— Ещё раз откроете рот про моего ребёнка — собирать вещи будете молча и быстро. Я такси вызову. Сама.
Надежда произнесла это негромко, даже буднично, как просят передать соль. Только вилка, которую она держала над тарелкой, на долю секунды зависла в воздухе, прежде чем аккуратно воткнуться в котлету.
— Надя! Ты что, с ума сошла? — Галина Петровна откинулась на спинку стула так, будто в неё плеснули кипятком. Лицо её, только что выражавшее сытое превосходство человека, делающего одолжение своим присутствием, пошло красными пятнами. — Собственное дитя пожалеешь — слова не скажи! Я для него же, для Артёма! Чтобы человеком вырос, а не…
— Мам, — Сергей поднял голову от тарелки с таким видом, будто его только что разбудили посреди ночи. — Давайте спокойно.
— Спокойно?! — Галина Петровна уже не контролировала голос. — Ты слышишь, что твоя жена мне говорит? Мне, матери твоей! Я в дом к сыну пришла, можно сказать, пироги им пеку, внука нянчу…
— Какие пироги? — Надежда усмехнулась, не поднимая глаз. — Вы, Галина Петровна, последний раз что-то пекли, когда я ещё в декрете сидела. Вы пришли ужинать. Котлеты, кстати, вчерашние. Я их специально пожарила, чтоб вам не пришлось есть мою стряпню сегодняшнюю, а то вдруг опять пересушу.
Артём, восьмилетний мальчик с крупными ушами и сосредоточенным взглядом, перестал жевать. Он смотрел то на мать, то на бабушку, и в глазах его было не испуганное любопытство, а настороженное понимание. Он уже знал: сейчас что-то решится. И от этого знания плечи его чуть расправились, будто он готовился принять удар или, наоборот, впервые за долгое время решил не вжимать голову.
— Серёжа! — взвизгнула Галина Петровна, взывая к сыну, как к последней инстанции. — Ты будешь это терпеть?
Сергей переводил взгляд с матери на жену. Котлета на его тарелке была разрезана на четыре идеально ровные части, но ни одна из них так и не была съедена. Руки он держал под столом, на коленях, и Надежда знала — они были сцеплены в замок. Так он делал всегда, когда ему хотелось убежать, но бежать было некуда.
— Мам, — начал он снова, и голос его звучал глухо, как из подушки. — Ну, Артём же просто за ужином сидит. Что он такого сделал?
— Он ложку не так держит! Я ему сделала замечание по-хорошему, а эта… — Галина Петровна ткнула пальцем в сторону невестки, — сразу в штыки! Избаловала ребёнка, он вообще предоставлен сам себе, уроки не проверяет, по дому не помогает, а чуть слово скажешь — сразу обиды!
— Галина Петровна, — Надежда, наконец, подняла глаза. Взгляд у неё был тяжёлый, усталый и какой-то совершенно пустой, что пугало больше, чем любые крики. — Артём, иди к себе.
— Мам, я доем, — тихо сказал мальчик.
— Иди, я сказала. Бутерброды потом сделаешь.
Артём послушно положил вилку, бесшумно соскользнул со стула и вышел из кухни. Только тогда Надежда перевела взгляд на свекровь.
— А теперь слушайте сюда. Вы пришли в мой дом. Не в Серёжин — в мой. Я эту квартиру выгрызла зубами, пока ваш сын жил у бывшей жены и раз в месяц вспоминал, что у него есть алименты. Я тут каждый угол своими руками обставила, я тут гвозди сама забивала. Вашего тут — зубная щётка в ванной и полка с инструментами в кладовке. Ясно?
— Надя, зачем ты так? — Сергей дёрнулся, но под взглядом жены замер.
— А затем, что твоя мама, Серёжа, уже полгода методично долбит моего сына. Она не делает ему замечания, она втаптывает его в пол. При каждом визите. И ты это видишь. Ты всё видишь, но ты молчишь, потому что тебе проще сделать вид, что ничего не происходит, и потому что тебе страшно с ней поссориться. А мне не страшно. Мне нечего терять, кроме психики моего ребёнка.
Галина Петровна открыла рот, чтобы возразить, но Надежда её остановила жестом — ровно тем, которым останавливают такси.
