— Паша, где деньги с карточки.
Лена стояла в дверях кухни. Не спрашивала. Говорила. Он сидел над тарелкой с вчерашней гречкой, размазывал её ложкой по краю, не поднимал глаз.
— Какой карточки.
— Зарплатной моей. Я сегодня пыталась заплатить в аптеке за Димин антибиотик, мне сказали, недостаточно средств. Там было восемь тысяч утром.
Он поднял голову. Взгляд прошёл мимо неё, упёрся в холодильник.
— Я брал три тысячи. Вернул же.
— Паша.
— Ну что Паша. Вернул, говорю.
— Там было восемь. Осталось четыреста рублей. Четыреста, Паш.
Он отложил ложку. Потёр ладонью лоб, долго тёр, словно что-то стирал.
— Значит, я не помню. Значит, брал больше. Я отдам.
— Когда.
— Лен, ну что ты сразу. Дай разобраться.
— Я уже год даю разобраться.
Он встал, отнёс тарелку в раковину, поставил её так, что она звякнула о бортик. Краска на эмали давно облезла с левой стороны, там был голый металл, серый и тусклый.
— Дима заснул, — сказала Лена. — У него тридцать семь и восемь. Антибиотик я купила, заняла у Светы с работы.
— Молодец.
— Это не молодец, Паш. Это стыд.
Он уже шёл в коридор. Она слышала, как он достаёт куртку с вешалки, как звякают ключи.
— Ты куда.
— Надо по делу.
— По какому делу в одиннадцать вечера.
— Лен.
— Паша, у твоего сына температура.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Это было хуже хлопка.
Она постояла в коридоре. Под тапком что-то хрустнуло. Наклонилась, подняла. Пуговица от его рубашки. Положила на полочку для ключей, к монетам и старым чекам, которые никто никогда не выбрасывал.
Потом пошла к Диме.
Он спал на боку, одеяло сбилось, рот чуть приоткрыт. Она поправила одеяло, потрогала лоб тыльной стороной ладони. Лоб был горячий, влажный. Восемь лет ему. Уже восемь. Она помнила, как он не умел завязывать шнурки и плакал над ними, а теперь завязывает сам и злится, если она пытается помочь.
На подоконнике в его комнате стоял пластмассовый трансформер без одной руки. Рядом лежала тетрадь по математике, открытая на примерах. Цифры написаны крупно, некоторые с нажимом, некоторые бледно. Она закрыла тетрадь, выключила ночник на столе, оставила только свет из коридора.
Сама легла в половину двенадцатого. Паша пришёл в четыре. Она слышала, как он снимает ботинки в коридоре, долго возится с одним, потом идёт на кухню, открывает холодильник. Закрывает. Ложится на диване в зале. Диван скрипит.
Она смотрела в потолок. По потолку шла трещина от окна до люстры, она была здесь ещё когда они только въехали, семь лет назад, и с тех пор стала на сантиметра три длиннее. Хрущёвка на Садовой, второй этаж, горячая вода иногда отключается без предупреждения, в подъезде пахнет кошками. Их квартира. Не их. Снимают. Уже семь лет снимают.
Утром она встала в шесть пятнадцать.
Собрала Диму в школу. Измерила температуру, тридцать семь и два. Позвонила классному руководителю, договорилась, что ребёнок придёт, если не поднимется выше тридцати семи пяти. Диме дала антибиотик, он морщился от таблетки, запивал молоком.
— Пап дома, — сказал он, кивнув на зал.
— Дома.
— Он вчера не ночевал.
— Ночевал. Поздно пришёл.
Дима посмотрел на неё так, как смотрят восьмилетние, когда понимают, что им не говорят правду, и при этом не хотят спрашивать. Она дала ему бутерброд, завернула второй в пакет.
— Шапку надень нормально, не на затылок.
— Ма.
— Дим.
Он надел шапку, как надо. Ушёл. Она стояла у окна и смотрела, как он идёт по двору, прыгает через лужу, не допрыгивает, брызги летят на штанину. Он оглядывается, видит, что она смотрит. Машет. Она машет в ответ.
Паша вышел из зала в половину десятого. Она к тому времени уже поела, вымыла за собой тарелку, позвонила маме, поговорила семь минут ни о чём. Паша был в майке и трениках, волосы примяты со сна, на щеке след от подушки.
— Кофе есть, — сказала она.
— Я сам.
