— Ты понимаешь, что мы наконец это сделали? — спросила я Серёжу, стоя посреди пустой комнаты с ключом в руке. Металл был холодным и тяжёлым, и я сжала его так, что рифлёные зубья оставили на ладони маленькие красные отметины.
— Понимаю, — сказал он и обнял меня сзади, уткнувшись подбородком в макушку. — Наша.
Наша. Слово казалось таким непривычным, что я произнесла его вслух, просто чтобы проверить, как оно звучит в этих ещё пахнущих ремонтом стенах. Нас с Серёжей пять лет мотало по съёмным квартирам. Сначала крошечная однушка у Таниной подруги в Бутово, потом две комнаты в коммуналке на «Электрозаводской», потом ещё одна однушка, уже нормальная, но с хозяйкой, которая приходила без предупреждения и проверяла, правильно ли мы храним её кастрюли. Пять лет. Мне сорок два, Серёже сорок шесть. Мы взрослые люди, и нам понадобилось пять лет экономии, отказов от отпусков, подработок и одного маминого подарка на юбилей, чтобы наконец встать на пол, который принадлежит нам.
Квартира была небольшая. Две комнаты в панельном доме в Люблино, третий этаж, окна во двор. Серёжа говорил, что это лучший вариант из всех, что мы смотрели, и я с ним соглашалась, хотя в первый раз, когда мы сюда зашли с риелтором, меня немного напугала теснота прихожей. Шкаф тут можно поставить только один, и то придётся выбирать, какой. Но потом я посмотрела на кухню. Она выходила окнами на восток, и утром туда приходило солнце. Я сразу представила, как буду сидеть с кофе и смотреть, как во дворе просыпаются голуби. И всё. Вопрос был решён.
Мы въехали в середине сентября, когда ремонт только закончился и краска на стенах ещё немного пахла. Серёжа нёс коробки, я расставляла посуду, мы спорили, куда поставить диван, и смеялись над тем, что оба хотим его у окна, хотя окно одно. В итоге поставили посередине, и оказалось, что так даже лучше. Соседка снизу, пожилая Людмила Петровна, постучала и принесла пирог с капустой. Сказала, что рада нормальным людям. Я тогда подумала: вот оно. Вот что значит своё.
Но ещё в тот самый первый вечер, когда мы сидели на полу и ели пирог прямо из формы, потому что стол ещё не был собран, Серёжа вдруг стал серьёзным.
— Маме надо позвонить, — сказал он. — Она обидится, если не позвать на новоселье.
Я отложила кусок.
— Серёж.
— Ну, Тань. Она мама.
— Я знаю, что она мама. Я просто прошу один день. Один день только для нас двоих.
— Хорошо, — сказал он. — Один день. А в субботу позовём.
Я кивнула. Один день у нас был. Это уже что-то.
Про свою свекровь, Галину Ивановну, я могу говорить долго и всё равно не скажу главного. Потому что главное в ней не то, что она делает, а то, как она это делает. Она никогда не кричит. Никогда не ругается. Она входит в комнату, оглядывается медленно, с таким видом, как будто ищет то, что не на месте, и обязательно находит. И потом говорит об этом так, как будто делает одолжение. «Таня, я просто хочу тебе сказать, что вот эта полочка немного криво висит, ты, наверное, не заметила». Я заметила. Я её так и повесила, потому что стена там неровная и по-другому не выходит. Но объяснять это Галине Ивановне всё равно что объяснять ветру, зачем он дует не в ту сторону.
Ей семьдесят один год. Она всю жизнь проработала главным бухгалтером на заводе и привыкла, что её слово последнее. С Серёжиным отцом, Виктором Михайловичем, тихим и добродушным мужчиной, который любит рыбалку и старые советские фильмы, она разговаривает так же, как с подчинёнными. Не грубо. Просто окончательно. Виктор Михайлович давно научился не спорить. Серёжа, выросший в этом доме, тоже.
