– Я не могу так больше, Андрей Петрович. Я не могу.
Ольга сидела на краю чужой постели, в чужой квартире, накинув на плечи простыню. Ее голос дрожал, слова едва пробивались сквозь комок в горле. Андрей Петрович стоял у окна, повернувшись к ней спиной, и молчал.
– Владимир лежит там, в трех километрах отсюда, с капельницами, а я… я здесь. С вами.
Он обернулся. Лицо усталое, помятое. Седина на висках, глубокие морщины у глаз. Сорок восемь лет, из них двадцать в медицине. Он видел многое, но сейчас смотрел на нее так, будто сам не понимал, как это произошло.
– Ольга Михайловна, вы сами…
– Я знаю! – она перебила его резко, зло. – Я сама. Я сама пришла сюда. Я сама позволила. Но это не делает мне легче, понимаете?
Она закрыла лицо руками. Плечи задрожали. Андрей Петрович сделал шаг к ней, потом остановился, не зная, как быть.
Все началось три недели назад.
Владимир упал прямо на кухне, держась за грудь. Ольга вызвала скорую, билась в истерике, пока врачи увозили его на носилках. Обширный инфаркт, сказали. Критическое состояние. Она металась по коридорам больницы, не находя себе места, звонила детям. Сын живет в Новосибирске, дочь в Казани. Приехать не могут сразу, работа, дети. «Мам, держись, мы переведем денег на лечение». Она бросила трубку и заплакала в углу коридора, у окна с решеткой.
Андрей Петрович появился на второй день. Высокий, сутулый, в белом халате. Он зашел в комнату ожидания, где Ольга сидела с красными глазами, и заговорил спокойно, по делу.
– Вы жена Владимира Сергеевича?
Она кивнула, вцепившись в край сумки.
– Я Андрей Петрович Самойлов, кардиолог. Ваш муж у меня. Состояние стабилизировалось, но рано говорить о прогнозах. Будем бороться.
Ольга смотрела на него, пытаясь уловить хоть каплю надежды в его словах. Он говорил четко, без лишних эмоций, но в глазах было что-то человеческое, теплое. Не просто профессиональная отстраненность.
– Он выживет? – прошептала она.
Андрей Петрович помолчал, потом сказал честно:
– Я сделаю все, что в моих силах.
И этого ей почему-то хватило.
Дни слились в один бесконечный кошмар. Ольга приходила в больницу к восьми утра, уходила после полуночи. Сидела в коридоре, ждала разрешения зайти к Владимиру на пять минут. Он лежал бледный, с трубками, подключенный к аппаратам. Она держала его за руку, шептала что-то, но он едва реагировал. Медсестры говорили, что это нормально, что организм восстанавливается.
Андрей Петрович заходил к ней каждый день. Рассказывал, как идут дела, какие назначения, что показывают анализы. Ольга ловила каждое его слово. Он стал для нее единственным проводником в этот страшный мир, где ее муж балансировал на краю.
Однажды вечером, на третьей неделе, когда Ольга в очередной раз сидела в коридоре, уронив голову на руки, он присел рядом.
– Ольга Михайловна, вы не ели сегодня?
Она подняла голову, посмотрела на него мутным взглядом.
– Не помню. Наверное, нет.
– Вы себя убиваете. Так нельзя.
– А как можно? – она усмехнулась горько. – Муж при смерти, дети далеко, я одна. Как мне можно?
Он снял очки, потер уставшие глаза.
– Пойдемте. Я вас угощу кофе. В буфете на первом этаже.
Она хотела отказаться, но слова застряли в горле. Кофе. Обычное человеческое действие. Когда она в последний раз делала что-то обычное?
Они спустились вниз, купили два пластиковых стаканчика, сели за столик у окна. За окном темнело, фонари уже зажглись. Ольга держала стаканчик обеими руками, чувствуя тепло.
– Вы замужем долго? – спросил Андрей Петрович.
– Тридцать пять лет, – ответила она. – Вместе со школы.
– Это редкость сейчас.
– Редкость, – согласилась Ольга. – Но это не значит, что легко.
Он посмотрел на нее внимательно.
