Голос глухой, но решительный. – Я не могу так дальше. Понимаю. Да, завтра посмотрю. Спасибо.
Тамара переглянулась с мужем. Владимир Петрович приподнял брови. Они молча слушали. Потом из комнаты Ани донеслись шаги. Дверь приоткрылась. Аня вышла в коридор, прошла на кухню. Волосы забраны в хвост, лицо умытое. В руках телефон.
– Можно? – спросила она тихо.
– Конечно, – Тамара подвинулась.
Аня села. Положила телефон на стол. Долго молчала, глядя в столешницу.
– Я звонила подруге, – сказала она наконец. – Лене. Она работает в клининговой компании. Говорит, что могу попробовать. Уборка квартир, офисов. График гибкий.
Тамара Семёновна замерла.
– Правда?
– Ага, – Аня кивнула, не поднимая глаз. – Я… я подумала. Вы правы. Надо хоть с чего-то начать.
Владимир Петрович откашлялся.
– Это… это хорошо, Анют.
– Я не обещаю, что у меня сразу получится, – продолжала Аня, голос дрожал. – Я четыре года вообще ничего не делала. Я боюсь. Очень боюсь. Но попробую.
Тамара протянула руку, накрыла ладонь дочери.
– Мы поможем, – прошептала она. – Чем сможем.
– Только не слишком, – Аня подняла глаза. Они были красные, но в них мелькнуло что-то живое. – Не слишком, мам. Ладно? Я должна сама. Иначе опять всё скачусь.
Тамара кивнула, сжимая её руку.
– Ладно. Постараюсь.
Они сидели втроём. Владимир Петрович смотрел в окно, Тамара на дочь, Аня в стол. Молчали. Но это была другая тишина. Не злая, не тяжёлая. Просто… пауза. Может быть, начало чего-то. А может, иллюзия. Завтра Аня снова ляжет на диван и скажет, что передумала. Или правда пойдёт на эту работу, продержится неделю и сорвётся. Или, наоборот, справится. Кто знает.
– Я пойду спать, – сказала Аня, вставая. – Спокойной ночи.
– Спокойной, солнце.
Когда дверь за ней закрылась, Владимир Петрович тяжело выдохнул.
– Думаешь, всерьёз?
– Не знаю, – Тамара покачала головой. – Надеюсь.
Он взял объявления со стола, долго смотрел на них. Потом медленно порвал пополам и выбросил в мусорное ведро.
– Дадим ещё шанс, – сказал он. – Последний.
Тамара кивнула. Внутри шевельнулось что-то хрупкое, похожее на надежду. Но она боялась в это поверить. Слишком много раз уже обманывалась.
***
Прошла неделя. Аня действительно встретилась с Леной, заполнила какие-то бумаги. Вернулась домой бледная, но не легла сразу на диван, как обычно. Села на кухне, выпила чаю. Тамара боялась спросить, как прошло. Просто молча поставила перед ней тарелку с печеньем.
– Спасибо, мам, – сказала Аня тихо.
Два слова. Просто два слова. Но Тамара Семёновна почувствовала, как внутри что-то оттаяло.
На следующий день Аня впервые за четыре года встала в семь утра. Тамара услышала, как в ванной шумит вода, и замерла на кухне с половником в руке. Сердце бухало так, будто она бежала марафон. Аня вышла одетая, волосы расчёсаны, на лице немного косметики. Взяла куртку.
– Я поехала, – бросила она, не глядя на мать. – Первый день.
– Удачи, – выдохнула Тамара.
Дверь хлопнула. Тамара подошла к окну, смотрела, как Аня выходит из подъезда, идёт к остановке. Фигура сутулая, неуверенная, но идёт. Не останавливается, не разворачивается.
Владимир Петрович вышел из спальни, подошёл сзади.
– Уехала?
– Ага.
Он обнял её за плечи. Они стояли молча, глядя в окно.
– Как думаешь, вернётся? – спросил он.
– Не знаю, – Тамара прислонилась к нему. – Боюсь даже думать.
***
Аня вернулась в шестом часу вечера. Зашла, сбросила куртку, тяжело опустилась на стул на кухне. Лицо серое от усталости. Тамара готовила ужин, старалась не оборачиваться, не смотреть, не спрашивать. Руки дрожали, когда она резала морковь.
– Тяжело, – сказала Аня вдруг.
Тамара обернулась.
– Очень?
– Очень, – Аня потерла лицо ладонями. – Я забыла, как это… вообще что-то делать. Четыре квартиры за день. Ноги гудят. Руки болят. Но я… я справилась.
– Молодец, – Тамара едва слышно выговорила. – Умница моя.
Аня подняла глаза. Посмотрела на мать долгим взглядом.
– Мам, прости, – сказала она тихо. – За всё. За эти годы. За то, что я… что была такой.
Тамара подошла, присела рядом. Взяла дочь за руки.
– Мы тоже виноваты, – прошептала она. – Мы слишком… слишком много опекали. Ты права была. Мы не давали тебе быть взрослой.
– Вы хотели как лучше.
– Но получилось плохо.
Аня кивнула. Слёзы потекли по её щекам, но она не вытирала их. Тамара тоже плакала. Они сидели, держась за руки, две женщины, мать и дочь, измотанные, сломанные, но живые.
– Давай попробуем по-другому, – сказала Тамара. – Ты будешь взрослой. А мы будем просто… рядом. Не над тобой. Рядом.