Я это поняла ещё на третьем месяце нашего знакомства. Мы тогда с Серёжей поехали к ним в гости, и Галина Ивановна накрыла стол. Всё было красиво и вкусно. Она спросила меня, чем я занимаюсь. Я сказала, что работаю дизайнером в рекламном агентстве. Она кивнула и сказала: «Ну, это, наверное, несложно». Не со злобой. Просто как факт. Я тогда промолчала и съела котлету. С тех пор я всегда молчала и что-нибудь ела.
Восемь лет я так делала. Восемь лет с момента нашей свадьбы. И пять из них, пока мы жили на съёмных квартирах, Галина Ивановна регулярно напоминала мне, что правильные люди к сорока годам уже имеют собственное жильё. Она не говорила это про нас напрямую. Она рассказывала про соседскую Ирочку, которая «вот молодец, взяла ипотеку ещё в тридцать». Или про племянника, который купил двушку «хотя зарплата была меньше вашей, Таня, я знаю». Она всегда знала. Про всё.
Теперь у нас была своя квартира, и в субботу мы позвали гостей. Серёжина сестра Оля с мужем, моя подруга Катя, двое Серёжиных коллег. И, конечно, Галина Ивановна с Виктором Михайловичем.
Они приехали первыми. Я слышала звонок в дверь и почувствовала, как что-то внутри сжалось. Не сильно. Просто такое привычное напряжение, как перед экзаменом, который, скорее всего, сдашь, но всё равно немного страшно.
Серёжа открыл дверь. Галина Ивановна вошла, держа в руках банку с солёными огурцами и торт в коробке. За ней Виктор Михайлович с бутылкой шампанского и таким лицом, как будто он уже знает, что вечер будет долгим.
— Ну, вот мы и здесь, — сказала Галина Ивановна и огляделась.
Пауза была недолгой, секунды три, но я научилась её читать. Она осматривала прихожую. Один шкаф, зеркало, полочка для ключей. Вешалка, купленная в «Домостроителе», она же «Домик», небольшом мебельном магазинчике через дорогу.
— Маленькая прихожая, — сказала она наконец. Не с осуждением. Просто констатация.
— Зато уютная, — сказал Серёжа.
— Ну да, ну да, — она уже шла в комнату.
Я шла за ней и смотрела на нашу квартиру её глазами. Диван не у окна. Стеллаж чуть кривоватый, потому что пол в панельках никогда не бывает идеальным. Шторы я купила в бежевую полоску, думала, будет светло и современно. Теперь думала, что Галина Ивановна скажет про шторы.
— Светлые взяли, — сказала она. — Пачкаться будут.
— Они стираются, — сказала я.
Она посмотрела на меня. Не с раздражением. Просто посмотрела, как смотрят на человека, который сказал что-то очевидное и при этом немного невпопад.
— Конечно, стираются, Таня. Я просто говорю.
Виктор Михайлович тихо прошёл на кухню и начал рассматривать вид из окна. Я была ему благодарна.
Гости съехались к семи. Стало шумно и хорошо. Катя принесла большой букет хризантем, оранжевых, почти рыжих, и они стояли в вазе на подоконнике и делали кухню праздничной. Серёжина сестра Оля обнялась со мной по-настоящему, крепко, и сказала на ухо: «Наконец-то своя, Танька, я так рада за вас». Коллеги Серёжи, Дима и Павел, сразу нашли общий язык с Виктором Михайловичем на тему рыбалки, и в какой-то момент все трое сидели в углу и разговаривали про какое-то озеро под Коломной с таким увлечением, что их пришлось звать к столу дважды.
Галина Ивановна сидела во главе стола. Не потому, что её туда посадили. Просто она всегда занимала то место, которое считала для себя правильным. Она пила немного, ела аккуратно, иногда говорила что-то про соседей по их дому в Измайлово, иногда спрашивала про цены на ремонт и кивала с видом человека, который уже всё знает.
В какой-то момент Катя рассказала смешную историю про их с мужем первую съёмную квартиру, где была колонка, которая включалась только после того, как по ней стукнешь ладонью. Все смеялись. Галина Ивановна тоже улыбалась. Потом сказала:
— Это потому что молодые снимают что попало. Надо было выбирать тщательнее.
Катя перестала смеяться. Я подлила ей вина.
