— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?
Лена стояла в прихожей и смотрела на мужа. Не кричала, не плакала, просто смотрела. Сергей держал в руке чемодан, а за его спиной, у самой двери, стояла девушка лет двадцати пяти. Живот у неё был уже заметный, месяцев шесть, наверное. Она смотрела в пол и теребила лямку сумки.
— Лена, я хотел сам всё объяснить. Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
— Но узнала вот так. Ты привёл её сюда. В мой дом.
— В наш дом, — сказал Сергей, и в голосе его появилась та знакомая интонация, которую Лена знала десять лет. Интонация человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, пока остальные это примут. — Лена, нам надо поговорить спокойно.
— Спокойно, — повторила она. — Хорошо. Ты привёл в квартиру беременную женщину. Ты стоишь с чемоданом в прихожей. И ты хочешь поговорить спокойно.
Девушка за его спиной подняла наконец глаза. Лена посмотрела на неё коротко и отвела взгляд.
— Как тебя зовут?
— Катя, — тихо сказала та.
— Катя. Понятно. Сергей, объясни Кате, что она сейчас уйдёт. И ты уйдёшь вместе с ней. Или отдельно, как хочешь, но уйдёшь.
— Лена, ты не понимаешь ситуацию.
— Нет, это ты не понимаешь ситуацию, — сказала она всё тем же ровным голосом. — Вы оба уйдёте сейчас. А потом я позвоню папе.
Сергей чуть изменился в лице. Совсем немного, но Лена это заметила. За десять лет она научилась читать его, как читают давно знакомую книгу, где знаешь наизусть каждую страницу.
— При чём здесь Виктор Иванович?
— При том, — сказала она и открыла дверь.
***
Её отец, Виктор Иванович Морозов, не любил Сергея с первого дня. Не говорил об этом вслух, не устраивал сцен, просто не любил, и это чувствовалось в каждом разговоре, в каждом общем ужине, в том, как он подавал ему руку, когда здоровался. Формально. Вежливо. Без теплоты.
Лена тогда думала, что это пройдёт. Что отец просто не привык отпускать единственную дочь, что любой мужчина рядом с ней казался бы ему недостаточно хорошим. Она уговаривала себя, успокаивала, объясняла.
Теперь, стоя одна в прихожей после того, как дверь закрылась, она думала о том, что отец, видимо, просто видел то, чего она видеть не хотела.
Телефон она взяла не сразу. Сначала прошлась по квартире. По большой гостиной с панорамными окнами, по кухне, где ещё стояли на столе две чашки, потому что утром они пили кофе вместе и Сергей говорил что-то про пробки на Садовом. По спальне, где на тумбочке с его стороны лежала книга с закладкой. Он читал её три месяца и всё никак не мог дочитать.
Она взяла книгу, посмотрела на закладку, положила обратно.
Потом позвонила отцу.
— Пап.
— Лена. Что случилось?
Виктор Иванович всегда чувствовал по голосу.
— Он привёл её сюда. Беременную.
Пауза была короткой.
— Они ушли?
— Да.
— Хорошо. Ты одна?
— Одна.
— Сиди дома. Я приеду через двадцать минут.
Он приехал через восемнадцать. Вошёл, посмотрел на неё внимательно, потом прошёл на кухню и поставил чайник. Сам. Без лишних слов.
— Поешь что-нибудь?
— Не хочу.
— Попробуй. — Он достал из холодильника сыр, хлеб, поставил на стол. — Рассказывай.
Лена рассказала. Не торопясь, без слёз, потому что плакать не хотелось. Хотелось просто говорить, выгружать из себя всё это, слово за словом.
Виктор Иванович слушал и не перебивал. Только один раз спросил:
— Он знает про квартиру?
— Нет.
— Про машины?
— Тоже нет.
Отец кивнул.
— Тогда завтра с утра я позвоню Антонову. — Антонов был его юрист, старый и очень хороший. — Квартира оформлена на фирму, всё чисто. Машины тоже. Ему здесь нечего делить.
— Он будет скандалить.
— Пусть. Скандал ничего не изменит.