– Вы устали. Не только от больницы.
Ольга вздрогнула. Никто не говорил ей таких слов уже много лет. Владимир был хорошим мужем, надежным, но где-то лет десять назад между ними выросла стена. Не злости, не обиды. Просто привычки. Они жили рядом, как соседи по квартире. Работа, дача, внуки по видеосвязи. А вот этого, когда кто-то смотрит и видит, давно не было.
– Я справлюсь, – сказала она, глядя в стакан.
– Я не сомневаюсь. Но иногда справляться в одиночку слишком тяжело.
Они допили кофе молча. Он проводил ее до выхода, попрощался, и Ольга поехала домой на автобусе. В пустую квартиру, где тапки Владимира стояли у двери, а на столе лежала недочитанная газета.
На следующий вечер Андрей Петрович задержал ее у кабинета.
– Ольга Михайловна, у меня смена заканчивается через час. Можно я провожу вас до дома? Вы выглядите совсем измученной.
Она хотела отказаться. Но что-то внутри, какая-то усталая, забытая часть ее души, сказала «да».
Они вышли из больницы вместе. Он вел старенький автомобиль «Рута», синий, потертый. Сели, поехали. Ольга молчала, смотрела в окно. Город проплывал мимо, огни, люди, жизнь. А она будто застряла в каком-то коридоре между жизнью и смертью.
– Вы живете далеко? – спросил он.
– На Заречной, двадцать минут отсюда.
Он кивнул. Они ехали молча. Потом он вдруг сказал:
– Знаете, я иногда думаю, что труднее всего не самому пациенту, а тем, кто ждет. Пациент борется, лечится, а близкие просто ждут. И это выматывает сильнее любой болезни.
Ольга повернулась к нему.
– У вас есть семья?
– Была, – коротко ответил он. – Жена ушла пять лет назад. Не выдержала моих дежурств и вечной усталости. Детей нет.
– Вы один.
– Я один, – подтвердил он. – Привык.
Они подъехали к ее дому. Ольга собралась выходить, но он вдруг сказал:
– Хотите зайти ко мне? Выпить чаю, отвлечься хоть на час. Я живу недалеко.
Она застыла, глядя на него. В его глазах не было ничего двусмысленного. Просто усталость, одиночество и желание не быть одному. Как и у нее.
– Я не знаю, – прошептала Ольга. – Это неправильно.
– Я просто предлагаю чай, – мягко сказал он.
И она согласилась. Потому что измена замужней женщины начинается не с постели. Она начинается с согласия на чай.
Его квартира была маленькой, двухкомнатной, на пятом этаже хрущевки. Чисто, но аскетично. Книги, медицинские журналы, кухня с минимумом посуды. Он поставил чайник, достал печенье.
– Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.
Ольга села на диван, оглядываясь. Здесь пахло одиночеством. Таким же, как у нее дома.
Они пили чай, разговаривали. О жизни, о работе, о том, как все сложно. Андрей Петрович рассказывал о больнице, о пациентах, которых спасал и которых не смог спасти. Ольга слушала, и ей становилось легче. Она не думала о Владимире, не думала о больнице. Она просто сидела и разговаривала с мужчиной, который слушал ее.
– Вы знаете, – сказала она вдруг, – я последние годы чувствую себя невидимкой. Дома, на работе, везде. Будто я просто функция. Жена, мать, бухгалтер. А Ольги нет.
Он посмотрол на нее долго, потом сказал тихо:
– Я вижу вас, Ольга Михайловна.
И что-то внутри нее оборвалось.
Она не помнила, кто первый потянулся. Может, он. Может, она. Но через секунду они целовались, неловко, отчаянно. Его руки на ее плечах, ее пальцы в его волосах. Это было неправильно, страшно, но так нужно. Она чувствовала себя живой впервые за много лет.
Они переместились в спальню. Ольга думала о Владимире, о том, что он лежит в больнице с капельницами, и от этого становилось еще больнее и еще страшнее. Но она не могла остановиться. Одиночество женщины, которое копилось годами, прорвалось наружу.
Потом они лежали рядом, не касаясь друг друга. Ольга смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам текут слезы.