Он налил из турки, сел напротив. Она гладила рубашку. Утюг шипел на влажной ткани.
— Деньги когда вернёшь.
— Я же сказал. Разберусь.
— Пашенька, — она положила утюг на подставку, посмотрела на него. — Не разберёшься. Ты уже год разбираешься. У тебя нет работы третий месяц. У тебя нет денег. Ты берёшь с моей карточки, не говоришь, куда тратишь. Когда ты последний раз что-то нормально объяснял мне.
Он держал кружку двумя руками, смотрел в неё.
— Я найду.
— Что найдёшь.
— Работу.
— Ты говорил про прораба из Октябрьского. Месяц назад говорил.
— Не вышло с прорабом.
— А что вышло.
Он поставил кружку. Кружка была с надписью «Лучший папа», Дима подарил на день рождения два года назад, сам выбирал в магазине.
— Ничего не вышло, ладно. Не вышло. Я ищу.
— В одиннадцать вечера ищешь.
— Встретился с человеком по делу.
— С каким человеком.
— Знакомый. По работе.
Она взяла рубашку, повесила на плечики, взяла следующую. Это была его рубашка, белая в полоску, он надевал её на собеседования.
— Паш, ты мне должен объяснить, куда уходят деньги. Потому что у меня зарплата двадцать восемь тысяч. Я плачу за квартиру двенадцать. Остаётся шестнадцать. На троих. На еду, на школу, на одежду, на лекарства. Это шестнадцать тысяч на месяц. Когда с карточки исчезают семь тысяч, у меня остаётся девять. Паша. Девять тысяч на месяц.
Он молчал.
— Паша.
— Слышу.
— И что.
— Я слышу тебя, говорю.
Она погладила рубашку до конца. Сложила. Поставила утюг вертикально.
— У меня сегодня работа до шести. Дима придёт в три, он должен поесть. Суп в холодильнике, надо разогреть. Температуру измерить в три и в шесть. Если выше тридцати восьми, звони мне, я уйду раньше.
— Хорошо.
— Это не хорошо. Это просто чтобы ты знал.
Она взяла сумку, ключи, вышла.
На работе она сидела на кассе в продуктовом, смотрела, как люди выкладывают на ленту покупки, пикала сканером, называла сумму, давала сдачу. Рядом с кассой стоял стенд с жвачкой и батарейками. На одной из упаковок жвачки кто-то нарисовал ручкой рожицу, она была здесь уже неделю. Лена каждый раз смотрела на неё.
В обеденный перерыв она позвонила Свете.
— Паша нашёл работу, — сказала Света. Не спросила, сказала.
— Нет.
— Лен.
— Я знаю.
— Сколько ты ему уже. Три года.
— Работы не было два раза по полгода. Сейчас третий месяц.
— Это не считая того, что работа у него всегда была какая-то временная. То монтажники, то склад, то опять ничего.
— Света.
— Что Света. Я тебе подругой буду или нет. Он взрослый мужик, у него ребёнок. Он должен кормить семью.
— Должен.
— И где.
Лена молчала. Из окна столовой был виден двор соседнего дома, там стояли качели, одна цепь была перекручена и качеля висела боком.
— Он куда-то уходит ночью, — сказала она наконец.
— Как ночью.
— В одиннадцать ушёл. В четыре пришёл. Говорит, по делу.
Света помолчала.
— Лен, ты думаешь, что.
— Не знаю, что я думаю. Деньги с карточки пропадают. Объяснений нет. Он говорит, брал, но не объясняет куда.
— Ты его спрашивала напрямую.
— Я спрашиваю. Он говорит, разберётся. Уже год разбирается.
После работы она зашла в магазин. Взяла гречку, хлеб, кефир, куриные ножки. На кассе пересчитала сумму в уме, убрала кефир обратно. Пакет был тонкий, ручки тянулись, она придерживала его снизу. Уже у подъезда одна ручка порвалась, хлеб выпал на асфальт. Она постояла секунду. Подняла хлеб, зажала под мышкой, пошла наверх.
Дима был дома. Сидел над учебником по природоведению. Суп стоял на столе нетронутый, Паша разогрел, но Дима не поел.
— Почему не ел.
— Не хотел.
— Температуру мерили.
— Пап мерял. Тридцать семь.
— Ешь сейчас.
— Ма, я не хочу.
— Дима.
Он ел. Она смотрела. Паши дома не было.