— Вы не закончили. Я не знаю, зачем вы это делаете. Может, вы ревнуете Сергея ко мне и к Артёму. Может, вы просто старая, злая женщина, которой нечем заняться, кроме как портить жизнь окружающим. Мне, если честно, всё равно. Но с сегодняшнего дня правил игры будет два. Первое: если вы хотите видеть сына, вы встречаетесь с ним вне этого дома. В кафе, в парке, у чёрта на рогах — где угодно. Второе: если вы приходите сюда, вы не открываете рта, пока к вам не обратятся. Вообще. Ни про моего сына, ни про мои котлеты, ни про то, как я вешаю бельё. Вы гостья. А гостья в доме молчит и радуется, что её пустили на порог.
Повисла тишина. За окном, в мокром ноябрьском мраке, взвизгнули тормоза машины. На кухне пахло остывшим ужином и чужим потом — Галина Петровна вспотела от злости и унижения. Она смотрела на сына. Тот смотрел в тарелку. Смотрела на Надежду. Та смотрела спокойно и выжидающе.
— Ты… ты… — задохнулась свекровь. — Да как ты смеешь! Я Серёже жизнь отдала, я в нём души не чаяла, а ты меня из его дома гонишь?!
— Это не его дом, — устало повторила Надежда. — И я вас не гоню. Я просто объясняю условия. Хотите их соблюдать — пожалуйста, приходите. Завтра, через неделю, на Новый год. Но при первом же слове в сторону Артёма — выходите за дверь. И давайте без истерик. Я устала, у меня завтра на работу. А вам, кажется, тоже пора — на автобус.
Галина Петровна встала. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Она попыталась придать лицу выражение оскорблённого величия, но вышла только растерянность и обида, сквозь которые уже проступал страх. Она действительно испугалась — что её больше не пустят, что этот дом, который она уже почти считала своим, закроется для неё навсегда.
— Серёжа, — сказала она тихо, почти умоляюще. — Ты проводишь меня до остановки?
Сергей поднялся. Взглянул на Надежду — коротко, виновато. Та пожала плечами: иди, конечно. Он вышел за матерью в коридор, и через минуту входная дверь щёлкнула, закрываясь.
Надежда осталась одна. Посидела минуту, глядя на остывающие тарелки. Потом встала, подошла к двери в комнату Артёма, постучала.
— Можно?
— Ага.
Он сидел на кровати с книжкой — старой, потрёпанной, про Незнайку, которую читал уже в пятый раз. Не читал, конечно — делал вид. Ждал.
— Ты как? — спросила Надежда, садясь рядом.
— Нормально. А бабушка ушла?
— Ушла.
— Она больше не придёт?
— Придёт, наверное. Но теперь она будет знать, как себя вести.
Артём помолчал. Потом спросил, глядя в книгу:
— А ты её выгнала?
— Я ей объяснила, что если она хочет к нам приходить, то должна быть вежливой. И не лезть не в свои дела.
Мальчик поднял глаза. В них было то самое выражение, от которого у Надежды всегда сжималось сердце — слишком взрослое, слишком понимающее.
— Она говорила, что ты меня неправильно воспитываешь. Что я буду никем.
Надежда вздохнула. Обняла сына за плечи, притянула к себе. От него пахло школой, зимней курткой и немного — мандаринами, которые она утром положила ему в рюкзак.
— Слушай меня, — сказала она твёрдо. — Ты будешь тем, кем захочешь. Потому что ты умный, добрый и упрямый. А бабушка — она просто старая и несчастная. У неё нет своей жизни, вот она и лезет в чужую. Но мы ей этого не позволим. Договорились?
— Договорились, — кивнул Артём. И вдруг улыбнулся — впервые за весь вечер. — Мам, а ты крутая.
— Я знаю, — Надежда фыркнула и чмокнула его в макушку. — Иди чисти зубы и спать. Завтра трудный день.
Когда она вернулась на кухню, Сергей уже сидел на своём месте. Так же, как и двадцать минут назад — сцепленные под столом руки, недоеденная котлета. Только взгляд был другой. Не виноватый — растерянный.
— Ну что, проводил? — спросила Надежда, принимаясь убирать со стола.
— Проводил. Она плакала.
— Пусть плачет. Слезами горю не поможешь, а нервы моему ребёнку она уже помотала достаточно.
Сергей молчал долго. Потом поднял на неё глаза:
— А ты бы правда её выгнала? Если б она ещё что-то сказала?
Надежда остановилась с тарелками в руках. Посмотрела на него — сверху вниз, потому что он сидел, а она стояла.
— Серёжа. Я тебя очень прошу. Не проверяй.