– Что я наделала, – прошептала она.
Андрей Петрович молчал. Потом сказал:
– Вы человек. Вы устали. Это не делает вас плохой.
– Делает, – ответила она. – Я изменила мужу, когда он при смерти. Какая я после этого жена?
Он повернулся к ней, коснулся ее руки.
– Ольга, вы не железная. Вы имеете право на слабость.
Но она не слушала. Она оделась, ушла, не попрощавшись.
Наутро Ольга снова была в больнице. Сидела у палаты Владимира, держала его за руку. Он был чуть лучше, открывал глаза, узнавал ее. Медсестра сказала, что кризис миновал.
– Оля, – прохрипел Владимир. – Ты здесь.
– Я здесь, Володя. Всегда здесь.
Он слабо улыбнулся, закрыл глаза. Ольга смотрела на его лицо и чувствовала, как внутри все сжимается от чувства вины. Отношения с лечащим врачом мужа. Как она могла?
Андрей Петрович появился через час. Зашел в палату, проверил показатели, сделал назначения. Вел себя профессионально, отстраненно. Будто ничего не было.
– Владимир Сергеевич идет на поправку, – сказал он Ольге. – Через неделю переведем в обычную палату.
– Спасибо, – едва слышно ответила она, не глядя на него.
Он кивнул, вышел. Ольга осталась одна со своими мыслями.
Она избегала его неделю. Приходила, когда его не было на дежурстве, узнавала новости у других врачей. Но однажды вечером он поймал ее в коридоре.
– Ольга Михайловна, нам нужно поговорить.
– Не о чем говорить.
– О чем. Вы избегаете меня, а я лечу вашего мужа. Это неправильно.
Она обернулась, посмотрела на него.
– Что вы хотите услышать? Что я не жалею? Жалею. Что это была ошибка? Была. Что я ужасная жена? Я ужасная жена.
– Вы не ужасная, – сказал он твердо. – Вы живая. И вы прошли через ад.
– Это не оправдание для измены, – ответила Ольга.
– Может, и нет. Но я не жалею, – сказал он тихо.
Она вздрогнула.
– Не надо.
– Почему? Потому что это усложняет? Ольга, мы оба взрослые люди. Мы оба одиноки. Мы оба устали. То, что случилось, случилось. И я не хочу делать вид, что это ничего не значило.
– Но это ничего не значит! – выкрикнула она. – Это была минутная слабость. Эмоциональная измена. Кризис в браке, если хотите. Но не больше.
Он посмотрел на нее долго, потом кивнул.
– Хорошо. Как скажете.
И ушел.
Владимиру становилось лучше. Через две недели его перевели в обычную палату, разрешили больше времени с родными. Ольга проводила с ним дни напролет. Они говорили о доме, о детях, о планах. Владимир держал ее за руку, благодарил, что она рядом.
– Я думал, что умру, – сказал он однажды. – И последняя мысль была о тебе. Что ты останешься одна.
Ольга смотрела на него, и сердце разрывалось. Она хотела признаться, выплеснуть все, сказать правду. Но не могла. Это убило бы его. Измена, когда муж в больнице, самое страшное предательство.
– Я не одна, – прошептала она. – Ты со мной.
Он улыбнулся, закрыл глаза.
Выписка назначена через три дня. Ольга приводила в порядок дом, готовилась встречать Владимира. Покупала лекарства, в том числе новый препарат «Кардиолайф», который прописал Андрей Петрович. Она старалась не думать о том вечере, но мысли возвращались снова и снова.
В последний день перед выпиской Андрей Петрович вызвал ее в кабинет.
– Ольга Михайловна, присаживайтесь.
Она села, сжимая сумку.
– Я хотел обсудить дальнейшее лечение Владимира Сергеевича. Вот список препаратов, режим дня, диета. Все подробно расписано.
Он протянул ей папку. Ольга взяла, кивнула.
– Спасибо. За все.
– Не за что. Это моя работа.
Повисла пауза. Ольга встала, собралась уходить.
– Ольга, – он вдруг окликнул ее.
Она обернулась.
– Если вам нужно будет поговорить… я всегда на связи.