Паша пришёл в восемь. Принёс полкило сосисок и батон. Положил на стол, будто это отчёт о проделанной работе.
— Где был.
— Встречался с Колей. Он говорит, есть объект на Восточном, им нужны люди.
— Паша, тебе уже говорили про объект на Восточном. В октябре говорили.
— Тогда не взяли. Сейчас другой объект.
— Ты ходил к Коле за деньгами.
Он стал выкладывать сосиски в кастрюлю.
— Паш.
— Нет.
— Смотри мне в глаза и скажи нет.
Он смотрел в кастрюлю.
— Нет, говорю.
Она пошла в ванную. Включила воду, просто чтобы был звук. Сидела на бортике ванны, смотрела, как вода идёт по стенке. Потом встала, умылась, вышла.
Следующие дни были похожи друг на друга. Она уходила утром, он оставался с Димой. Иногда Паша куда-то уходил в середине дня, возвращался к её приходу. Дима поправился, температура прошла, он пошёл в школу. На родительском собрании учительница сказала, что у Димы проблемы с концентрацией на уроках, он смотрит в окно, не всегда слышит вопросы.
Лена записалась к психологу. Детскому. Позвонила, узнала цену, сказала, что перезвонит. Не перезвонила.
В пятницу вечером пришла домой, Паши не было. Дима сидел перед телевизором. На столе стоял пустой стакан из-под сока.
— Папа где.
— Ушёл после обеда. Сказал, скоро.
Она посмотрела на часы. Шесть вечера.
— Давно ушёл.
— В два наверное.
Четыре часа. Она пошла на кухню, начала готовить. Слышала, как за стеной у Нины Петровны работает телевизор, потом Нина Петровна что-то двигала, стул или табуретку, долго двигала. Потом постучала в стену три раза, как всегда стучала, когда у Лены начинало пахнуть едой, просила принести тарелочку. Лена набрала борщ, понесла.
— Паша не помогает, — сказала Нина Петровна, принимая тарелку. Не спросила. Видела всё через стену.
— Всё нормально, Нина Петровна.
— Я слышу, как ты одна ходишь. По утрам, по вечерам. А он приходит поздно.
— Всё нормально.
— Смотри, Лена. Мужика сытым и занятым надо держать. Если он не занят, он находит себе занятие.
Лена улыбнулась. Нина Петровна была семьдесят два года, три раза замужем, всё знала.
Паша пришёл в десять. Лена уже уложила Диму. Сидела в кухне, перебирала чеки. Раскладывала по числам. Пыталась понять, куда уходит разница.
— Привет, — сказал он.
— Где был.
— У Коли.
— Шесть часов у Коли.
— Долго говорили. Он обещает, что в понедельник позвонит на объект.
— Паш, я хочу тебе кое-что показать.
Она разложила чеки по кучкам.
— Вот за март. Вот суммы за продукты, за коммунальные, за телефон Димин, за школьные нужды, за аптеку. Вот что осталось. Вот сколько должно было остаться.
Он смотрел на стол.
— Разница четырнадцать тысяч. За март. Я не понимаю, куда ушло четырнадцать тысяч.
— Я брал. На жизнь.
— Четырнадцать тысяч на жизнь.
— Не знаю, может, меньше. Может, ты что-то не записала.
— Паша, я записываю всё.
— Лена, я не знаю. Я беру иногда. Надо же на что-то ездить, на еду.
— Еду я покупаю. Я записала.
Он встал. Подошёл к окну. Во дворе горел один фонарь из трёх, остальные не меняли уже год.
— Паша, ты должен мне объяснить.
— Я потратил. Всё.
— Куда.
— На разное.
— Куда конкретно. Я имею право знать.
Он молчал долго. Потом:
— В компьютерном клубе задолжал немного. Там играл, ну, в игры. Задолжал.
Она смотрела на его спину.
— Сколько.
— Немного.
— Паша. Сколько ты задолжал в компьютерном клубе.
Он повернулся. Посмотрел на неё. Первый раз за вечер смотрел прямо.
— Много.
Она взяла один из чеков со стола. Выровняла край. Положила обратно.
— Это не компьютерный клуб, — сказала она. — Там ставки. Я не дура, Паш.
Он не ответил.
— Сколько ты должен.
— Я разберусь.
— Паша. Сколько.
— Восемьдесят.
Тишина. Нина Петровна за стеной выключила телевизор.