Надежда помнила тот день, когда впервые поняла, что её дом перестал быть только её. Это случилось не сразу. Сначала Сергей был гостем — приятным, ненавязчивым, благодарным. Он мыл за собой посуду, не разбрасывал носки и никогда не лез в её разговоры с Артёмом. Наверное, поэтому она и согласилась выйти за него замуж — после пяти лет одиночества и тотальной ответственности за всё на свете его спокойная надёжность казалась подарком судьбы.
Они познакомились глупо и случайно. Надя с Артёмом зашли в субботу в парк аттракционов, и пока сын зависал над тиром, выигрывая плюшевого зайца, она стояла в сторонке с мёрзнущими руками и читала рабочую переписку. Сергей подошёл сам — просто спросил, не будет ли она против, если он подержит её стаканчик с кофе, потому что ему нужно завязать шнурок, а поставить его некуда.
— А если я яд туда насыпала? — спросила Надя, разглядывая невысокого мужчину в смешной вязаной шапке с помпоном.
— Тогда отравлюсь и умру счастливым, потому что кофе пахнет божественно, — серьёзно ответил он.
Она засмеялась. И как-то само собой вышло, что следующие два часа они провели втроём: катались на чёртовом колесе, ели сладкую вату и даже сходили в комнату страха, где Артём, забыв о своей обычной сдержанности, вцепился в Сергея мёртвой хваткой и не отпускал до самого выхода. Надя тогда подумала: странно. Ребёнок, который после развода вообще никого к себе не подпускал, вдруг доверился совершенно чужому мужику в паршивой шапке.
Потом были свидания. Сергей не торопил события, не лез в душу, не пытался заменить отца. Он просто был рядом — тихо, надёжно, без претензий. Через полгода он впервые остался у них ночевать, и утром Артём, выглянув из своей комнаты и увидев на кухне дядю Серёжу, жарящего яичницу, сказал: «А пусть он у нас живёт».
Надя тогда чуть не поперхнулась чаем. А Сергей, не оборачиваясь от плиты, ответил: «Надо подумать. У меня привычки дурацкие. Я в туалете читаю и громко храплю».
— Я тоже храплю! — обрадовался Артём.
— Ну вот, мы просто созданы друг для друга, — вздохнул Сергей, переворачивая яичницу.
Они поженились через три месяца. Тихим сентябрьским утром расписались в ЗАГСе, купили торт, пришли домой, разрезали его втроём и весь вечер смотрели дурацкую комедию. Галину Петровну Надя увидела только через неделю — она приехала знакомиться, привезла трёхлитровую банку солёных огурцов и вязаные носки для Артёма.
— Ой, а какой худенький! — всплеснула она руками, разглядывая мальчика. — Серёжа, ты смотри, кормить их надо получше. А то мать у тебя, видно, молодая, неопытная, может, и не знает, как за ребёнком ухаживать.
Надя тогда пропустила это мимо ушей. Подумаешь, первое впечатление. Пожилая женщина, переживает. И потом — носки были отличные, тёплые, с оленями. Артём их носил с удовольствием.
Первый звоночек прозвенел через месяц. Галина Петровна приехала без предупреждения, открыла дверь своим ключом (Сергей дал, «ну мама же, на всякий случай») и застала Надю в пижаме и с немытой головой. Был выходной, они никуда не собирались, и Надя искренне не понимала, почему должна краснеть перед свекровью за свой законный отдых.
— Господи, Серёжа, на ком ты женился? — всплеснула руками Галина Петровна, раздеваясь в прихожей и вешая пальто прямо поверх Надиной куртки. — На себя посмотри: лохматая, неумытая, а уже скоро двенадцать. И где Артём? Опять в телефоне? А почитал бы что-нибудь, вон книжки на полке пылятся.
Надя тогда смолчала. Только вечером сказала Сергею: твоя мама, конечно, чудесная женщина, но пусть звонит, прежде чем приезжать. Сергей кивнул, пообещал поговорить. И, кажется, действительно поговорил, потому что следующие два визита Галина Петровна предупреждала.
Правда, замечания не прекратились.
— Дорогая, а почему у Артёма джинсы такие старые? Он что, из них вырос уже полгода назад, а ты всё не купишь новые? Наверное, зарплата маленькая, экономят. Серёжа, ты бы давал жене побольше денег, что она ребёнка как нищего одевает.
— Мам, у Нади своей зарплаты на десятерых хватит, — морщился Сергей.
— Своя зарплата — это хорошо, но мужик в доме должен быть главой, — назидательно поднимала палец Галина Петровна. — Я твоего отца всю жизнь слушалась, и ничего, не умерла.