Лена посмотрела на отца. На его лицо, которое за эти годы стало старше, на руки, на то, как он сидит, прямо, спокойно, и она подумала, что всю её жизнь, сколько она себя помнила, он вот так сидел рядом. Прямо и спокойно.
— Ты скажешь «я же говорил»?
Он покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что незачем.
***
Сергей позвонил на следующий день. Потом ещё раз. Потом написал длинное сообщение, в котором слово «наше» встречалось восемь раз. Наша квартира. Наше имущество. Наши права. Лена читала и удивлялась тому, как человек, который вчера стоял в прихожей с чемоданом и беременной любовницей, сегодня пишет слово «наше» с такой уверенностью.
Она написала в ответ одно слово: «Антонов».
Он перезвонил через десять минут.
— Что это значит?
— Это значит, что все вопросы к моему юристу.
— Лена, ты не имеешь права. Мы десять лет вместе. Я вложил в эту квартиру…
— Что ты вложил, Серёжа?
Пауза.
— Мы вместе жили в ней.
— Мы жили, — согласилась она. — Квартира оформлена на фирму папы. Машины тоже. Если у тебя есть претензии, Антонов всё объяснит.
— Это нечестно.
Лена почти засмеялась. Почти.
— Иди к Антонову, — сказала она и нажала отбой.
Ирина, её подруга с университетских времён, приехала в тот же вечер с бутылкой вина и коробкой конфет. Они сидели на кухне, и Ирина слушала, и качала головой, и иногда произносила короткие комментарии, которые в другое время Лена, возможно, сочла бы лишними, но сейчас они были почему-то очень к месту.
— Он реально привёл её к тебе домой?
— Реально.
— С чемоданом?
— С чемоданом.
— Лена.
— Ира.
— Нет, я понимаю, бывает всякое, отношения, люди меняются, всё такое. Но прийти с чемоданом и беременной бабой в чужой дом. Это что?
— Это Сергей, — сказала Лена. — Он всегда думал наперёд. Решал сам за себя, за меня, за всех. Он, наверное, уже придумал, как мы будем делить имущество, что ему достанется, как он устроит свою новую жизнь. Просто не знал про папины документы.
— А ты знала?
— Папа мне всё объяснил ещё когда мы покупали квартиру. Он говорит: «Лена, я ничего не имею против Сергея, но оформим на фирму. Так надёжнее». Я тогда обиделась немножко. Думала, что он не доверяет мне. А он не Сергею доверял.
Ирина налила ещё вина.
— Твой отец это человек-ясновидец.
— Или просто умный.
Они помолчали немного.
— Ты плакала? — спросила Ирина.
— Нет.
— Почему?
Лена подумала.
— Не знаю. Наверное, потому что последние года три я жила с ощущением, что что-то не так. Что-то есть, какая-то пустота. Мы говорили, смотрели кино, ездили в отпуск, всё как у людей. Но вот этого, понимаешь, не было. Тепла не было. Я думала, это я. Что я чего-то не так делаю, что надо больше стараться. А оказалось, он просто там был. У него была другая жизнь, и он там был весь, а здесь так, по остаточному принципу.
— Когда это началось, как думаешь?
— Понятия не имею. Может, давно. Может, вообще не начиналось никогда.
***
Антонов встретился с Сергеем через четыре дня. Лена на встречу не пошла, ей незачем было. Антонов потом позвонил и сказал коротко: «Всё в порядке. Претензий нет и быть не может. Он злился, но поумнел». Лена сказала «спасибо» и пошла на кухню пить чай.
Она не праздновала. Это не было победой, которую нужно отмечать. Это было просто закрытием какой-то части жизни, окончанием главы, после которой можно наконец перевернуть страницу.
Сергей съехал окончательно в середине октября. Куда, она не знала и не спрашивала. Узнала потом, случайно, от общей знакомой. Снял однушку в Выхино, маленькую, с низкими потолками. Катя, его беременная, переехала к нему.
Лена думала, что почувствует что-то, когда услышит это. Злость, или облегчение, или хотя бы любопытство. Но почувствовала только усталость. Обычную человеческую усталость, как после длинного дня.
