Машина въехала во двор с таким резким торможением, что пакет на заднем сиденье качнулся и едва не опрокинулся. Галина Петровна перехватила его, прижала к себе, словно младенца, и только тогда выдохнула. Николай Семенович вышел первым, хлопнул дверцей и направился к подъезду, не оглядываясь. Она осталась сидеть, глядя ему в спину сквозь лобовое стекло, покрытое мелкой мартовской пылью.
– Николай, – позвала она негромко, зная, что он не услышит.
Пакет был тяжелым, неудобным, но она несла его с особенной осторожностью, будто внутри была не еда, а хрупкая вещь, которая могла разбиться от любого неловкого движения. В лифте они ехали молча. Он смотрел на кнопки, она – на свое отражение в металлической двери. Лицо было усталым, немолодым, но в глазах горело что-то упрямое, почти детское. То самое упрямство, которое Николай Семенович знал уже сорок шесть лет и против которого так и не научился бороться.
Дома она поставила пакет на стол и начала медленно выкладывать покупки. Хлеб. Молоко. Масло. А потом – это. Сыр. Она развернула бумагу осторожно, почти благоговейно, и положила кусок на разделочную доску. Николай стоял у окна, руки в карманах, и молчал. Молчание это было тяжелым, как мокрое пальто.
– Ну что ты встал как истукан, – сказала она, не поворачивая головы. – Иди хоть чай поставь.
– Галя, – произнес он наконец, и в голосе его прозвучало что-то странное, что-то среднее между усталостью и мольбой. – Зачем ты его купила?
Она обернулась. Посмотрела на него долго, изучающе.
– Как зачем? Я хотела. Мы с тобой что, не заслужили хоть иногда побаловать себя?
– Две тысячи семьсот, Галя. За полкило сыра.
– Савойярдский утес, – поправила она. – Выдержанный. Элитный. В «Гурмэрии» сказали, что это французская технология, но делают в Альпах.
Он усмехнулся. Коротко, без радости.
– В Альпах. Конечно. А почему тогда на этикетке адрес подмосковного завода мелким шрифтом напечатан?
Она сжала губы. Отвернулась к доске, взяла нож. Начала нарезать сыр тонкими ломтиками. Нож входил в мякоть туго, словно та сопротивлялась. Галина Петровна нахмурилась, но продолжала резать.
– Ты всегда так, – сказала она тихо, но отчетливо. – Всегда найдешь, к чему придраться. Всю жизнь мы с тобой экономили. Всю жизнь. Сначала на квартиру, потом на Лешкино образование, потом на его свадьбу. А когда, скажи мне, когда мы жили для себя?
Николай Семенович вздохнул. Подошел к столу, сел на свое обычное место у окна. Посмотрел на сыр. Тот лежал на доске ровными кусочками, желтоватыми, с мелкими дырочками. Обычный сыр. Дорогой, но обычный.
– Живем, – ответил он. – Сейчас живем. Вот я сижу, ты стоишь. Живые оба. Это разве не для себя?
Она хотела возразить, но не нашла слов. Поставила перед ним тарелку, положила три кусочка сыра, достала вчерашний хлеб. Села напротив. Они ели молча. Сыр был плотным, чуть солоноватым, с непонятным послевкусием. Галина Петровна жевала медленно, пытаясь уловить тот самый вкус, о котором писали в описании на ценнике: «утонченный ореховый аромат с нотками альпийских трав». Но вместо этого во рту оставалось что-то вязкое, неприятное.
– Не очень, – сказал Николай, отложив недоеденный кусок.
– Просто ты не понимаешь, – возразила она, но голос прозвучал неуверенно. – Это надо распробовать.
Он не стал спорить. Допил чай, встал, пошел в комнату. Она осталась одна на кухне, глядя на оставшийся сыр. Завернула его обратно в бумагу, убрала в холодильник. Потом долго стояла у раковины, глядя в окно на соседний дом, на серые балконы, на мокрые от растаявшего снега крыши. Внутри что-то ныло, тянуло, но она не могла понять – обида это или стыд.
Ночью ей было плохо. Проснулась от тошноты, от тяжести в животе, которая сжимала и отпускала, сжимала и отпускала. Села на кровати, обхватила себя руками. Николай спал рядом, дышал ровно, но как-то натужно. Она встала, пошла в туалет. Потом в кухню, выпила воды. Вернулась, легла, но уснуть не могла. К утру стало легче, но слабость осталась. Когда встала, ноги были ватными, голова кружилась.
Николай Семенович сидел на кухне бледный, с синевой под глазами.
– Тебя тоже? – спросила она.
Он кивнул.
– Всю ночь.
Они посмотрели друг на друга. Галина Петровна первой отвела взгляд.
– Может, что-то не то съели вчера, – начала она неуверенно.
– Галя, – перебил он. – Это сыр.
– Не говори глупостей. Сыр дорогой, элитный. Там все проверено.
– Посмотри на него.