Твой отец, думала Надя, глядя в тарелку, был подкаблучником ещё более жалким, чем ты сейчас, и умер оттого, что мамочка заездила его своими придирками. Но вслух, конечно, ничего не говорила. Жалела Сергея. И себя жалела. И думала: перебесится старуха, привыкнет, успокоится.
Не успокоилась.
Когда Галина Петровна переключилась на Артёма, Надя поняла: это не «привыкнет и успокоится». Это война. Тихая, вязкая, бескровная война за власть над маленьким пространством их семьи. И оружие в этой войне — слова, взгляды, тяжёлые вздохи и замечания, от которых ребёнок сжимается и перестаёт дышать.
— Что, двоечку опять принёс? — ласково спрашивала Галина Петровна, заглядывая в дневник. — Ну ничего, не все же учёными быть. Кто-то и дворы мести должен.
— Это была четвёрка, бабушка, — тихо отвечал Артём.
— Четвёрка — это не пятёрка, милый. Если б мать с тобой побольше занималась, а не на работе пропадала, может, и пятёрки бы были. А так — кому ты такой нужен будешь?
— Галина Петровна, — вмешивалась Надя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У Артёма по математике твёрдая пятёрка, а русский мы подтянем. Идём, сын, я помогу с уроками.
— Помоги-помоги, — вздыхала свекровь. — Только поздно уже помогать, когда ребёнок запущенный. С пелёнок надо было заниматься, с пелёнок.
Артём уходил в свою комнату и садился за стол. Не плакал, не жаловался. Просто замыкался, и Надя видела, как он взрослеет прямо на глазах — не в хорошем смысле, а в том, страшном, когда дети перестают быть детьми, потому что им приходится защищаться. Она ловила себя на мысли, что ненавидит свекровь. Тихо, глубоко, по-настоящему. И эта ненависть разъедала её изнутри, потому что Надя вообще была неконфликтным человеком, привыкшим решать проблемы мирно или просто уходить.
Но тут было некуда уходить. Это был её дом. Её сын. Её муж, который, кажется, до сих пор не понял, что происходит.
— Ну мама просто старомодная, — оправдывал он свекровь после очередного визита. — Она не со зла. Она Артёма любит.
— Она его не любит, — качала головой Надя. — Она его перевоспитывает. Она лепит из него какого-то удобного, молчаливого, правильного мальчика, которого можно предъявить соседкам: «Вот мой внук, отличник, золото, а не ребёнок». Ты не видишь, что ли? Ему с ней плохо.
— Надь, ну что ты преувеличиваешь? Ну скажет пару слов — не велика беда. Он мужик, должен учиться терпеть.
— Терпеть?! — взрывалась Надя. — В своём доме, за своим столом, он должен терпеть, что его называют неудачником? Ему восемь лет, Серёжа! У него вся жизнь впереди, а ему уже в башку вбивают, что он никчёмный, потому что четвёрку по русскому получил!
Разговоры заканчивались ничем. Сергей уходил в раковину, Надя — на кухню, к остывшему чаю, Артём — в свои рисунки, которые никому не показывал. И так могло бы продолжаться вечно, если бы не тот самый ноябрьский вечер и котлеты.
Котлеты, мать их.
Через два дня после скандала Галина Петровна позвонила. Трубку взял Сергей, вышел с телефоном на лестничную клетку и говорил там минут сорок. Надя не прислушивалась — не хотела. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела, как за окном мокрый снег мешается с дождём.
Сергей вернулся зелёный.
— Ну? — спросила Надя, не оборачиваясь.
— Она извиняется, — глухо сказал он. — Говорит, что погорячилась, что не хотела тебя обидеть, что Артёма любит и желает ему только добра.
— Ага, — кивнула Надя. — И ещё, наверное, сказала, что у неё сердце болит, что сын женился на стерве, которая выгоняет родную мать на мороз, и что она теперь одна-одинёшенька доживает свой век в пустой квартире, и никто ей стакан воды не подаст?
Сергей промолчал. Потом сел напротив.
— Надь. Она правда переживает. Она не понимает, что сделала не так. Для неё замечания — это норма. Её так воспитывали, меня так воспитывала.
— И ты поэтому такой удобный? — усмехнулась Надя. — Спасибо, воспитание, век не забуду.
— Не надо, — тихо попросил Сергей. — Я просто хочу, чтобы вы как-то поладили.