Развод оформили в январе. Быстро, без лишнего шума. Сергей на заседание пришёл один, Лена тоже одна. Они не разговаривали, только когда выходили из зала, он остановился рядом с ней на секунду и сказал:
— Ты могла бы по-другому.
— Могла, — согласилась она. — Не захотела.
Он ушёл. Она постояла немного у окна в коридоре суда, посмотрела на улицу, где шёл мелкий февральский снег, и поняла, что голодна. Зашла в кафе напротив и съела большой кусок пирога с яблоками. Пирог был хорошим.
***
Весной Ирина как-то сказала ей:
— Ты вообще знаешь, что происходит с Сергеем?
— Нет. А что?
— Ну. Говорят, на работе у него проблемы.
Лена поставила чашку.
— Что за проблемы?
— Ему не продлили контракт. Он работал в «Атлант-девелопмент», ты же знаешь. И вот там что-то случилось. Кто-то там с кем-то поговорил, и его попросили. Он теперь на каком-то складе работает, вроде менеджером по логистике.
Лена молчала.
— Ты не знала?
— Нет.
— Говорят, это твой отец.
Пауза.
— Откуда ты знаешь?
— Люди говорят. Виктор Иванович с Громовым дружит, а Громов в совете директоров «Атланта». Ну и, видимо, поговорил кто надо с кем надо.
Лена посмотрела в окно. На улице было тепло, апрель, цвела черёмуха у соседнего дома.
— Ты осуждаешь его? — спросила Ирина.
— Папу?
— Ну да.
— Нет, — сказала Лена после паузы. — Не осуждаю. Папа всю жизнь меня защищает. По-своему, может, жёстко, но защищает. Его логику я понимаю.
— А Сергея жалеешь?
Это был честный вопрос, и Лена подумала, прежде чем ответить.
— Иногда. Не его, наверное. Скорее те годы. Мы же и правда были вместе десять лет. Это не пустое время. Там было хорошее тоже.
— Было?
— Было. В самом начале. Первые года два, наверное.
***
Про Катю она узнала летом. Снова случайно, снова через общих знакомых, этот город маленький в том смысле, что всегда кто-нибудь что-нибудь знает.
Ребёнок родился в апреле. Мальчик. Но Сергей отца сделать тест на отцовство, и результат оказался неожиданным. Не для всех, наверное, но для него точно.
Лена узнала об этом от Иры, которая пришла с этой новостью с некоторым смущением, потому что не знала, как Лена на это отреагирует.
— Ребёнок не от него, — сказала Ира.
Лена помолчала.
— Совсем?
— Совсем. Там другой отец. Какой-то знакомый Катин.
Это было странно. Не потому что неожиданно, а потому что Лена не знала, что с этим делать. Злорадствовать было бы некрасиво. Жалеть его она не хотела. Просто сидела и думала о том, что жизнь иногда складывается очень нелинейно. Человек уходит за одним, а получает совсем другое.
— И что теперь?
— Они вроде ещё вместе, — сказала Ира. — Но не знаю, надолго ли.
Лена кивнула.
— Ира, ты знаешь, — сказала она, — я думала, что когда узнаю что-то подобное, почувствую что-то острое. Ну, торжество, или злость, или облегчение. А я просто ничего не чувствую. Нейтралитет какой-то. Как будто читаешь историю о людях, которых не знаешь.
— Это называется отпустила.
— Может.
Они выпили чай. За окном был июль, жаркий и немного душный, Москва в такую погоду пахла асфальтом и цветами с соседних балконов.
— Ты думала, что будешь делать дальше? — спросила Ира.
— Думала.
— И?
Лена улыбнулась. Улыбка была не широкая, но настоящая.
— Помнишь, я в университете рисовала?
— Конечно помню. Ты хорошо рисовала.
— Я бросила, когда вышла замуж. Сергей говорил, что это несерьёзно. Что надо заниматься чем-то настоящим. Я тогда пошла работать в его фирму, помогала с документами. Потом как-то так и осталась. Бумаги, встречи, всё такое.
— А рисование?
