Светлана вытерла руки о фартук и посмотрела на Нину Павловну, которая сидела за столом и помешивала остывший чай ложкой. Ложка стучала о край кружки мерно, почти раздражающе.
– Нина Павловна, я хочу, чтобы мы сразу договорились об одном важном моменте, – сказала Светлана, стараясь говорить спокойно. – Мы делаем ремонт, покупаем мебель, технику. Диван, стиральную машину, холодильник новый. Детский бассейн вот хотим поставить во дворе, качели для Кати и Миши. Все это наше, понимаете? Когда мы купим свою квартиру или построим дом, мы все это заберем.
Нина Павловна перестала мешать чай. Подняла глаза. В них не было ни обиды, ни понимания, только какая–то привычная усталость.
– Да кому нужно ваше барахло, живите пока, – сказала она и снова опустила взгляд в кружку. – Дом старый, хоть будет кому порадоваться.
– Мам, это важно, – вмешался Андрей. Он стоял у окна, смотрел во двор, где сквозь мутные стекла виднелся заросший палисадник. – Мы вкладываем свои деньги, и немалые. Даже кредит берем. Это не значит, что мы тебя бросаем или что–то такое. Просто вещи останутся нашими.
– Да слышу я, слышу. – Нина Павловна махнула рукой. – Делайте как хотите. Мне бы только крыша не текла к зиме.
Светлана переглянулась с Андреем. Он чуть пожал плечами, как делал всегда, когда не знал, можно ли считать вопрос закрытым. Светлана не была уверена. Что–то в этом «да кому нужно ваше барахло» не давало покоя. Не злость. Просто ощущение, что слова ушли в воздух, не долетев.
Но она промолчала. Налила себе чаю. Позвала Катю с улицы.
***
Разговор о ремонте они начали еще зимой, в феврале, когда сидели на кухне своей съемной двушки и смотрели на цифры в телефоне. Цифры не радовали. Катьке шесть, Мишке три, садик, кружки, съемное жилье, которое с каждым годом дорожало, а хозяйка намекала на повышение аренды. Своей квартиры нет. До своей квартиры в городе при нынешних ценах, казалось, как до луны.
– Слушай, – сказал тогда Андрей, глядя в окно на февральскую темноту, – а может, пока поживем у матери? Ремонт сделаем, там нормально будет. Детям воздух, огород, она не одна. И деньги копить начнем наконец.
Светлана долго молчала. Потом спросила:
– Ты серьезно?
– Серьезно. Дом большой. Три комнаты. Мы ей и так бы помогли с ремонтом, а тут хоть польза взаимная.
Светлана представила этот дом. Она видела его пару раз, когда ездили на праздники. Низкие потолки, окна с деревянными рамами, которые зимой покрывались льдом изнутри. Полы скрипели так, что ночью не встать, не разбудив всю деревню. Печка. Удобства на улице. Добротный когда–то дом, но это было когда–то.
– Это серьезные деньги, Андрей, – сказала она. – Ремонт там не косметический нужен. Там все менять надо.
– Я знаю. Но мы бы взяли кредит. Вложили. И жили бы три–четыре года пока своего не построим или не купим. Зато без аренды.
Она снова молчала. Считала в уме. Потом сказала:
– Хорошо. Но с одним условием. Все, что мы туда покупаем, это наше. Мебель, техника, все детское. Мы должны это четко оговорить с Ниной Павловной. И с Ириной.
– При чем тут Ирина?
– При том, что она живет в двух кварталах и считает материн дом своим вторым домом. Ты же знаешь.
Андрей поморщился. Он знал.
Ирина, старшая сестра Андрея, жила в том же поселке с мужем Петровичем и двумя детьми. Она была из тех людей, которые умеют быть везде и всюду, при этом ни за что не платить и ни в чем себя не винить. Не из злого умысла, нет. Просто так сложилось, что в их семье одни вкладывали, а другие пользовались, и это считалось само собой разумеющимся.
– Поговорю с ней, – сказал Андрей.
– Мы поговорим вместе, – поправила Светлана.
***
Разговор с Ириной состоялся в марте, когда они приехали на дачу смотреть фронт работ. Ирина пришла сама, без приглашения, с банкой соленых огурцов и видом человека, у которого всегда все под контролем.
– О, ремонт затеяли! – сказала она с порога, оглядывая комнаты хозяйским взглядом. – Давно пора. Мать тут совсем в развалюхе сидит. Молодцы, что взялись.