Она открыла холодильник, достала сверток, развернула. Сыр лежал на бумаге, и даже в холодном свете лампочки было видно, что с ним что-то не так. По краям появились темные пятна, мякоть стала рыхлой, почти рассыпчатой. Запах поднялся резкий, кислый, совсем не такой, каким был вчера.
– Это… – Галина Петровна замолчала, не зная, как закончить фразу.
– Испорченный, – договорил Николай. – Нас отравили испорченным сыром за две тысячи семьсот рублей.
Она стояла, держа в руках бумагу, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, обжигающее. Стыд. Злость. Отчаяние. Все вместе.
– Надо вернуть, – сказала она. – Пойдем в «Гурмэрию», потребуем деньги обратно.
Николай усмехнулся.
– С чеком от вчерашнего дня? Да они скажут, что мы сами его испортили. Или что срок годности не вышел, просто хранили неправильно. Ты же знаешь, как это бывает.
– Но это же обман! Это же…
– Это ошибка, Галя. Наша ошибка. Повелись на красивую упаковку и громкое название.
Она молчала. Потом медленно завернула сыр обратно, положила в холодильник и закрыла дверцу. Николай смотрел на нее с недоумением.
– Ты что делаешь?
– Убираю.
– Зачем? Выброси его.
– Нет.
– Галя, мы отравились. Это гадость. Выброси.
– Я сказала – нет!
Голос ее прозвучал резко, почти визгливо. Николай откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями. Она села напротив, сложила руки на столе, смотрела в одну точку. Внутри бушевало, крутилось, но она держала лицо спокойным, почти каменным.
– Две тысячи семьсот, – повторила она тихо. – Это половина пенсии. Половина. Ты понимаешь?
– Именно поэтому его надо выбросить. Чтобы не отравиться еще раз.
– Я его не выброшу.
Он посмотрел на нее долго, изучающе, словно впервые увидел. Потом встал, пошел одеваться. Когда вернулся, на нем была куртка, на ногах – ботинки.
– Иду гулять, – сказал он. – Мне нужен воздух.
Она не ответила. Он ушел, и в квартире стало тихо. Галина Петровна сидела на кухне, глядя на холодильник. Внутри, за белой дверцей, лежал сыр. Испорченный, опасный, ненужный. Но дорогой. Очень дорогой. И выбросить его она не могла.
В ее голове крутились мысли, как белье в старой стиральной машине. Бессвязные, тяжелые. Она вспомнила, как в девяностые выбрасывала прокисшее молоко и плакала от того, что деньги пропали. Вспомнила, как мать ее, пережившая войну, никогда не выбрасывала хлеб, даже заплесневелый – срезала корку и ела мякиш. Вспомнила, как сама она годами откладывала на черный день, который все не наступал, и как этот черный день превратился в серую полосу длиной в жизнь.
«Это неправильно», – говорил внутренний голос, похожий на голос Николая. «Это опасно. Это глупо».
Но другой голос, ее собственный, упрямый, отвечал: «Но это же деньги. Это же ценность. Это же нельзя просто так взять и выбросить».
Когда Николай вернулся, она уже приняла решение.
– Отдадим Леше, – сказала она, не поднимая глаз.
Он застыл в дверях.
– Что?
– Сыр. Отдадим Алексею с Ирой. У них холодильник новый, большой. Может, там сохранится лучше. Или они в пиццу добавят, запекут. При температуре бактерии гибнут.
Николай Семенович медленно снял куртку, повесил на крючок. Прошел на кухню, сел. Посмотрел на жену так, словно увидел перед собой незнакомого человека.
– Ты хочешь отдать испорченный сыр нашему сыну.
– Не испорченный. Просто… не очень свежий. Может, еще нормальный. Мы же не знаем наверняка.
– Галя. Нас с тобой от него тошнило всю ночь.
– Может, совпадение. Может, у меня желудок слабый стал. А у тебя – тоже.
Он молчал. Она смотрела на него умоляюще, и в глазах ее было что-то такое, от чего ему стало не по себе. Не жадность. Не расчет. Что-то другое. Страх, может быть. Страх перед тем, что деньги, которых всегда было мало, ушли впустую. Страх перед собственной глупостью, которую теперь нельзя было признать, потому что признание равнялось краху.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Как скажешь.
И в этот момент что-то внутри него надломилось. Он понял, что согласился не потому, что верит в ее доводы. А потому, что не хотел ссориться. Потому, что устал. Потому, что за сорок шесть лет научился уступать в мелочах, чтобы сохранить покой. Только это была не мелочь. Это было что-то большее, страшное, но он пока не понимал – что именно.
В субботу они поехали к Алексею. Галина Петровна оделась тщательно, как на праздник: надела бежевую кофту, которую берегла для особых случаев, подкрасила губы светлой помадой. Сыр завернула в новый пакет, положила туда же банку варенья, что сварила осенью, и коробку печенья. Николай нес сумку молча, глядя прямо перед собой.