— А мы поладим, — неожиданно легко согласилась Надя. — На моих условиях. Она хочет видеть тебя — ради бога. Хочет иногда заходить — пусть заходит, но звонит заранее и молчит про Артёма. Хочет общаться со мной — пусть общается вежливо. Всё очень просто.
— Ты как робот, — горько заметил Сергей.
— Нет. Я как мать, которой надоело, что её ребёнка травят под видом заботы. И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я ведь тоже хотела с ней поладить. Правда. Я даже думала: вот, будет у Артёма бабушка, вторая, не та, что в Краснодаре, а здесь, рядом. Будет с ним сидеть, пирожки печь, на каток ходить. А она вместо пирожков — диагнозы. «Мать у тебя плохая, сам ты разгильдяй, и вообще из тебя ничего не выйдет». Зачем мне такая бабушка? У Артёма уже есть одна, нормальная. Она, может, и далеко, но когда приезжает — обнимает, а не воспитывает.
Сергей молчал долго. Потом встал, подошёл к окну, встал рядом с Надей.
— Я поговорю с ней ещё, — сказал он. — Объясню.
— Объясни, — кивнула Надя. — Только, Серёж, имей в виду: если она ещё раз… Я не шутила. Я её выведу за руку и дверь закрою. И плевать мне на приличия и на то, что ты скажешь.
— Я знаю, — ответил он тихо. — Я уже понял.
И впервые за долгое время Надя почувствовала, что он действительно понял. Не головой — нутром. Что мать для него перестала быть единственным авторитетом. Что есть ещё жена. И сын — чужой, не родной, но уже свой. И этот свой — важнее.
Декабрь выдался суматошным. Надя вкалывала на работе как проклятая — сдавали годовой отчёт, чертежи, сметы, бесконечные правки от заказчика. Сергей тоже пропадал в командировках — три раза ездил в Ярославль, раз в Кострому, под Новый год должен был лететь в Питер. Артём жил своей жизнью: школа, продлёнка, вечером дома — уроки, мультики, редкие созвоны с папой, который звонил исправно каждый вечер, но говорил больше с Надей, чем с сыном.
Галина Петровна объявилась двадцать пятого декабря. Позвонила Наде на мобильный — впервые за всё время. Голос у неё был напряжённый, официальный.
— Надя, здравствуй. Я хотела спросить: можно мне приесть тридцатого? Я понимаю, у вас свои планы, но я бы хотела повидать Серёжу и Артёма. И, если можно, переночевать — автобусы в праздник ходят плохо.
Надя чуть трубку не выронила. Переночевать? В её доме? После всего?
— Галина Петровна, — осторожно начала она. — Давайте я перезвоню вам через пять минут.
Позвонила Сергею. Тот выслушал, вздохнул.
— Надь, решай сама. Если против — я пойму. Мы можем встретиться где-то в городе.
— А она хочешь переночевать.
— Я знаю. Но я без тебя не могу это решить.
Надя смотрела на телефон и думала. Вспоминала лица сына, когда бабушка заводила свои «ласковые» речи. Вспоминала, как он сжимался. Вспоминала, как сама сжималась, когда свекровь приходила без звонка и начинала инспекцию холодильника.
А потом вспомнила другое: как Артём вчера сказал, что хочет ёлку, настоящую, большую, и чтобы они втроём её наряжали. Как он вешал на ветки старые советские игрушки, оставшиеся от Надиного детства. Как Сергей, вернувшись из командировки, привёз им обоим по шоколадке и долго выбирал, какую отдать Наде, а какую — Артёму.
— Пусть приезжает, — сказала она вдруг. — Только чтоб без сюрпризов. Если она хоть слово против Артёма — ночевать будет на вокзале.
— Договорились, — быстро ответил Сергей. — Я ей сам позвоню, всё объясню.
— Объясни, — вздохнула Надя. — И, Серёж…
— Да?
— Купи шампанского. Хорошего. И мандаринов побольше.
Тридцатого Галина Петровна приехала к трём часам. Привезла с собой сумку с продуктами — сама всё купила, сама приготовила, чтоб, значит, не обременять. В сумке оказалась курица, запечённая с яблоками, домашнее печенье, банка с какими-то соленьями и пакет конфет для Артёма.
— Здравствуй, Надя, — сказала она, разуваясь в прихожей. Голос был ровный, без обычных командных ноток. — Спасибо, что пустила.
Надя кивнула, принимая пальто.
— Раздевайтесь, проходите. Артём у себя, уроки учит.