– Ир, – начал Андрей, – мы хотели поговорить. Мы вкладываем серьезные деньги. Кредит берем. Если хочешь, можем скинуться…
Ирина засмеялась. Не обидно, просто как смеются над чем–то очевидным.
– Андрюш, ну вы же для своих детей стараетесь. Вам удобно, вы и вкладываете. Мне это не нужно, у меня свой дом. Зачем мне в чужой вкладываться?
– Это не чужой, – сказала Светлана. – Это мамин дом.
– Ну вот именно, мамин. Вот мама пусть и решает.
Светлана почувствовала, как что–то в ней слегка сжалось. Не злость еще. Предчувствие злости.
– Ирина, я хочу сразу сказать одну вещь, – произнесла она ровно. – Мы покупаем мебель, технику, детские вещи. Это наше имущество. Когда мы отсюда уедем, мы его заберем.
Ирина посмотрела на нее с легким недоумением, как смотрят на человека, который говорит что–то странное, но вслух обижаться не хочет.
– Ну конечно, – сказала она. – Ваше и забирайте. Кто спорит–то?
И пошла на кухню к матери пить чай.
Светлана смотрела ей вслед и думала: никто не спорит. Пока никто не спорит.
***
Ремонт занял почти все лето и добрую часть осени. Андрей брал отпуск, приезжал на выходные, нанимали бригаду. Светлана с детьми перебралась на дачу в июне, сразу как Катьку выписали из садика на лето.
Она помнила, как въехали в дом с новыми окнами, со свежей штукатуркой, со скрипящими пока еще, но чистыми полами. Помнила запах краски и новых обоев. Как Катька пробежала по всем комнатам и закричала: «Мама, тут красиво!». Как Миша сел посреди кухни и начал методично колотить ложкой по новому линолеуму.
Нина Павловна ходила по дому тихо, трогала рукой новые подоконники, заглядывала в ванную, где теперь был нормальный душ и горячая вода.
– Хорошо сделали, – говорила она. – Хорошо. Вот и поживете тут. Детям хорошо будет.
Светлана возила в новый дом вещи постепенно. Диван из магазина, который они взяли в кредит вместе с остальным. Стиральную машину, потому что стирать в ванночке с двумя детьми это испытание. Кресло для кормления, которое уже не нужно было по назначению, но удобное. Кухонный стол с шестью стульями. Детский бассейн, большой, надувной, который накачали и установили под яблоней. Качели с горкой.
Миша называл бассейн «мое море». Катька каждое утро требовала налить воду и прогреть на солнце. Нина Павловна сидела в плетеном кресле у крыльца и смотрела на внуков с таким видом, с каким смотрят на что–то очень хорошее, что уже почти забыл, что бывает.
В июле появилась Ирина.
***
Она пришла в субботу, со своими детьми, с мужем Петровичем, который был человеком тихим, незаметным, умевшим в любой компании оказаться рядом с едой и подальше от разговоров о деньгах.
– О, бассейн! – закричали Иринины дети и бросились к воде, не спрашивая.
Светлана смотрела, как они прыгают в бассейн, который она накачивала утром, в воду, которую она нагревала с восьми часов под солнцем. Ничего не сказала.
– Свет, ты не против? – крикнула Ирина из–за стола, где уже располагалась с чашкой, явно взятой из новой кухонной посуды. – Жара такая, пусть поплещутся.
– Пусть, – сказала Светлана.
Петрович разжег мангал. Никто не спросил, можно ли. Он просто взял угли из сарая, которые Андрей покупал на прошлой неделе, и разжег. Потом сходил в погреб, принес квас.
– Андрюха, ты квас–то где нашел? – крикнул он.
– Мое, – ответил Андрей. – Угощайся.
Светлана в этот момент резала огурцы на кухне и старалась думать о чем–нибудь нейтральном. Например, о том, что Миша сегодня хорошо поел. Или о том, что завтра надо полить помидоры.
Вечером, когда Ирина с семьей ушли, оставив после себя гору немытой посуды и пустые угольные пакеты, Светлана сидела на крыльце и молчала. Андрей вышел следом.
– Как ты? – спросил он.
– Нормально.
Он сел рядом. Тоже помолчал.
– Ир такая, – сказал наконец. – Она не со зла. Просто не думает.
– Я знаю, что не со зла, – ответила Светлана. – Именно поэтому она никогда не изменится.