— Вот я думаю к нему вернуться. Не как к профессии, просто. Для себя. Папа давно говорит, что надо съездить куда-нибудь, сменить обстановку. Я думаю поехать в Испанию. На несколько месяцев. Там есть программы для художников, небольшие студии в маленьких городах.
Ира посмотрела на неё.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты не боишься?
— Немного, — честно сказала Лена. — Но это, наверное, хороший страх. Не тот, который останавливает, а тот, который говорит, что впереди что-то настоящее.
***
Она уехала в сентябре. Сначала в Барселону, потом, через месяц, в маленький городок в Каталонии, где был старый квартал, узкие улицы и студия с большими окнами, которую сдавала пожилая художница по имени Монсеррат. Монсеррат говорила по-испански и немного по-французски, Лена понимала половину слов, но они как-то договаривались. Сидели по вечерам на террасе, пили местное вино и разговаривали. Лена на смеси испанского и жестов, Монсеррат с ответным терпением.
Она рисовала много. Больше, чем когда-либо в жизни. Акварели сначала, потом попробовала масло. Рисовала улицы, рынки, людей на набережной, кошек, которых в этом городке было примерно столько же, сколько жителей. Рисовала просто потому что хотела. Без цели, без планов продать или выставить, просто потому что рука тянулась к кисти с утра и это было единственным занятием, которое не требовало никаких объяснений.
Позвонила маме, которая жила в Петербурге и всё время немного тревожилась.
— Лена, ты как там?
— Хорошо, мам. Хорошо.
— Не скучно одной?
— Нет. Я рисую.
— Всё рисуешь, — в маминым голосе была привычная нотка, не осуждение, просто удивление. — И что, это нравится?
— Это лучшее, что я делала за последние лет десять.
Пауза.
— Ну и хорошо, — сказала мама. — Папа звонил. Говорит, ты там прижилась.
— Прижилась.
— Надолго?
— Не знаю. Пока нравится.
Мама вздохнула, но не настойчиво.
— Ладно. Звони чаще.
***
Из России приходили новости редко, и Лена не стремилась их искать. Но иногда что-то просачивалось. Отец позвонил в ноябре, как всегда коротко и по делу.
— У тебя всё хорошо?
— Хорошо, пап.
— Деньги есть?
— Есть. Папа, я взрослая.
— Взрослая, — согласился он. — Видел на прошлой неделе Астахова. Он с Сергеем работает на одном складе теперь.
Лена не сразу ответила.
— И как он?
— Похудел. Астахов говорит, что он там грузы считает. Работа тяжёлая, смены длинные.
— Ты мне зачем это рассказываешь?
— Просто рассказываю. Хочешь, не слушай.
— Слушаю, — сказала она. — Папа, он сам выбрал.
— Я знаю.
Помолчали.
— Ты рисуешь? — спросил отец.
— Рисую.
— Покажешь, когда приедешь?
— Покажу. Только когда приеду.
Он засмеялся. Коротко, по-своему.
— Хорошо. Берегись там.
— И ты.
***
В декабре она познакомилась с Пабло. Не романтично, просто он был братом Монсеррат, приехал к сестре на рождественские праздники. Высокий, немного рассеянный архитектор из Мадрида, который постоянно что-то набрасывал в записную книжку и терял собственные очки.
Они разговаривали долго в первый же вечер. Он говорил по-английски хорошо, и это было облегчением, потому что объясняться жестами про архитектуру и живопись сложновато. Он рассказывал про старые каталонские дома, про то, как город растёт из камня и памяти, она рассказывала про Москву и про то, как там зимой, когда всё в снегу и воздух такой холодный, что перехватывает дыхание.
— Ты скучаешь по Москве? — спросил он.
Лена подумала.
— По отдельным вещам. По запаху снега. По маме. По папе. По подруге.
— Но не вернёшься скоро?
— Не знаю. Пока нет.
Он кивнул. Не спрашивал почему, это было приятно. Люди, которые не требуют объяснений там, где они не нужны, встречаются редко.
Они ещё несколько раз пили кофе вместе за те две недели, пока он был в городе. Говорили о разном. Лена показывала ему свои акварели, он смотрел внимательно, без снисхождения, как человек, который понимает что-то о пространстве и форме.