После десерта Оля с мужем засобирались, потому что надо было забрать детей от бабушки. Потом ушли Дима с Павлом. Потом Катя, которая обняла меня в прихожей и шепнула: «Держись» с такой интонацией, что мне стало понятно: она наблюдала весь вечер внимательнее, чем я думала.
Остались мы четверо. Серёжа убирал со стола, я мыла посуду. Виктор Михайлович задремал на диване с телевизионным пультом в руке. Галина Ивановна пришла на кухню.
— Давай помогу, — сказала она.
— Не надо, я сама.
— Ну, не надо так не надо. — Она встала у окна и смотрела на двор. Потом сказала. — Квартира неплохая. Маловата, конечно, но терпеть можно.
Я вытерла тарелку.
— Мне нравится, — сказала я.
— Да, тебе всегда нравится то, что есть. Это хорошее качество, Таня, правда. Серёже с тобой легко.
Я не поняла, комплимент это или нет. Наверное, она и сама не разделяла.
— Таня, я хотела спросить, — она обернулась от окна и посмотрела на меня прямо. Голос стал немного другим. Не мягче и не жёстче, просто другим, деловым. — Вы мне ключи дадите?
Я опустила тарелку.
— Что?
— Дубликат ключей. Я хочу приходить. Помогать вам. Сергей работает допоздна, ты тоже. Я могла бы приходить днём, смотреть, чтобы всё было в порядке. Цветы полить, пыль протереть. Мне не трудно, я на пенсии, времени много.
Я молчала секунды три.
— Галина Ивановна, это добрый порыв, но нам не нужна помощь.
— Как не нужна? — она чуть нахмурилась, но спокойно. — Я не говорю, что вы не справляетесь. Я говорю, что могу помочь. Это разные вещи.
— Мы справляемся.
— Таня, не упрямься. Ключ это просто ключ. Я же не чужая. Я мать Серёжи.
Серёжа вошёл на кухню с последней стопкой тарелок. Посмотрел на меня, потом на мать. Что-то почувствовал, потому что поставил тарелки и остался стоять.
— Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала Галина Ивановна. — Я прошу дубликат ключей, чтобы приходить вам помогать. Это нормально, Серёжа. Когда у твоего дяди Юры была квартира на Шаболовке, твоя тётя Клара всегда приходила, и никто не жаловался.
Серёжа посмотрел на меня.
— Тань?
Вот тут всё и решалось. Я это почувствовала. Не умом, а чем-то внутри, в солнечном сплетении. Восемь лет я сглатывала и молчала. Восемь лет я думала: ну и ладно, ну и пусть, не стоит ссориться. И каждый раз, когда я так думала, что-то во мне немного уменьшалось. Совсем чуть-чуть. Но восемь лет это много маленьких кусочков.
— Нет, — сказала я.
Галина Ивановна подняла брови.
— Что «нет»?
Я вытерла руки о полотенце. Медленно. Не потому что хотела потянуть время, а потому что мне надо было почувствовать, что я стою на своих ногах. Что пол подо мной твёрдый. Что это наша кухня.
— Мы не дадим вам ключи. Это наша квартира, и мы хотим, чтобы все, кто сюда приходит, договаривались заранее. Звонили, предупреждали. Это касается всех, не только вас.
— Таня, — Галина Ивановна сказала моё имя так, как говорят, когда хотят остановить ребёнка. — Ты делаешь из этого что-то большее, чем оно есть. Я говорю о помощи.
— Я вам верю, — сказала я. — Я верю, что вы хотите помочь. Но ключи мы не дадим.
— Серёжа, — она повернулась к сыну. — Скажи ей.
Вот этот момент я запомню. Серёжа стоял у холодильника и смотрел сначала на мать, потом на меня. Я видела, как он думает. Я знала, что внутри у него сейчас что-то борется с чем-то. Привычка соглашаться с мамой была в нём с детства, как рефлекс. Но я знала и другое. Знала, что он помнит, как мы пять лет копили. Как отказывались от поездки в Турцию три года подряд. Как я ради экономии подрабатывала по выходным, рисуя логотипы для чужих маленьких бизнесов. Он помнил, как мы радовались, когда подписывали документы в МФЦ. Как ключ был холодным и тяжёлым у меня в руке.