***
Так прошло первое лето. Потом второе. Ирина приходила часто, всегда «к матери», всегда с детьми, всегда в тот момент, когда что–то было приготовлено или нажарено. Она умела появляться к готовому столу с точностью, которую впору было бы назвать талантом.
Однажды в конце второго лета Светлана все–таки не выдержала. Не по большому поводу. Просто пришел счет за электричество, а генератор снова требовал бензина, и она подсчитала, что за этот месяц на хозяйство ушло на три тысячи больше, чем обычно. Именно в те выходные, когда Ирина была каждый день.
– Ир, слушай, – сказала она, стараясь говорить легко, – у нас тут коммуналка выросла. Может, скинетесь немного? Хотя бы бензин для генератора. Вы же тут тоже пользуетесь.
Ирина посмотрела на нее с такой смесью изумления и обиды, что Светлана на секунду усомнилась, правильно ли она вообще сформулировала вопрос.
– Светлана, – произнесла Ирина тоном человека, которого незаслуженно обидели, – это мамин дом. Моя мать тут живет. Ты хочешь сказать, что я не могу прийти к матери?
– Я ничего такого не говорю.
– Ну вот и хорошо. Я же не чужая. Вы что, мне посидеть не дадите с семьей?
– Ир, посидеть дадим. Я про другое.
– Знаешь, Света, – Ирина отвела взгляд в сторону, куда–то за забор, – мне кажется, вы иногда забываете, что это не ваш дом. Это мамин дом. Вы тут как бы в гостях, в каком–то смысле.
Светлана очень хорошо запомнила эту фразу. «В каком–то смысле». Тихая, необидная фраза, за которой стояло то, что словами напрямую не скажешь.
Она не ответила. Пошла к детям.
Вечером, когда Нина Павловна ушла к себе, а дети спали, Светлана рассказала Андрею. Он слушал молча, потом долго смотрел в темноту за окном.
– Она не права, – сказал наконец.
– Я знаю.
– Но скандалить с ней не хочу.
– Я тоже не хочу. Только понимаешь, Андрей… она сказала «вы тут как бы в гостях». Вдумайся в это. Два года. Деньги, кредит, ремонт. Мы тут в гостях.
Он не ответил ничего. Только взял ее за руку.
Иногда Светлане казалось, что Андрей всю жизнь пытался быть хорошим для всех одновременно. Для матери, для сестры, для жены, для детей. Это было невозможно. Но он продолжал пытаться, и она иногда не понимала, восхищаться ли этим или жалеть.
***
Свой дом начали строить на третий год. Участок взяли в пригороде, не очень далеко, около сорока минут езды от дачи Нины Павловны. Деньги копили методично, отказывая себе во всем лишнем. Светлана вышла на подработку, вела онлайн–бухгалтерию для небольших компаний. Андрей брал сверхурочные. Кредит на ремонт дачи уже почти выплатили.
Строились быстро, насколько это вообще возможно. Дом небольшой, но их. Одноэтажный, с верандой, с нормальной планировкой, с детскими комнатами, с кладовкой. Когда штукатурили последнюю стену, Катька, которой уже шел девятый год, сказала серьезно:
– Мама, это теперь наш дом? Настоящий наш?
– Настоящий, – ответила Светлана. – Самый настоящий.
– Нас уже никто не попросит уехать?
Светлана посмотрела на нее. Такая маленькая, и уже понимает что–то такое, что некоторые взрослые не понимают никогда.
– Никто, – сказала она. – Это наше.
Когда пришло время переезда, Светлана несколько дней ходила по комнатам дачи и делала мысленный список. Диван. Стиральная машина. Холодильник, который купили взамен старого пожелтевшего. Кресло. Кухонный стол с тремя из шести стульев, три оставляли для Нины Павловны. Детский бассейн. Качели с горкой. Несколько коробок с посудой, которую они привезли сами.
Старую мебель Нины Павловны никто не трогал. Ее продавленное кресло, ее тумбочка, ее кровать с металлической спинкой. Все на месте. Дом после ремонта выглядел хорошо, полы теплые, окна новые, батареи работают. Нина Павловна не оставалась ни с чем. Она оставалась в отремонтированном доме с теплыми полами и рабочим отоплением.
Светлана пыталась объяснить это себе спокойно, без оправданий. Просто вещи возвращались туда, где им и следовало быть.
***
В пятницу вечером они приехали на нескольких машинах. Андрей позвонил матери заранее, сказал, что приедут, начнут вывозить вещи. Нина Павловна ответила «ладно» и больше ничего.