— Вот это, — он показал на один из листов, городской рынок ранним утром, — это очень хорошо. Здесь есть воздух.
— Ты разбираешься в живописи?
— Немного. Архитектура рядом.
Когда он уезжал, оставил ей карточку. Просто так, сказал: «Если будешь в Мадриде».
Лена положила карточку на подоконник рядом с банкой с кистями. Смотрела на неё иногда. Не планировала ничего, просто смотрела.
***
На Новый год она была одна. Монсеррат уехала к детям в Барселону, городок опустел, улицы стали тихими. Лена купила бутылку шипучего вина, немного сыра и оливок, зажгла свечи и встретила год одна, за столом у большого окна.
Было тихо. Не грустно, именно тихо. Как бывает тишина, когда всё лишнее ушло и осталось только то, что есть.
Она думала о том, как год назад, ровно в эту ночь, они с Сергеем сидели в ресторане с друзьями, и всё было как обычно, тосты, смех, разговоры. И она тогда тоже чувствовала эту пустоту. Привычную, фоновую, как шум в ушах, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать. Пока он не исчезает. И тогда понимаешь, насколько тихо может быть.
Полночь пришла, где-то вдали захлопали хлопушки, зазвенели колокола старой церкви. Лена налила в бокал вина, посмотрела в окно на звёздное небо и сказала тихо, вслух, сама себе:
— С новым годом.
Никто не ответил. Но это было нормально.
***
В феврале написала Ира. Длинное сообщение, как она всегда писала, с подробностями и отступлениями.
«Лен, привет. Тут новости местные. Катя от Сергея ушла, забрала ребёнка и уехала к тому самому, от кого ребёнок. Сергей теперь совсем один в той своей Выхино. Видела его случайно в супермаркете на прошлой неделе. Очень постарел. Смотрит как-то в себя. Мне его даже немного жалко стало, хотя я понимаю, что не надо. Ты как? Рисуешь? Скоро приедешь?»
Лена прочитала, закрыла телефон. Потом открыла снова и написала в ответ:
«Ир, привет. Рисую. Скоро не приеду, буду ещё здесь. Про Сергея спасибо, что написала. Жалко его? Не знаю. Когда человек делает выбор, он получает то, что за этим выбором стоит. Иногда это хорошо. Иногда нет. Это не жестокость, это просто как работает. Скучаю по тебе. Целую.»
Потом взяла кисть и пошла рисовать.
Она работала над большой акварелью, вид с террасы Монсеррат на старые крыши и море вдали. Море отсюда было не близко, только полоска на горизонте, но она всегда там присутствовала, как напоминание о том, что мир большой и он весь открыт.
Монсеррат зашла попить кофе, посмотрела на работу и сказала что-то по-испански. Лена разобрала только «май биен» и «луз», свет, значит. Это было приятно.
— Грациас, — сказала Лена.
— Де нада, — Монсеррат улыбнулась и пошла на кухню.
***
Весной несколько её работ взяла небольшая галерея в соседнем городе. Это устроила Монсеррат, которая знала хозяйку галереи и показала ей фотографии. Лена не ждала ничего, просто отдала работы, сходила на открытие, постояла немного в стороне, наблюдала, как люди смотрят на её картины.
Была продана одна акварель. Лена потом узнала, что её купил пожилой врач из соседней деревни. Монсеррат сказала, что он часто покупает в этой галерее, что у него хороший вкус.
Деньги были небольшие. Но дело было не в деньгах. Дело было в том, что кто-то захотел унести её работу к себе домой. Повесить на стену. Смотреть на неё каждый день. Это было что-то совсем другое, чем любые слова о том, что она хорошо рисует.
Она позвонила отцу.
— Пап, я продала картину.
Пауза.
— Правда?
— Правда. Немного денег, но всё равно.
— Лена. — В его голосе было что-то такое, что она не сразу разобрала. Потом поняла, что это гордость. Просто он не умел её выражать обычным способом. — Я рад.
— Я тоже, — сказала она и засмеялась. — Пап, я в порядке. Я очень в порядке.
— Вижу.
— Откуда видишь, я же в Испании.