— Мама, — сказал он. — Таня права. Ключи мы не дадим.
Тишина была такой плотной, что её, кажется, можно было потрогать.
— Ты серьёзно, — сказала Галина Ивановна. Не вопросительно. Просто так.
— Серьёзно. Если хочешь приехать, позвони. Мы всегда рады. Но приходить без предупреждения, даже с ключом, — это не то, чего мы хотим.
Галина Ивановна посмотрела на сына долго. Потом на меня. Я выдержала этот взгляд. Мне было непросто, скажу честно. У меня под рёбрами что-то дрожало, и я очень хотела, чтобы это не было заметно.
— Ясно, — сказала она наконец. — Значит, так.
Она вышла из кухни. Было слышно, как она будит Виктора Михайловича в комнате. Говорит ему что-то тихо и быстро. Через минуту они оба стояли в прихожей. Виктор Михайлович смотрел на свои ботинки с таким видом, как будто изучал их впервые.
— Спасибо за вечер, — сказала Галина Ивановна. Ровно, вежливо. — Поздравляем с новосельем.
— Мам, — начал Серёжа.
— Всё хорошо, Серёжа. Поздно уже. Нам ехать.
Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Серёжа стоял рядом. Мы оба молчали.
— Ты как? — спросил он.
— Не знаю ещё, — сказала я честно. — А ты?
— Тоже не знаю.
Мы вернулись на кухню. Я заварила чай. Серёжа сел за стол и смотрел, как я наливаю воду. Потом сказал:
— Я давно должен был это сделать. Не сегодня. Давно.
— Ты сделал сегодня. Этого достаточно.
— Она обидится.
— Я знаю.
— Надолго.
— Я знаю, Серёж.
Он взял кружку. Подержал её в ладонях. За окном двор был тёмным и тихим. Где-то вдалеке прошёл поезд.
— Ты молодец, — сказал он. — Ты первая сказала.
Я ничего не ответила. Просто сидела и чувствовала, как то самое дрожание под рёбрами постепенно утихает. Не исчезает совсем. Просто становится тише.
Следующие дни были странными. Не плохими, а именно странными. Галина Ивановна не звонила. Раньше она звонила Серёже каждые два-три дня, всегда по мелочам: спросить, как дела, сообщить что-то про соседей, напомнить про чей-то день рождения. Теперь телефон молчал. Серёжа первую неделю проверял его чаще обычного. Я видела, как он берёт его в руки, смотрит на экран и кладёт обратно.
— Позвони сам, — сказала я однажды.
— Нет, — сказал он. — Пусть сначала она.
Я подумала, что это его выбор, и не стала спорить.
Зато позвонила Оля. На третий день после новоселья.
— Таня, мама тебе не звонила?
— Нет.
— И нам не звонила. Папа написал, что она «переживает». Таня, что там произошло?
Я рассказала. Коротко, без лишних слов. Оля слушала молча.
— Понятно, — сказала она наконец. — Ну ты молодец.
— Правда?
— Правда, Таня. Она так же делала, когда мы с Колей въехали в нашу. Я тогда не устояла, дала ключи. И она приходила. Не каждый день, раза три в неделю. Коля чуть с ума не сошёл. Потом я как-то ключи «потеряла», и новый дубликат так и не сделала. Она обиделась месяца на четыре. Зато потом стало лучше.
— Значит, обидится надолго.
— Может, и надолго. Но зато потом.
Слово «потом» я держала в голове всё это время. Как маленький фонарик в длинном коридоре.
Квартира тем временем обживалась. Я купила на рынке большой кактус в терракотовом горшке и поставила его на кухонный подоконник. Рядом с ним хорошо смотрелась керамическая кружка с нарисованными ёжиками, которую мне когда-то подарила Катя и которую я все пять лет аренды держала в коробке, потому что в съёмных квартирах всегда чувствуешь, что лучшие вещи нужно беречь. Теперь кружка стояла на виду. Это было приятно до удивления.