— Я тихо посижу, не буду мешать, — пообещала Галина Петровна.
И правда — села на краешек дивана в гостиной, сложила руки на коленях и уставилась в телевизор, где шла какая-то старая комедия. Сергей крутился рядом, пытался завести разговор, но мать отвечала односложно и поглядывала на дверь, за которой скрывался Артём.
Мальчик вышел через полчаса. Увидел бабушку, замер на пороге. В глазах — настороженность, готовность защищаться.
— Здравствуй, Артём, — осторожно сказала Галина Петровна. — Я тебе конфет привезла. Положила на кухне.
— Спасибо, — вежливо ответил мальчик. И замер, не зная, что делать дальше: уйти к себе или остаться.
— Ты уроки сделал? — спросила бабушка. И тут же, спохватившись, добавила: — Я просто интересуюсь. Не для замечания.
— Сделал, — кивнул Артём. — Осталось одно упражнение по русскому.
— Ну иди делай, — разрешила Галина Петровна. — А потом будем чай пить с печеньем. Я сама пекла.
Артём посмотрел на мать. Та чуть заметно кивнула. Мальчик исчез в своей комнате.
Вечер прошёл на удивление спокойно. Галина Петровна помогла накрыть на стол, порезала салат, ни разу не сказав, что огурцы криво нашинкованы. За ужином говорила о погоде, о соседях, о том, что в их подъезде сделали ремонт. Ни слова про воспитание, про оценки, про то, как надо правильно растить детей.
Артём сначала сидел напряжённый, но постепенно расслабился. Даже рассказал про школьный конкурс, где его рисунок про космос занял третье место. Галина Петровна выслушала, кивнула и сказала:
— Молодец. Я в твоём возрасте тоже рисовала, только у меня плохо получалось. А у тебя, видно, талант.
Надя чуть чаем не поперхнулась. Это было первое доброе слово от свекрови за всё время. Сказанное просто так, без подтекста, без желания уколоть.
— Спасибо, — буркнул Артём и уткнулся в тарелку.
Ночью, когда Галину Петровну устроили на раскладушке в гостиной, а Артём уже спал, Надя с Сергеем сидели на кухне и пили чай с печеньем.
— Ну как? — спросил Сергей.
— Пока терпимо, — честно ответила Надя. — Посмотрим, что завтра будет.
— Она старается, — заметил Сергей.
— Вижу. Надеюсь, что не ради галочки.
Завтра было тридцать первое. Они встретили Новый год вчетвером — Надя, Сергей, Артём и Галина Петровна. Смотрели телевизор, открыли шампанское (Артёму — лимонад), загадывали желания под бой курантов. Галина Петровна даже спела «В лесу родилась ёлочка» — немного фальшиво, но с чувством. Артём смеялся и подпевал.
А потом, когда уже за полночь убрали со стола и разошлись по комнатам, Надя вышла на кухню попить воды и застала там свекровь. Та стояла у окна, смотрела на салюты в соседних дворах.
— Не спится? — спросила Надя.
— Не спится, — вздохнула Галина Петровна. — Старость — не радость. А ты чего?
— Воды захотелось.
Они помолчали. Потом Галина Петровна вдруг сказала:
— Ты извини меня, Надя. Я дура старая. Привыкла всеми командовать, думала, что лучше знаю, как жить. А оно вон как вышло… Ты молодец. За сына своего стоишь горой. Я такого не умела. Я Серёжу всё время пилила, воспитывала, а он вырос и от меня сбежал. К тебе. Значит, правильно сбежал.
Надя не знала, что ответить. Стояла с кружкой воды и смотрела на свекровь — маленькую, ссутулившуюся, с мокрыми глазами.
— Мы как-нибудь… — начала она.
— Да ладно, — перебила Галина Петровна. — Не надо меня утешать. Я сама всё испортила. Но ты… ты не дай Артёма в обиду. Никому. Даже мне. Особенно мне. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Надя.
Галина Петровна улыбнулась — впервые по-настоящему, без фальши.
— А котлеты у тебя, кстати, нормальные. Не пересушенные. Я тогда со злости сказала.
— Знаю, — усмехнулась Надя.
Они постояли ещё немного, глядя в ночное окно. Где-то далеко взорвался очередной фейерверк, рассыпавшись золотыми искрами.
— С Новым годом, Галина Петровна, — сказала Надя.
— С новым счастьем, дочка, — ответила свекровь.
И впервые это слово прозвучало не как издевательство.