— Тысяч, — сказал он.
Лена встала. Собрала чеки в стопку. Положила в ящик стола. Закрыла ящик.
— Ложись, — сказала она. — Мне надо подумать.
Она не спала. Лежала и смотрела в потолок. Трещина шла от окна до люстры. Восемьдесят тысяч. Её зарплата за три месяца. Без еды, без коммунальных, без всего.
Утром она позвонила маме.
— Мам, я тебе скажу кое-что, ты не перебивай пока.
И рассказала. Про деньги, про карточку, про четырнадцать тысяч за март, про восемьдесят тысяч долга.
Мама молчала. Потом:
— Лена. Ты уверена.
— Уверена.
— Он тебе сам сказал.
— Сам.
— Господи.
— Мам, не надо. Просто скажи мне, что делать.
— Я не знаю, что делать, доченька. Я не знаю.
— Ладно. Ничего.
— Лена, ты не думаешь.
— Пока нет. Пока думаю.
В воскресенье Паша был дома весь день. Лена убирала квартиру. Он сидел в зале, смотрел телевизор, иногда выходил на кухню за водой. Они почти не разговаривали.
Дима играл в комнате. Лена слышала, как он разговаривает сам с собой, изображает персонажей, меняет голоса. Она стояла у двери, слушала. Потом пошла мыть полы.
В понедельник утром в дверь позвонили.
Она как раз собиралась на работу. Была в пальто, с сумкой. Паша ещё спал в зале. Дима ушёл в школу двадцать минут назад.
Она открыла.
На площадке стояли двое. Один высокий, в сером пуховике, второй пониже, в синем. У высокого было усталое лицо, у второго тоже. Оба смотрели на неё без злобы, просто смотрели.
— Лена, — сказал высокий. Не спросил, сказал.
— Я.
— Мы по поводу Павла Андреевича Горина. Он здесь проживает.
— Здесь.
— Можно войти.
— Подождите, — сказала она.
Закрыла дверь. Пошла в зал.
— Паша. Паша, вставай.
Он открыл глаза.
— К тебе пришли.
Он сел. Посмотрел на неё. Понял.
— Лен.
— Вставай и выйди к ним.
— Лен, подожди.
— Паша, я опаздываю на работу. Выйди к ним.
Она вернулась в прихожую. Открыла дверь.
— Он сейчас выйдет.
Высокий кивнул. Они стояли на площадке. Второй смотрел в телефон, потом убрал.
Вышел Паша. В майке и трениках, волосы взъерошенные. Он встал в дверях, она стояла рядом.
— Павел Андреевич, — сказал высокий. — Вы знаете, по какому вопросу мы здесь.
— Знаю.
— Долг по договору составляет восемьдесят шесть тысяч с учётом начисленных процентов. Срок погашения истёк.
— Я знаю. Мне нужно время.
— Время было, — сказал второй. Просто сказал, без угрозы.
— Ещё месяц. Я найду работу, закрою.
Высокий вздохнул. Достал бумагу из кармана пуховика, протянул.
— Вот уведомление. Если в течение десяти дней не будет частичного погашения, дело передаётся в суд. Вы понимаете.
— Понимаю.
Лена взяла бумагу. Посмотрела. Сверху было написано название какой-то организации, дальше шли цифры, её имя там тоже было, адрес квартиры.
— Здесь написано моё имя, — сказала она.
Высокий посмотрел на неё.
— Вы супруга. Квартира оформлена по адресу совместного проживания.
— Квартира съёмная.
— Это другой вопрос. Вы можете обратиться к юристу.
— Спасибо, — сказала она.
Они ушли. Она закрыла дверь. Стояла в прихожей. В зеркале на вешалке отражался Паша.
— Лена, — начал он.
— Я опоздаю на работу, — сказала она.
Вышла.
На работе она пробила первые два часа на автопилоте. Пик, пик, пик. Здравствуйте. С вас столько-то. Спасибо, до свидания. Рядом стоял стенд с жвачкой, рожица на упаковке смотрела на неё.
В обед позвонила Свете.
— Приходили, — сказала она.
— Кто.
— Коллекторы.
Света молчала.
— У него восемьдесят шесть тысяч долга. С процентами. Они написали моё имя в бумаге.
— Лена.
— Они вежливые. Устали просто. Работа у них такая.
— Лена, ты в порядке.