Серёжа прибил, наконец, полку в ванной так, как хотел, с маленькой лампочкой над зеркалом. Мы купили в «Светлом уголке», это магазинчик осветительных приборов неподалёку, небольшой торшер в гостиную, тёплого янтарного цвета. По вечерам, когда он горел, комната становилась совсем другой. Мягкой. Как будто чуть нереальной, но в хорошем смысле.
Я работала из дома три дня в неделю, и в эти дни квартира была моей. Совсем. Я варила кофе, слушала музыку, которую хотела, и не думала о том, что вот-вот кто-то войдёт. Это было новое чувство. Я не сразу поняла, что именно оно значит. Потом поняла: безопасность. Я чувствовала себя в безопасности в собственном доме. Это звучит как будто очевидно, но очевидным не было. Совсем.
Галина Ивановна молчала.
Прошла первая неделя. Потом вторая. Серёжа съездил к родителям один, по-тихому, в воскресенье, сказал мне уже после. Сказал, что мать была холодной, говорила мало, Виктор Михайлович рассказал что-то про новый маршрут для зимней рыбалки и явно был рад, что разговор не про нас.
— Как она? — спросила я.
— Обижена. Но держится. Ты же знаешь маму, она не будет плакать и кричать. Она просто делает лицо.
— Какое лицо?
— Вот такое, — он показал. Слегка вздёрнутый подбородок, взгляд чуть мимо, уголки рта вниз, но не сильно.
Я засмеялась. Потом остановилась, потому что смеяться было как-то неловко.
— Серёж, тебе сложно?
— Сложно, — признал он. — Но я не жалею. Если бы я тогда сказал «мама, конечно, бери ключи», я бы потом сам себя не уважал.
Он сказал это просто, без пафоса, и именно поэтому я ему поверила.
Месяц прошёл в тишине. Потом ещё месяц. Галина Ивановна звонила Серёже раз в неделю, в воскресенье вечером, коротко, по делу. Спрашивала, не заболел ли. Говорила, что у Виктора Михайловича что-то с коленом, надо, наверное, к врачу. Про квартиру не спрашивала. Про ключи не упоминала. Серёжа отвечал так же коротко и вешал трубку с таким видом, как будто только что прошёл сквозь что-то неприятное, но не упал.
Я думала о свекрови чаще, чем ожидала. Не с обидой. Скорее с каким-то новым пониманием, которое приходит, когда видишь человека не только в роли, которую он занимает в твоей жизни. Галина Ивановна всю жизнь была главной. Сначала на работе, потом в семье. Она строила, организовывала, решала. Она вырастила Серёжу и Олю практически одна, потому что Виктор Михайлович был хорошим, но ведомым человеком. Она заработала квартиру в Измайлово в такие времена, когда это было немыслимо трудно. Контроль был её способом любить. Она не умела иначе.
Я не оправдывала её. Просто понимала. Это разные вещи.
Катя спрашивала про неё каждый раз, когда мы виделись. Мы с ней встречались примерно раз в две недели, чаще всего в небольшой кофейне «Медный чайник» у метро «Кузьминки», не потому что она нам особенно нравилась, просто там было тихо и не надо было кричать через музыку. Катя всегда брала капучино и круассан, я всегда брала американо и иногда что-нибудь с тыквой, если сезон. В ноябре я брала тыквенный суп. Было холодно, и суп был хорошим.
— Она всё ещё обижается? — спросила Катя, греясь о кружку.
— Обижается.
— Долго.
— Оля говорила, может до четырёх месяцев.
— А ты как к этому относишься?
Я подумала честно, прежде чем ответить.
— Мне неприятно. Не потому что я сожалею о том, что сказала. А потому что вот эта тишина, она давит. Я всё время думаю, что, может, надо было помягче. Другими словами.
— Другими словами ты бы не донесла смысл.
— Наверное.
— Таня, ты же ничего плохого не сделала. Ты просто сказала «нет».
— Я знаю. Но «нет» это иногда очень много.
Катя помолчала.
— Помнишь, как ты рассказывала, как та хозяйка квартиры приходила без предупреждения?
— Помню.
— Ты тогда как себя чувствовала?
