– Надень шапку, на улице минус десять. Заболеешь.
Мария протянула вязаную шапку – ту самую, синюю с помпоном, которую Валентина сама выбрала в магазине месяц назад.
– Ты мне не мать! Понятно?
Крик разорвал тишину прихожей. Валентина швырнула шапку на пол с такой яростью, будто та была ядовитой.
– Валя, я просто…
– И никогда ею не будешь! Слышишь? Никогда!
Входная дверь грохнула. Стекла в рамах жалобно зазвенели, и по квартире прокатилась волна холодного воздуха с лестничной клетки.
Мария так и осталась в прихожей. Шапка валялась у ее ног – нелепая, смятая, ненужная. Слезы подступили к горлу, горячие и злые. Она прикусила губу, запрокинула голову, уставившись в потолок. Не плакать. Только не сейчас…
Полгода назад она представляла себе совсем другую жизнь. Уютные семейные ужины. Разговоры по душам. Может быть, совместные поездки за город. Сергей так красиво рассказывал о дочери – умной, талантливой, просто немного замкнутой после потери матери. «Ей нужно время», – говорил он. «Она оттает».
Время шло. Валентина не оттаивала.
С первого дня, когда Мария переступила порог этой квартиры уже не как гостья, а как жена, девочка заняла глухую оборону. Любая попытка сблизиться натыкалась на ледяную стену. Предложение помочь с уроками – «справлюсь сама». Приглашение на прогулку – «мне некогда». Комплимент новой прическе – долгий, презрительный взгляд и молчание.
– У меня есть мама, – заявила Валентина на второй день их совместной жизни.
Они сидели за завтраком, Сергей опаздывал на работу и нервно глотал кофе.
– Была и будет. Ты здесь никто.
Сергей тогда поперхнулся. Пробормотал что-то примирительное. Мария улыбнулась – губы словно свело судорогой – и промолчала.
С тех пор стало только хуже.
Валентина больше не кричала при отце. Она действовала тоньше. Проходила мимо Марии, не замечая. Отвечала сквозь зубы, односложно. Демонстративно выходила из комнаты, стоило Марии войти.
– Папа раньше был другим, – обронила девочка однажды за ужином. – До тебя он был нормальным. Мы с ним разговаривали. А теперь…
Она не договорила. Уткнулась в тарелку. Но Сергей побледнел, а Мария отложила вилку – кусок не лез в горло.
Сергей метался между ними, как загнанный зверь. Вечерами приходил к Марии в спальню – их спальню, хотя Мария так и не смогла привыкнуть называть комнату своей – и просил потерпеть.
– Она ребенок. Она переживает. Дай ей время.
А потом шел к Валентине и просил ее быть помягче.
– Мария хорошая. Она старается. Попробуй принять ее.
Мария слышала эти разговоры через стену. Голос Сергея – усталый, надломленный. И ответы Валентины – короткие, злые, колкие.
Мужчина разрывался. Это было видно по морщине между бровей, которая за последние месяцы стала глубже. По тому, как он вздрагивал всякий раз, когда Валентина и Мария оказывались в одной комнате. По усталости, от которой под глазами залегли темные круги.
Но выбрать сторону он не мог. Или не хотел.
Мария подняла шапку с пола. Машинально отряхнула, повесила на крючок. Прошла в гостиную – и замерла на пороге, как замирала каждый раз…
Фотографии. Десятки фотографий в рамках: на полках, на стенах, на подоконнике. Светловолосая женщина с мягкой улыбкой. Та же женщина с маленькой Валентиной на руках. С Сергеем – молодым, счастливым, совсем не похожим на нынешнего. Свадебные снимки. Отпускные. Праздничные.
Елена. Первая жена. Покойная жена…
Ее вещи до сих пор лежали в шкафах. Платья, свитера, шарфы – аккуратно сложенные, пересыпанные лавандой от моли. Ее косметика стояла в ванной на отдельной полочке. Ее тапочки – розовые, пушистые – ждали у входа.
Словно хозяйка просто вышла за хлебом и вот-вот вернется.
– Мама готовила это лучше, – бросала Валентина за обедом.
– Мама никогда так не делала.
– Маме бы это не понравилось.
Каждое сравнение – удар под дых. Мария улыбалась, кивала, глотала обиду вместе с едой. А ночами лежала без сна и думала: как соревноваться с призраком? С идеализированной памятью о женщине, которая с каждым годом становилась все совершеннее?
Сергей до сих пор любил Елену. Это Мария поняла давно. Он смотрел на ее фотографии с такой тоской, что сердце сжималось. Слушал рассказы Валентины о матери – и лицо его менялось, становилось чужим, закрытым.