Она посмотрела на него. В его глазах было что-то невысказанное. Он не просто врач. Он мужчина, который видел ее настоящую, слабую, живую. И это пугало больше всего.
– Мне не нужно, – сказала она. – Больше никогда.
И вышла.
Но через неделю, когда Владимир уже был дома, лежал на диване, смотрел телевизор, Ольга поймала себя на том, что смотрит на телефон. В ее контактах было его имя. Андрей Петрович Самойлов.
Она могла написать. Могла позвонить. Могла снова почувствовать себя живой, нужной, видимой.
Но она не написала.
Пока.
Прошел месяц. Владимир восстанавливался, становился крепче. Ольга ухаживала за ним, готовила по диете, давала лекарства. Они смотрели фильмы, гуляли во дворе. Все было как раньше. Но внутри Ольги что-то изменилось.
Она чувствовала себя чужой в собственной жизни. Будто надела маску покорной жены, а под ней кто-то другой. Женщина, которая изменила. Женщина, которая предала. Женщина, которая почувствовала, что значит быть желанной.
Однажды вечером, когда Владимир уснул, Ольга взяла телефон. Набрала сообщение: «Как дела?»
Палец завис над кнопкой «отправить».
Она думала о муже, о своей вине, о том, что правильно. Но думала и о том вечере, о глазах Андрея Петровича, о его словах: «Я вижу вас».
И нажала «удалить».
Но через минуту набрала снова.
Они встретились через два дня. В той же квартире, на том же диване. Ольга пришла, зная, что это неправильно. Зная, что это измена. Но она пришла.
Андрей Петрович открыл дверь, посмотрел на нее.
– Ты пришла.
– Я пришла.
Они стояли на пороге, глядя друг на друга. Потом он отступил, пропуская ее внутрь.
И снова случилось то, что случилось в первый раз. Близость, тепло, чувство, что ты нужна. Но потом снова вина, стыд, слезы.
Теперь они лежали на кровати, и Ольга плакала. Вот откуда началась та сцена, с которой открывается эта история.
– Я не могу так больше, Андрей Петрович. Я не могу.
Он стоял у окна, не зная, что сказать.
– Владимир лежал там, в трех километрах, с капельницами, а я… я здесь. С вами. И теперь он дома, живой, а я снова здесь. Что это значит?
Андрей Петрович повернулся, подошел, сел рядом.
– Это значит, что ты человек. Что ты устала быть только женой. Что ты хочешь быть собой.
– Но какой ценой? – она посмотрела на него сквозь слезы. – Ценой предательства? Ценой лжи?
Он взял ее руку.
– Я не знаю, Ольга. Я не знаю, что правильно. Но я знаю, что когда ты рядом, я чувствую себя живым. Первый раз за много лет.
Она вырвала руку.
– Это не про тебя. Это про меня. Про мой выбор. Про мою совесть.
– Тогда выбирай, – сказал он. – Я не держу тебя. Ты можешь уйти и больше не возвращаться. Или остаться и принять, что жизнь сложнее, чем правильно и неправильно.
Ольга встала, начала одеваться. Руки дрожали, застежки не слушались.
– Я не знаю, – прошептала она. – Я правда не знаю.
Он не останавливал ее. Просто стоял и смотрел.
Ольга оделась, взяла сумку. Подошла к двери, замерла.
– Андрей Петрович…
– Да?
Она обернулась. Он стоял посреди комнаты, усталый, одинокий, такой же потерянный, как она.
– Если я уйду сейчас… не пиши мне. Не звони. Пожалуйста.
Он кивнул.
– Хорошо.
Она открыла дверь, шагнула на лестницу. Остановилась.
– А если я останусь… что тогда?
Долгая пауза. Потом его голос, тихий, почти шепот:
– Тогда мы разберемся. Как-нибудь.
Ольга стояла на пороге, держась за ручку двери. Одна нога в квартире, другая в коридоре. Как ее жизнь сейчас. Между двумя мирами, двумя выборами.
Она медленно обернулась и посмотрела на него.
– Я боюсь, – сказала она.
– Я тоже, – ответил он.
Ольга сделала шаг назад. В квартиру. И закрыла дверь.