Я вспомнила. Ту хозяйку звали Нина Аркадьевна. Пожилая женщина, маленькая, всегда в одном и том же коричневом пальто. Она приходила по средам, иногда чаще. Стучала, заходила, смотрела на кухне, смотрела в ванной. Говорила, что просто «проверить». Один раз я стояла в коридоре в халате, только из душа, и она стояла напротив с таким видом, как будто это она тут хозяйка. Потому что она и была хозяйкой. Я была никто.
— Паршиво чувствовала, — сказала я.
— Вот именно. А теперь ты дома. По-настоящему.
Это было правдой. Я была дома.
Декабрь пришёл с морозом и ранними сумерками. Мы с Серёжей нарядили небольшую ёлку, купленную на рынке у метро, живую, пахнущую смолой. Развесили игрушки, большинство из которых мы тащили с собой с квартиры на квартиру в одной и той же коробке с надписью «Новый год» красным маркером. Среди них был стеклянный дед-мороз с облупившимся носом, которого я купила на своей первой собственной зарплате ещё до встречи с Серёжей. Я всегда вешала его первым.
На Новый год мы никого не звали. Сидели вдвоём, смотрели старое кино, ели мандарины и что-то смешное из того, что я наготовила с утра. В полночь чокнулись бокалами у открытого окна. Было минус восемь, и мы быстро закрыли окно и засмеялись от холода.
— Хороший год, — сказал Серёжа.
— Несмотря ни на что?
— Именно несмотря.
Я поняла, что он имеет в виду. Год был хорошим именно потому, что в нём было и трудное. Потому что трудное мы прошли вместе и не свернули.
Галина Ивановна позвонила восьмого января. Не Серёже. Мне.
Я увидела её имя на экране и несколько секунд просто смотрела на него. Потом взяла трубку.
— Татьяна, — сказала она. Она всегда называла меня полным именем, когда хотела сказать что-то важное.
— Галина Ивановна.
— Я хотела поздравить вас с Новым годом. Запоздало.
— Спасибо. И вас тоже.
Пауза.
— Как вы там?
— Хорошо. Обживаемся.
— Ёлку поставили?
— Поставили. Живую.
— Хорошо. Живая лучше.
Снова пауза. Я сидела на кухне и смотрела на кактус. Он пережил декабрь и выглядел вполне довольным жизнью.
— Таня, — сказала она, и в этот раз в голосе было что-то, чего я раньше у неё не слышала. Не мягкость именно. Что-то вроде усилия. Как будто она несёт тяжёлое, но не хочет, чтобы это было заметно. — Я хотела бы приехать. Как-нибудь. Если вы не против.
— Мы не против, — сказала я. — Позвоните заранее, договоримся.
— Да. Конечно. Позвоню.
— Хорошо.
— Ну, всё тогда. Передай Серёже.
— Передам.
Она повесила трубку. Я опустила телефон и ещё секунд двадцать сидела не двигаясь. Потом встала, налила себе воды и выпила медленно, стакан до дна.
Серёже я рассказала вечером, когда он вернулся с работы.
— Позвонила? — он сел на диван и смотрел на меня с таким выражением, какое бывает, когда не знаешь, радоваться или ждать подвоха.
— Позвонила. Хочет приехать. Сказала, что позвонит заранее.
— И всё?
— И всё.
Он помолчал.
— Вот так.
— Вот так.
Он вздохнул. Не с облегчением и не с тревогой. Просто вздохнул, как вздыхают, когда что-то долгое наконец немного сдвинулось.
— Ты рада?
Я подумала.
— Не знаю ещё, — сказала я честно. — Посмотрим, как она позвонит. Посмотрим, как приедет. Это ведь не конец истории, Серёж. Это просто следующий шаг.
— Да, — согласился он. — Следующий шаг.
Она позвонила в конце января. В пятницу, вечером, когда мы оба были дома.
— Серёжа, — сказала она, — мы можем в воскресенье приехать? Если вам удобно.
— Подожди, спрошу Таню.
Он посмотрел на меня. Я кивнула.
— Можно, мам. Приезжайте к часу.