Разбирали методично. Андрей снял качели, разобрал бассейн. Светлана паковала посуду. Катька помогала складывать свои игрушки в пакеты. Миша путался под ногами и все время терял свою любимую машинку, которую потом нашли под диваном.
Нина Павловна сидела в своем кресле у окна и смотрела. Не плакала. Просто смотрела.
– Мам, ты в порядке? – спросил Андрей, когда проходил мимо.
– В порядке, – сказала она.
Потом, когда диван уже вынесли и в гостиной стало пусто, она все–таки вышла на крыльцо и сказала:
– Андрюша, а мебель–то всю заберете?
– Нет, мам, не всю. Твое кресло, кровать, стол в кухне маленький, это все твое, мы не трогаем. Диван наш был, помнишь, мы покупали.
– Помню, – сказала она тихо. – Помню.
Но в голосе было что–то такое, что Светлана старалась не слышать. Потому что если слышать, то что делать с этим дальше, было непонятно.
Она видела, как Нина Павловна достала телефон.
Через двадцать минут во двор почти вбежала Ирина.
***
Светлана услышала ее раньше, чем увидела. Голос Ирины всегда шел впереди нее.
– Что тут происходит? – кричала Ирина, пока шла от калитки. – Что вы делаете?
Андрей вышел навстречу. Светлана осталась стоять у машины.
– Ир, спокойно. Мы вещи забираем, мы переехали в свой дом.
– Какие вещи? – Ирина обвела двор взглядом. Пустые места там, где стояли качели. Разобранный бассейн, сложенный у забора. Диван в кузове машины. – Вы что, грабители?
– Ира, – начал Андрей.
– Нет, ты объясни мне! Мать зимой на чем сидеть будет? Вы диван забираете!
– Ир, у матери есть ее собственное кресло, никто…
– Кресло! – Ирина почти засмеялась. – Кресло! Ты понимаешь вообще, что вы делаете? Пожилая женщина, одна, вы последнее забираете!
– Ирина, – голос подала Светлана. Он вышел спокойнее, чем она ожидала. – Этот диван мы купили сами. Два с половиной года назад. Мы привезли его сюда на наши деньги, в кредит. Это наша вещь.
Ирина повернулась к ней. В ее взгляде было что–то такое, что Светлана видела уже несколько раз за эти годы, что–то между презрением и искренним непониманием.
– Ты слышишь себя? Ты в чужой семье, в чужом доме, а рассуждаешь, что твое, что не твое.
– Ирина, – произнесла Светлана, – мы три года назад вам обеим объяснили. Тебе и Нине Павловне. Все вещи, которые мы покупаем, это наши вещи. Мы прямо сказали. При Андрее.
– Ничего вы мне не говорили!
– Говорили, Ир, – вставил Андрей. – Ты тогда ответила «ваше и забирайте, кто спорит».
Ирина на секунду замолчала. Потом ее лицо сделалось другим, более твердым.
– Все это теперь семейное, – сказала она. – Вы не имеете права. Мать старая, а вы последнее забираете. Вам не стыдно?
– Мы не забираем последнее, – ответила Светлана. – Мы забираем свое.
– Свое! – Ирина повысила голос. – Вы жили тут три года! Три года мать вас кормила, поила, смотрела за вашими детьми! И теперь вы свое забираете?
– Мы сами готовили еду. Сами покупали продукты. Сами платили за электричество и газ.
– Дом содержали! Мать не одна была!
– Да, – согласилась Светлана. – И именно за это мы и делали ремонт. Вот именно поэтому в этом доме теперь теплые полы, новые окна и нормальное отопление. Пожалуйста, пусть пользуется. Мы ничего из этого не забираем.
Ирина уставилась на нее. Потом снова на диван в кузове.
– Мать рыдает, – сказала она, чуть тише. – Вы не видите разве?
Светлана обернулась. Нина Павловна стояла на крыльце. Не рыдала. Стояла, держась за перила, и смотрела куда–то в сторону.
– Нина Павловна, – сказала Светлана мягко, – мы будем приезжать. Андрей будет привозить продукты. Вы не одни. Просто вещи едут к нам домой.
Нина Павловна кивнула. Молча. Это было, пожалуй, самое тяжелое, эта молчаливая покорность, которую Светлана не знала, как трактовать. Обида? Смирение? Просто усталость?
Ирина стояла рядом и смотрела на брата.
– Это твоя жена тебя довела до этого, – сказала она наконец. – Ты бы сам никогда. Мать забрать нельзя к себе? Или жалко места?