Она смотрела в окно. На той же качели перекрученная цепь так и висела боком.
— В порядке.
— Что ты будешь делать.
— Не знаю ещё.
— Лена, он не изменится. Ты понимаешь это.
— Понимаю.
— Год назад понимала и всё равно.
— Я знаю, Света.
— Что тебе нужно, скажи. Я помогу.
— Пока ничего. Спасибо.
Она вернулась на кассу. Пик, пик, пик. Женщина с тремя детьми покупала молоко и макароны, дети тянулись к шоколадкам, она говорила нет, нет, нет, не сегодня. Лена пробила молоко и макароны. Дети унялись.
Домой она пришла в шесть. Паша был на кухне. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Дима делал уроки в своей комнате, слышно было, как он бормочет что-то, считает.
Лена разделась. Повесила пальто. Переобулась. Прошла на кухню, поставила на плиту кастрюлю с водой, достала из холодильника курицу.
— Лена, — сказал Паша.
— Подожди.
Она вымыла курицу, положила в кастрюлю, посолила.
— Говори.
— Я не знаю, как объяснить.
— Тогда не объясняй.
— Нет, я хочу объяснить. Это началось случайно. Там, в этом клубе, я выиграл сначала. Хорошо выиграл. Думал, ещё раз так же. Потом ещё раз. Потом уже просто хотел отыграть.
— Паша.
— Я понимаю, что это звучит.
— Мне всё равно, как это звучит. Мне важно другое.
Она повернулась к нему. Оперлась спиной о мойку.
— Ты брал деньги с моей карточки, не говоря мне. Ты лгал мне, куда уходишь. Ты делал это год. Не три месяца, не когда работы не было. Год. И до этого, я думаю, тоже было.
Он смотрел на кружку.
— Смотри на меня, — сказала она.
Посмотрел.
— Было до этого.
— Немного. Небольшие суммы. Я думал, смогу.
— Сколько ты проиграл всего. Не только этот долг.
Он потёр бровь.
— Паша, сколько.
— Много.
— Цифру.
— Я не считал.
— Посчитай сейчас примерно.
Он молчал.
— Двести, — сказал наконец. — Может, больше. За два года примерно.
Двести тысяч за два года. Лена смотрела на него. Он сидел над остывшей кружкой, тёр бровь, смотрел на стол. Ему было тридцать шесть лет, у него были залысины на висках, которые она раньше не замечала, а теперь замечала. Он не был плохим человеком. Он был пустым.
— Я уеду к маме, — сказал он. — Временно. Пока не разберусь.
— Нет, — сказала она.
— Что нет.
— Не временно. Совсем.
Он смотрел на неё.
— Лена.
— Ты соберёшь вещи. Сегодня или завтра, как тебе удобно. Я тебя не выгоняю в никуда, у тебя есть мама, есть куда ехать. Поезжай.
— Лен, не надо так.
— Как надо.
— Ты не подумала, Дима.
— Дима будет жить со мной. Ты будешь с ним видеться. Это нормально, так бывает.
— Это не нормально.
— Паша. Восемьдесят шесть тысяч долга, которые напечатали с моим именем. Я зарабатываю двадцать восемь тысяч в месяц. Двести тысяч за два года. Ты понимаешь, что ты сделал.
Он молчал.
— Ты понимаешь.
— Понимаю.
— Тогда скажи мне, что я должна сделать. Скажи.
— Дать мне ещё один шанс.
Она выключила воду под курицей. Вытерла руки.
— Я давала. Несколько раз давала. Ты уже не можешь не брать деньги оттуда, куда тебе нельзя. Я это вижу.
— Я могу. Я брошу.
— Паша. Ты мне это уже говорил.
— Когда.
— В ноябре. Ты сказал, что берёшь немного, для интереса, что бросишь когда захочешь.
Он смотрел на неё. Не вспоминал, она видела. Не помнил, что говорил.
— Паша, — сказала она тише. — Мне жаль. Правда. Мне жаль, что так вышло.
Из комнаты вышел Дима. Встал в дверях кухни, смотрел то на неё, то на отца.
— Ужин скоро, — сказала Лена. — Иди пока, доделай задачи.
— Мам, вы ругаетесь.
— Нет. Разговариваем. Иди.
Дима не ушёл. Смотрел на отца.
— Пап.
Паша поднял голову.
— Пап, ты чего.
— Всё нормально, сынок.