— Хорошо. Я пирог испеку. С яблоками, ты любишь.
— Люблю.
В воскресенье они приехали в час дня. Галина Ивановна в том же пальто, что и на новоселье, только с другим шарфом, тёмно-синим. Виктор Михайлович нёс пирог в форме, завёрнутой в полотенце.
В прихожей было немного неловко. Галина Ивановна огляделась, и я приготовилась, но она ничего не сказала про прихожую. Просто разулась и прошла в комнату.
— Ёлку убрали уже, — сказала она, глядя на угол, где стояла наша ёлка.
— Убрали.
— Жалко. Живые красиво стоят.
Мы пили чай. Виктор Михайлович рассказывал про колено, которое, оказывается, ничего серьёзного, просто возраст. Галина Ивановна спросила у меня про работу. Я рассказала про новый проект, логотип для небольшой пекарни, там было три варианта и клиент выбрал самый неожиданный, но, как ни странно, самый правильный. Галина Ивановна слушала. Не с показным интересом, а просто слушала.
— Значит, в этом что-то есть, — сказала она. — В твоей работе. Если человек сам выбирает.
— Есть, — сказала я.
— Ну и хорошо.
После чая Виктор Михайлович попросил показать ему вид из кухонного окна, сказал, что на фотографии видел, что там хороший двор. Серёжа повёл его на кухню, и они там остались разговаривать, кажется снова про рыбалку.
Мы с Галиной Ивановной остались в комнате. Она сидела на диване и смотрела на торшер.
— Хороший свет, — сказала она. — Тёплый.
— Нам нравится.
Она помолчала. Потом:
— Таня, я не стала бы каждый день приходить. Ты знаешь.
Я посмотрела на неё. Она не смотрела на меня, смотрела на торшер.
— Может, и не каждый день, — сказала я.
Она чуть дёрнула уголком рта. Не обиженно. Скорее как человек, который понял, что его видят насквозь, и с этим ничего не поделаешь.
— Ключи я не прошу, — сказала она. — Просто чтобы ты знала.
— Я знаю.
— Хорошо. — Она взяла свою кружку, сделала глоток. — Чай у тебя хороший. Что за сорт?
— «Горный луг», вымышленное название, небольшая фирма делает. Я случайно купила, оказался вкусный.
— Запиши мне потом название.
— Запишу.
За окном было пасмурно, но не мрачно. Тот особенный январский свет, когда небо белёсое и ровное, и от этого всё вокруг выглядит чуть нереальным, как акварель. На подоконнике стоял кактус. Рядом кружка с ёжиками. Галина Ивановна сидела на нашем диване и держала наш чай, и это было не хорошо и не плохо. Это было то, что есть.
В феврале она позвонила снова. В четверг вечером, спросила, можно ли в субботу. Мы сказали, что можно. Она приехала с вареньем, сливовым, которое сама варила летом, и с Виктором Михайловичем, который принёс какую-то рыбу в вакуумной упаковке, сказал, что с прошлогодней рыбалки.
Серёжа сказал потом, что не ожидал, что она так сделает. Что думал, что придётся ждать дольше, или что она придумает какой-то новый ход.
— Может, придумает ещё, — сказала я.
— Может, — согласился он. — Но пока нет.
— Пока нет.
Мы мыли посуду после их ухода. Серёжа мыл, я вытирала. За окном был вечер, и во дворе горели фонари. Кто-то выгуливал собаку, лохматую, светлую, она тыкалась носом в снег и чихала.
— Как думаешь, как дальше будет? — спросил Серёжа.
Я подержала в руках только что вытертую тарелку. Обычную, белую, с тонкой синей каёмкой, купленную нами самими в первый месяц, когда мы только въехали.
— Не знаю, — сказала я. — Посмотрим.
За окном собака наконец нашла то, что искала, и завиляла хвостом. Хозяин потрепал её за ухом. Они пошли дальше, и фонарный свет на снегу остался лежать спокойно и ровно.
— Серёж, — сказала я.
— Что?
— Ничего. Просто так.
Он улыбнулся. Я поставила тарелку на полку. Нашу полку. В нашей кухне. В нашем доме.