– Ир, мы обсуждали, – ответил Андрей устало. – Мама не хочет переезжать. Она сама говорила.
– Конечно не хочет, куда ей к чужим людям.
Светлана уже не отвечала. Она пошла в дом за последней коробкой. Слышала, как за ее спиной Ирина говорит брату что–то еще, голос снижается, становится сипловатым. Слышала, как Андрей отвечает коротко, без споров.
Когда она вышла с коробкой, Ирина уже стояла у калитки. Обернулась напоследок.
– Живите сами по себе, раз так, – сказала она. – Как хотели.
И ушла.
***
Новый дом встретил их пыльными комнатами и запахом свежего дерева. Катька сразу побежала выбирать комнату, хотя они уже сто раз всё обсудили. Миша потащил машинку в коридор и долго катал её по новому паркету, прислушиваясь к звуку.
Диван поставили в гостиной. Стиральную машину подключили на следующий день. Качели Андрей установил в пятницу, и в субботу с утра дети уже не слезали.
Жизнь начиналась с начала. Как всегда начинается, когда переезжаешь, с хаоса и стопок коробок, с поиска нужной кастрюли среди десяти упакованных, с первого ужина на новой кухне, когда все не там и все не так, но уже твое.
Андрей ездил к матери раз в неделю. Привозил продукты, сидел, пил чай, помогал по мелочи. Нина Павловна принимала его ровно, без холода и без особой теплоты, просто как факт. Не спрашивала про Светлану. Не передавала привет.
Светлана не обижалась. По крайней мере, старалась не обижаться.
– Как она? – спрашивала, когда Андрей возвращался.
– Нормально, – говорил он. – Смотрит сериалы. Ела хорошо.
– Ирина была?
– Не спрашивал.
Она кивала. Не продолжала.
Примерно через месяц после переезда, в воскресенье утром, позвонила Ирина. Светлана увидела имя на экране и почти удивилась.
– Возьми, – передала Андрею.
– Ир, привет, – сказал он.
Светлана убирала посуду в шкаф и слышала только его сторону. «Да… Нет, мы не обиделись… Ир, ну что ты… Не надо так».
Потом он замолчал. Долго слушал. Потом сказал «я передам» и положил.
– Что? – спросила Светлана.
– Зовет на шашлыки. К нам.
– Сюда?
– Сюда.
Светлана медленно поставила тарелку на полку.
– Ты ей объяснил, что мы только переехали и еще не обустроились?
– Да. Она говорит, что поможет.
– Чем она поможет?
Андрей не ответил. Только смотрел на нее с видом человека, который и сам понимает, что происходит, но не знает, что с этим делать.
– Позвони ей обратно, – сказала Светлана. – Скажи, что мы пока не готовы принимать гостей. Вежливо.
Он перезвонил. Говорил мягко, коротко. Светлана слышала из кухни голос Ирины в трубке, не слова, но интонацию, и в интонации уже было что–то нехорошее.
Андрей пришел на кухню с телефоном в руке.
– Она говорит, что мы могли бы жить вместе. Все вместе. Дом большой, говорит, можно маму забрать, и они с Петровичем пристроятся. Помогут по хозяйству.
Светлана остановилась. Посмотрела на мужа.
– Она серьезно?
– Кажется, да.
Светлана думала секунд пять. Потом сказала:
– Андрей, позвони ей сам или дай мне трубку. Нам нужно ответить.
– Я отвечу.
– Хорошо.
Он перезвонил снова. Светлана слышала, как он говорит спокойно, с паузами. «Ир, это нереально… Нет, не потому что не хотим… Ир, нам нужно своё пространство… Нет, не чужие… Ир, подожди…».
Потом он замолчал. Долго. Потом сказал «ладно» и отключился.
Пришел на кухню. Сел на стул. Поставил телефон на стол.
– Что она? – тихо спросила Светлана.
Он помолчал.
– Говорит, что мы разрушили семью. Что мать третий день плачет и говорит, что мы её предали. Говорит, что вещи свои забрали, мать бросили. Ну и всё остальное.
Светлана опустилась напротив. Они молчали. Из детской доносился смех Кати и Миши, там что–то упало, потом оба засмеялись громче.
– Что она сказала в конце? – спросила Светлана.
Андрей потер лоб.
– «Не нужны вы нам больше. Подавитесь своим домом».