– Давай, – Аня сжала её руки. – Попробуем.
Прошёл месяц. Аня ходила на работу каждый день. Иногда возвращалась злая, уставшая, молча запиралась в комнате. Иногда садилась с родителями ужинать, даже рассказывала что-то. Владимир Петрович осторожно интересовался, как дела, но не давил. Тамара Семёновна училась молчать. Это было труднее всего. Каждый раз, когда хотелось спросить, поела ли Аня, не замёрзла ли, не устала ли, она закусывала губу и молчала. Дочь взрослая. Сама знает.
Однажды Аня вышла на кухню с телефоном в руке.
– Мам, пап, посмотрите, – сказала она. – Я нашла комнату. В Южном Бутово. Недорого. Хочу съехать.
Тамара Семёновна почувствовала, как внутри всё оборвалось.
– Съехать?
– Ага, – Аня кивнула. – Мне надо. Понимаете? Я должна пожить одна. Научиться. Иначе я опять… скачусь. Здесь слишком легко спрятаться за вами.
Владимир Петрович медленно кивнул.
– Правильно, – сказал он хрипло. – Правильно, Анют.
Тамара молчала. Внутри клокотало всё: страх, гордость, жалость, радость. Дочь уезжает. Дочь становится взрослой. Дочь уходит. Дочь возвращается к жизни.
– Когда? – спросила она.
– Через две недели. Хозяйка сказала, можно заезжать с первого числа.
– Хорошо, – Тамара кивнула. – Мы поможем с переездом.
– Только чуть-чуть, – Аня улыбнулась слабо. – Самую малость. Ладно?
– Ладно.
***
Вечером, когда Аня ушла в свою комнату, Тамара Семёновна и Владимир Петрович сидели на кухне. Он держал её за руку.
– Боишься? – спросил он.
– Ужасно, – призналась она. – А вдруг не справится? Вдруг опять всё сломается?
– Может, и сломается, – он пожал плечами. – Но это будет её жизнь. Её выбор. Мы не можем прожить за неё.
– Знаю, – Тамара вытерла глаза. – Просто тяжело отпускать.
– Тяжело, – он кивнул. – Но надо.
Они сидели молча. За окном зажглись фонари на парковке. Где-то внизу смеялись дети. Жизнь шла. Обычная, простая, с радостями и бедами. И может быть, подумала Тамара Семёновна, может быть, у них с Владимиром ещё будет своя жизнь. Не забракованная старость, а настоящая. С поездками на дачу, с прогулками, с внуками когда-нибудь, если Аня захочет. А может, и без внуков. Но своя.
– Пойдём спать, – сказал Владимир Петрович, поднимаясь.
– Сейчас, – Тамара задержалась на кухне.
Она подошла к двери Аниной комнаты. Прислушалась. Внутри шуршала музыка, негромкая. Аня не спала. Тамара хотела постучать, зайти, обнять дочь, сказать, что всё будет хорошо. Но остановила себя. Не надо. Пусть будет сама.
Она вернулась на кухню, налила себе воды. Выпила медленно, глядя в окно. Внизу какая-то пара шла, держась за руки. Молодые. Тамара улыбнулась. Когда-то они с Володей тоже так ходили. Сорок лет назад. А потом родилась Аня. А потом всё закрутилось, завертелось, и вот они здесь, в этой квартире на девятом этаже, пытаясь собрать по кусочкам то, что рассыпалось.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Людмилы: «Томочка, как дела? Давно не звонила. Всё в порядке?»
Тамара Семёновна взяла телефон, задумалась. Потом написала: «Люда, дела лучше. Аня работает. Скоро съедет. Мы учимся отпускать. Тяжело, но вроде получается. Расскажу при встрече».
Отправила. Положила телефон. Села на стул, закрыла глаза. Устала. Смертельно устала. Но как-то по-другому. Не от безнадёжности, а от того, что что-то сдвинулось. Медленно, болезненно, но сдвинулось.
– Том, идёшь? – окликнул из спальни Владимир Петрович.
– Иду, – ответила она.
Встала, выключила свет на кухне. Прошла по коридору мимо Аниной двери. Остановилась на секунду, прислушалась. Музыка стихла. Тишина. Может, дочь заснула. А может, лежит и думает о своей новой комнате, о новой жизни, которая начнётся через две недели.
Тамара Семёновна вошла в спальню. Владимир Петрович уже лежал, листал газету. Она легла рядом, он обнял её.
– Всё будет хорошо, – пробормотал он в темноте.
– Откуда знаешь?
– Не знаю, – он усмехнулся. – Надеюсь.
Она прижалась к нему, закрыла глаза. Надежда. Вот всё, что у них осталось. Надежда, что дочь справится. Что они справятся. Что жизнь на пенсии может быть не только стрессом и созависимыми отношениями, но и чем-то светлым. Когда-нибудь. Может быть.
Из коридора донёсся тихий звук. Дверь Аниной комнаты открылась. Шаги. Аня прошла в ванную. Вода зашумела. Тамара слушала эти обычные, простые звуки и думала, что, может быть, они и есть самое главное. Не великие победы, не драматические перемены. А просто то, что дочь встаёт, умывается, живёт. Пусть трудно, пусть со срывами, но живёт.
– Спи, – прошептал Владимир Петрович.
– Спокойной ночи, – ответила она.
И закрыла глаза, отпуская этот день, как отпускала теперь дочь. Медленно, со страхом, но отпускала.