— Слышу по голосу. Ты давно так не разговаривала.
Она помолчала.
— Давно, — согласилась она.
***
Пабло написал в апреле. Короткое сообщение, что будет проездом в их городке в конце месяца, если она не против, можно было бы выпить кофе.
Она написала в ответ, что не против.
Они провели вечер в маленьком баре у площади. Он рассказывал про проект, над которым работал, реставрация старого театра в Мадриде. Она рассказывала про галерею и про картину, которую купил врач.
— Ты счастлива здесь? — спросил он в какой-то момент. Просто так, без интонации, это был чистый вопрос.
Лена подумала. Не долго.
— Я не знаю, счастлива ли. Но мне хорошо. Это, наверное, важнее.
— Да, — согласился он. — Это важнее.
Они ещё немного помолчали. Хорошим молчанием, без неловкости.
— Ты думаешь о Мадриде? — спросил он потом.
— Думаю иногда. Ты давно предлагал заехать.
— Предложение в силе.
Лена посмотрела на него. На его руки с записной книжкой, на очки, которые он снял и забыл на столе, на то, как он смотрит на неё, без спешки, без ожидания.
— Я подумаю, — сказала она.
Это была правда. Она думала.
***
Май пришёл тёплый и ароматный. Городок расцвёл, на рынке появились ранние персики, Монсеррат высадила на террасе герань красного цвета. Лена рисовала теперь маслом больше, чем акварелью. Что-то в этой технике, в её медленности и плотности, соответствовало тому, что она сейчас чувствовала. Никуда не торопясь, слой за слоем.
Ира снова написала. На этот раз коротко.
«Лен, Сергей звонил. Не знаю зачем говорю тебе, просто. Спрашивал про тебя. Я ничего не сказала особенного. Только что ты в порядке. Ты не против?»
Лена написала: «Нет, не против. Спасибо.»
Подумала и добавила: «Он в порядке?»
Ира ответила: «Не знаю. Не очень, по-моему.»
Лена закрыла телефон. Встала, подошла к окну. Городок жил своей жизнью, на площади смеялись дети, где-то кто-то нёс авоську с хлебом, кошка спала на ступеньках соседнего дома.
Она думала о Сергее. Не долго, но думала. О том, что он сейчас один в Выхино, на той самой маленькой квартире с низкими потолками. Что идёт на склад считать грузы в длинную смену. Что оглядывается, наверное, иногда назад и думает о том, как оно всё получилось.
Это не было злорадством. И жалостью не было тоже. Это было что-то похожее на понимание. На то самое знание, которое приходит, когда история уже закончилась и ты можешь смотреть на неё со стороны. Два человека прожили десять лет рядом. Один из них делал выборы, которые привели его сюда. Другой, то есть она, делала выборы, которые привели её туда. Вот и всё.
Нет простых ответов на вопрос, как начать жизнь заново после развода, нет инструкций с пунктами и подпунктами, нет советов психолога, которые работают одинаково для всех. Есть только момент, когда перестаёшь смотреть назад и начинаешь смотреть туда, куда идёшь. И тогда становится немного легче дышать.
***
В июне она поехала в Мадрид. На неделю. Пабло показывал ей театр, который реставрировал, и это было неожиданно интересно. Не потому что она разбиралась в архитектуре, а потому что он рассказывал о старых зданиях как о живых существах, у которых есть своя история и своя память, и надо просто не сломать это, а помочь.
Они много ходили пешком. Пили кофе в маленьких барах. Один раз она потерялась в старом квартале, звонила ему, и он смеялся и объяснял по телефону, куда идти, и она тоже смеялась. Потом нашла его у фонтана на площади, где он стоял с двумя стаканами кофе и очками на лбу.
— Нашла?
— Нашла.
Они стояли у фонтана и пили кофе. Никуда не торопясь.
Лена думала о том, что не знает, что будет дальше. С ним, с собой, с этой историей. Может, ничего. Может, что-то. Жизнь не раскладывается по полочкам заранее, и это было раньше источником тревоги, а сейчас почему-то нет.