За окном был сентябрь, теплый, золотой, такой, какими бывают сентябри раз в несколько лет. Светлана смотрела в окно и думала о том, что Катьке скоро в школу, что надо купить ранец, что на участке еще не убраны ветки после стройки, что Миша начал буквы учить и очень гордится, когда у него выходит «М».
– Андрей, – сказала она наконец.
– Да.
– Ты понимаешь, что мы всё сделали правильно?
Он долго не отвечал.
– Понимаю, – сказал тихо. – Умом понимаю.
– А так?
– А так… – Он снова потер лоб. – Мать всё–таки.
– Да. Мать. – Она накрыла его руку своей. – Ты к ней ездишь. Продукты возишь. Ты не бросил.
– Ирина этого не видит.
– Ирина видит то, что хочет видеть. Это история из жизни, которую многие знают. Когда один делает, другой пользуется, а потом оказывается, что виноват тот, кто делал. Это так устроено в некоторых семьях. Это не наша вина.
Он посмотрел на нее.
– Ты не злишься?
– Злюсь, – призналась она. – Устала и злюсь. Но я не хочу тратить на это силы. У нас дети. У нас дом. Настоящий, понимаешь? Первый раз в жизни настоящий наш дом.
Он кивнул.
Телефон на столе засветился. Пропущенный. Нина Павловна.
Они оба смотрели на экран.
Светлана убрала руку. Встала, пошла к окну. Смотрела на участок, на яблоньку, которую они посадили в прошлые выходные, тонкую, с тремя листьями, которая будет расти здесь долго, дольше, чем они сами будут помнить этот день.
Андрей сидел и смотрел на телефон.
Потом поднял, нажал на вызов.
– Мам, – сказал он. – Да, я здесь. Как ты?
Светлана вышла на веранду.
Воздух был осенний, с запахом прелых листьев и где–то далеко, у соседей, горел костер. Из–за забора слышался смех. Катька что–то кричала Мише, потом послышался звук воды, потом визг.
Светлана вышла за дом. Катька держала шланг и поливала брата, который стоял посреди участка, раскинув руки, и хохотал. Вода блестела на солнце.
– Мама, смотри! – кричала Катька.
– Вижу, – сказала Светлана.
– Он сам попросил! Ему жарко!
– Ему жарко, – повторила Светлана серьезно. – Поливай.
Она стояла и смотрела на детей. На мокрого Мишу, на серьезную Катьку с шлангом, на желтеющие листья яблони. Думала о том, как сложно устроена жизнь с родственниками. Как легко запутаться в том, что общее, а что нет. Как люди годами копят обиды на тему «когда родственники считают чужое своим», и как редко эти разговоры заканчиваются пониманием.
Думала о свекрови и невестке, о том, что их история, наверное, не такая уж редкая. Что таких историй из жизни тысячи. Что конфликт из–за дачи, из–за вещей, из–за «семейного» и «чужого», это не они придумали. Это старая, тяжелая тема, которую каждая семья проходит по–своему.
И о том, что у них есть этот двор. И эти дети. И этот первый настоящий их дом.
Хлопнула дверь. Вышел Андрей. Он шел медленно, убирая телефон в карман. Остановился рядом.
– Поговорил? – спросила она.
– Поговорил.
– Как она?
– Нормально. Говорит, холодно вечером стало, надо батарею проверить. Я в пятницу заеду.
Светлана кивнула.
Они стояли рядом и смотрели на детей. Катька уже бросила шланг и теперь тащила Мишу куда–то за угол, очевидно, с какой–то великой идеей.
– Андрей, – сказала Светлана.
– Да.
– Всё будет нормально. Не сразу. Но будет.
Он помолчал. Потом взял ее за руку. Не ответил ничего.
Пошел к детям.
Светлана осталась стоять. Смотрела, как он идет через двор, как Миша бросается к нему с криком «Папа, папа!», как Андрей подхватывает его, мокрого, смеющегося. Как Катька что–то объясняет отцу, жестикулируя, и он кивает с серьезным видом.
Где–то у соседей по–прежнему горел костер. Тянуло дымом, тепло, по–осеннему.
Телефон в доме на кухонном столе лежал экраном вниз.
Вопрос о том, позвонит ли Ирина еще раз, позвонит ли мать сама, встретятся ли они на каком–нибудь празднике и как тогда будут здороваться, этот вопрос никуда не делся. Он просто лежал где–то рядом, как лежат незакрытые дела, к которым не знаешь пока, как подступиться.
Но это был их двор.
И это был их дом.
И дети смеялись.