— Что-то случилось.
— Случилось, — сказал Паша. — Но ничего страшного.
Дима посмотрел на мать. Она кивнула.
— Иди, доделай. Я приду проверю.
Он ушёл. Они помолчали.
— Куртки у тебя много, — сказала Лена. — Возьми сумку большую, на антресолях есть синяя. И чемодан.
— Лена.
— Паша, я прошу тебя не делать это тяжелее. Мне и так тяжело. Если ты начнёшь убеждать, я всё равно не изменю. Только нам обоим хуже будет.
Она открыла кастрюлю, проверила курицу. Добавила лаврушку.
— С долгом разберись сам. Это твой долг. Я помогать не смогу.
— Я понимаю.
— Алименты. Мы можем договориться сами или через суд, как хочешь. Я хочу сама, без суда, просто чтобы ты понимал обязательство.
— Договоримся.
— Хорошо.
Она накрыла кастрюлю крышкой. Вытерла подоконник тряпкой. На подоконнике был разводок от стакана, она потёрла, не отходил.
— Ты скажешь Диме сам, — сказала она. — Или вместе скажем. Как тебе легче.
— Вместе.
— Хорошо. Не сегодня. Дай ему доделать уроки, пусть поужинает.
— Хорошо.
— Паша.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Он был тем же Пашей, которого она знала десять лет. Познакомились на свадьбе общих знакомых, он тогда смешно танцевал и не стеснялся. Она смеялась. Он заметил, что она смеётся, и стал танцевать смешнее. Потом они разговаривали до двух ночи на улице, было холодно, она замёрзла, он отдал куртку. Вот и всё.
— Ничего, — сказала она.
Взяла разделочную доску, начала резать лук.
Он ещё посидел, потом встал. Прошёл мимо неё, вышел в коридор. Она слышала, как он идёт в зал, как скрипит диван.
Она резала лук, глаза щипало.
Поужинали молча. Дима что-то рассказывал про школу, про то, что Серёжка упал на физкультуре и поплакал немного, а потом перестал, потому что все смотрели. Паша слушал. Лена накладывала курицу, кивала.
После ужина она пошла к Диме, проверила задачи. Нашла две ошибки, он переделал. Она читала ему перед сном, он любил, когда она читала, хотя сам уже читал хорошо.
Паша возился в зале. Она слышала, как он достаёт что-то с антресолей. Как скрипит молния на сумке.
Дима засыпал. Она выключила свет, сидела в темноте рядом с ним. Он дышал ровно. На его щеке было маленькое пятнышко от ручки, она не заметила раньше. Значит, в школе чиркнул случайно.
Из зала слышались тихие звуки. Шкаф открывался и закрывался. Что-то перекладывалось.
Она сидела, пока не убедилась, что Дима спит. Потом встала, вышла в коридор.
Из-под двери зала пробивался свет.
Она прошла мимо. Пошла на кухню. Поставила чайник. Пока грелся, смотрела в окно. Двор был почти тёмный, только один фонарь горел. На скамейке никого. Машины стоят рядами. Всё как всегда.
Чайник вскипел, щёлкнул. Она налила воду в кружку. Не чай, просто горячую воду. Держала кружку двумя руками.
Из зала вышел Паша. Встал в дверях кухни. В руках держал паспорт и какие-то бумаги.
— Я, наверное, завтра утром, — сказал он. — Чтобы Дима не видел.
— Хорошо.
— Ты ему объяснишь.
— Объясним вместе. Ты позвони ему завтра после школы.
— Позвоню.
Он стоял в дверях. Она держала кружку.
— Лен, — начал он.
— Паша, не надо.
Он кивнул. Убрал бумаги под мышку.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Он ушёл. Она слышала, как он снова закрыл дверь зала. Как скрипнул диван.
Она сидела на кухне. Держала кружку. Вода остывала. На подоконнике был тот же разводок от стакана, она смотрела на него. Не оттирался.
За стеной Нина Петровна включила телевизор. Говорили тихо, слов не разобрать, только звук голосов.
В доме было тихо, кроме этих голосов из-за стены. Лена смотрела на разводок. Потом взяла тряпку. Намочила. Снова потёрла.
Разводок не оттёрся.
Она положила тряпку. Взяла кружку с остывшей водой. Поставила обратно.
Встала. Выключила на кухне свет.
Пошла к себе в комнату.
За дверью зала было тихо.