Мария для него была… чем? Попыткой двигаться дальше? Лекарством от одиночества? Или просто удобной женщиной, которая оказалась рядом в нужный момент?
Вечерами, когда Сергей засыпал, она лежала в темноте и разглядывала потолок. Чужой потолок чужого дома, где ей не было места. Она понимала – ясно, безжалостно – что этот брак трещит по швам. Что Сергей женился на ней, не похоронив прошлое. Что Валентина никогда ее не примет.
И что она сама, кажется, совершила самую большую ошибку в своей жизни.
Эта мысль кристаллизовалась где-то между тремя и четырьмя часами ночи, когда Мария в очередной раз лежала без сна, слушая ровное дыхание Сергея. Он спал. Он всегда засыпал легко – отворачивался к стене, и через пять минут уже проваливался в сон. А она оставалась наедине с потолком, с тенями от уличных фонарей, с фотографией Елены на комоде, которую Сергей так и не убрал.
Хватит.
Решение пришло неожиданно спокойно. Просто ясное, холодное понимание: эту битву ей не выиграть. Нельзя победить память. Нельзя занять место женщины, которая для этой семьи навсегда останется святой.
Мария села на кровати. Сергей не шелохнулся.
Через три дня она подала заявление. Одна, без адвоката, без предупреждения. Просто пришла в загс с паспортом и свидетельством о браке, заполнила бланк ровным почерком, поставила подпись. Сотрудница за стойкой глянула с профессиональным сочувствием – видела таких, наверное, десятки каждый день.
– Маша…
Сергей нашел бумаги вечером. Он застыл посреди кухни с листком в руке, бледный, растерянный.
– Что это значит?
– Там все написано. – Мария продолжала мыть посуду. – Я подала на развод.
– Почему? Как? Мы даже не обсуждали…
– А что обсуждать, Сереж?
Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Повернулась к мужу.
– Я устала жить в музее. Устала быть второй. Устала видеть, как ты смотришь на ее фотографии. Устала слышать от твоей дочери, что я никто.
– Валя просто ребенок, она не понимает…
– Валя прекрасно все понимает. И ты тоже. Только признать боишься.
Сергей шагнул к ней. Взял за плечи – мягко, осторожно, как хрупкую вещь.
– Маша, давай поговорим. Я все исправлю. Поговорю с Валей, уберу фотографии, мы начнем заново…
– Ты ее любишь.
Не вопрос – утверждение. Мария посмотрела мужу в глаза и увидела там ответ раньше, чем он успел открыть рот.
– Ты до сих пор любишь Елену. Я для тебя кто? Замена? Компаньонка? Женщина, которая готовит ужин и стирает носки?
– Это неправда…
– Тогда скажи, что не любишь ее. Скажи, что забыл. Ну?
Тишина.
Сергей разжал руки. Отступил на шаг. Лицо – серое, осунувшееся – постарело за эту минуту лет на десять.
Мария кивнула. Ничего другого она и не ждала.
Валентина сидела в своей комнате. Дверь приоткрыта – случайно или намеренно, кто знает. Но когда Мария прошла мимо, девочка подняла голову от телефона. И улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ. Торжествующе.
Она победила.
Следующие часы превратились в механический ритуал. Шкаф. Вешалки. Чемодан. Платье, которое Сергей подарил на годовщину – три месяца назад, целую вечность. Духи, которые он выбирал полчаса в магазине, нюхая пробники и морща нос. Книга, которую они начали читать вместе и так и не дочитали.
Мария складывала вещи аккуратно, расправляя каждую складку. Не думать. Не вспоминать. Просто собирать.
Вечер тянулся бесконечно. Мария сидела на кровати рядом с упакованными чемоданами. Два чемодана – все, что осталось от ее попытки построить семью.
Мария уехала в восемь вечера.
Заказала такси заранее, спустила чемоданы сама – лифт работал бесшумно, ни одна дверь в подъезде не скрипнула. Ключи оставила на тумбочке в прихожей.
Водитель помог загрузить вещи, и машина тронулась. Мария не оглянулась.
Вечерний город был пустым и чужим. Фонари уже горели, редкие прохожие спешили к метро. Где-то за спиной осталась квартира, полная призраков и фотографий. Остались Сергей с его незабытой любовью и Валентина с ее яростной преданностью матери.
Мария смотрела в окно такси и дышала. Впервые за полгода – свободно.
Одиночество пугало. Но жить в тени призрака пугало больше.
Она начинала сначала. С чистого листа. Без мужа, без семьи, без иллюзий.
Но хотя бы – без вечного сравнения с идеальной женщиной, которой больше не существовало.