Было только вот это. Мадрид в июне. Кофе. Фонтан. Человек рядом. И где-то там, в маленьком каталонском городке, студия с большими окнами и холст, на котором ещё много незаполненного места.
***
Она возвращалась из Мадрида поездом. За окном мелькали поля и старые деревни, небо было синим и широким, таким, какого в Москве почти не видно, потому что там горизонт закрывают дома.
Достала телефон. Открыла диктофон. Иногда она наговаривала себе что-то, заметки, мысли, то, что потом становилось основой для чего-то нарисованного или просто оставалось записью для себя.
Нажала запись и сказала тихо:
— Лена, тебе сорок два года. Ты в Испании. Ты рисуешь. Ты только что провела неделю в Мадриде. Ты сидишь в поезде и смотришь на поля. Ты в порядке.
Остановилась.
— Ты не знаешь, что будет. Может, будет хорошо. Может, будет по-другому. Но вот прямо сейчас, вот в эту минуту, ты в порядке. И этого, наверное, достаточно.
Нажала стоп. Убрала телефон. Посмотрела в окно.
Поезд шёл вперёд. Поля сменялись горами, горы, снова полями. Небо оставалось синим и широким. За окном было много всего, и всё это было живым.
Она не думала о Сергее. Не думала об Антонове и документах. Не думала о том, как пережить измену мужа, потому что это было уже пережито, стало частью прошлого, стало опытом, который лежит где-то на дне, не болит, просто есть.
Она думала о холсте, который ждал её в студии. О том, что хочет попробовать написать вот это небо, вот эти горы, эту синеву. О том, получится или нет, и что если не получится с первого раза, можно попробовать со второго.
Это был обычный июньский день. Ничего особенного. Просто поезд, поля и небо.
Просто жизнь, которая шла дальше.
***
Потом, много позже, одна из её каталонских акварелей попала в небольшую групповую выставку. Ничего большого, местная галерея, десяток художников, но статья в региональной газете была, и Монсеррат вырезала её и повесила на кухне. Лена сфотографировала и отправила отцу.
Он написал в ответ коротко, как всегда: «Молодец».
Этих двух слов было достаточно.
Ира прислала длинное поздравление со многими восклицательными знаками, в конце добавила: «Лен, ты счастлива? Только честно».
Лена долго думала над ответом. Потом написала:
— Знаешь, Ир, я сейчас не могу ответить на вопрос про счастье, потому что я не уверена, что это правильное слово. Счастье, оно же как горизонт. Идёшь к нему, а он отодвигается. Я сейчас живу. Полностью. Это, может, лучше.
Ира написала: «Ладно, тогда я за тебя рада. Это точно».
Лена положила телефон. Взяла кисть.
За окном студии был вечер, небо розовело над крышами, где-то звонили колокола. Кошка, рыжая и наглая, которая приходила к ней каждое утро, сидела на подоконнике и смотрела вниз на улицу с видом человека, у которого всё под контролем.
— Умница, — сказала ей Лена.
Кошка не отреагировала.
Лена посмотрела на холст, потом в окно, потом снова на холст. Набрала на кисть немного розового, того самого оттенка, что был сейчас на небе, и сделала первый мазок.
Где-то в Москве, в маленькой квартире в Выхино, с низкими потолками и чужим запахом, Сергей, наверное, возвращался со смены. Или уже пришёл, сидел с телефоном в руках, смотрел в стену. Думал о чём-то своём. О том, что было. О том, как оно получилось. Этот путь, он у каждого свой, и каждый идёт по нему сам, с теми выборами, которые сделал.
Она не желала ему зла. Это была правда, не красивая поза, а просто правда. Его жизнь была его жизнью. Её жизнь была её.
И её жизнь была вот здесь. В этой розовой краске, в этом вечернем небе, в этой рыжей кошке на подоконнике, в записной книжке с мадридским номером телефона, в акварели в чужом доме у незнакомого врача, который повесил её на стену и смотрит на неё каждое утро.
Этого было много. Этого было достаточно.
Кисть шла по холсту, небо за окном темнело, колокола замолчали, кошка наконец спрыгнула с подоконника и ушла по своим делам.
Лена рисовала.