В машине она говорила без умолку – о погоде, о соседях, о новостях из телевизора. Он отвечал односложно, и она понимала, что он думает о том же, о чем и она. О сыре. О том, что они сейчас сделают. Но оба молчали об этом, будто не произнеся вслух, можно было сделать вид, что ничего страшного не происходит.
Алексей встретил их на пороге, обнял мать, пожал руку отцу.
– Проходите, проходите. Ира на кухне колдует, обещала пирог испечь.
Квартира была светлой, современной, с большими окнами и белыми стенами. Галина Петровна каждый раз, приходя сюда, чувствовала смешанное чувство: гордость за сына и легкую неловкость за себя, за свою старую мебель, за обои, которые не меняли двадцать лет.
Ирина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Поздоровалась, улыбнулась, но взгляд ее был внимательным, оценивающим. Галина Петровна всегда чувствовала этот взгляд – не злой, не осуждающий, просто внимательный. Ирина была из тех людей, которые считывают фальшь с первого слова.
Пили чай, ели пирог, говорили о пустом. Алексей рассказывал про работу, Ирина – про курсы английского, которые начала посещать. Николай Семенович отвечал на вопросы коротко, а Галина Петровна улыбалась и кивала, но внутри у нее все сжималось.
Когда разговор стал затихать, она поднялась, принесла сумку.
– Вот, – сказала она, доставая сверток. – Мы тут купили сыр. Очень хороший, элитный. Савойярдский утес называется. Попробуйте.
Алексей взял сверток, развернул. Понюхал.
– Мам, а он… свежий?
Сердце Галины Петровны упало куда-то вниз, в живот. Она улыбнулась шире, слишком широко.
– Конечно, свежий. Вчера купили.
Ирина подошла ближе, тоже посмотрела на сыр. Нахмурилась.
– Галина Петровна, он какой-то странный. Вот здесь, по краям, видите? Потемнел.
– Это такой сорт, – быстро сказала Галина Петровна. – Выдержанный. Там специальная технология, он должен быть таким.
Николай Семенович сидел, глядя в окно. Молчал. Галина бросила на него быстрый взгляд, умоляющий, но он не повернулся.
– Ну не знаю, – Ирина снова понюхала сыр. – Пахнет как-то кисло.
– Да нет же, – Галина Петровна взяла сыр из ее рук, понюхала сама, сделав вид, что наслаждается ароматом. – Нормально пахнет. Просто вы к обычному сыру привыкли, а это деликатес. Мы с Колей попробовали – очень вкусно.
Алексей посмотрел на отца.
– Пап, тебе понравилось?
Николай Семенович повернул голову медленно, посмотрел на сына, потом на жену. И в этот момент Галина Петровна поняла, что он может сказать правду. Сейчас. Одним словом разрушить всю эту хрупкую ложь, в которую она сама уже почти поверила.
– Нормальный сыр, – сказал он глухо и отвернулся обратно к окну.
Галина выдохнула. Ирина пожала плечами.
– Ладно, спасибо. Положим в холодильник, попробуем потом.
Они посидели еще немного, но атмосфера стала натянутой, неуютной. Галина Петровна торопилась уйти, и Николай, видимо, тоже, потому что первым поднялся, сославшись на усталость. Попрощались, обнялись. Алексей проводил их до машины.
В дороге молчали. Галина Петровна смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, на фонари, которые только начинали загораться в сумерках. Внутри было пусто и тяжело одновременно.
– Ты меня ненавидишь, – сказала она вдруг.
Николай не ответил сразу. Остановился на светофоре, посмотрел на нее.
– Нет, – сказал он. – Я себя ненавижу. За то, что промолчал.
Она отвернулась. Слезы подступили к горлу, но она сдержала их. Плакать было стыдно. Не за сыр даже. За то, кем она стала в этот момент. За то, кем сделала его.
Дома они легли спать рано, не ужиная. Лежали рядом, не касаясь друг друга, и каждый думал свое. Галина Петровна вспоминала лицо Ирины, ее нахмуренные брови, ее недоверчивый взгляд. Вспоминала, как Алексей посмотрел на отца, ожидая правды. И как Николай эту правду скрыл. Ради нее. Ради ее гордости, ее глупого упрямства.
«Может, все обойдется», – думала она в темноте. «Может, они даже не станут его есть. Выбросят сами, и никто ничего не узнает».
Но в глубине души она знала, что это не так. Что-то уже произошло. Что-то сломалось. И теперь оставалось только ждать.
Звонок раздался в среду, около девяти вечера. Галина Петровна мыла посуду, Николай смотрел новости. Телефон завибрировал на столе, экран высветил имя: «Алексей». Она вытерла руки о полотенце, взяла трубку. Голос сына был странным – глухим, сдавленным.
– Мам. Вы что, хотели нас убить?
Она не поняла сразу. Переспросила:
– Что? Леша, ты о чем?
– О сыре! О вашем гребаном сыре! Ира два дня пластом лежала! Меня тоже скрутило! Я вызывал скорую, мам! Ты понимаешь?!
Галина Петровна опустилась на стул. Рука с телефоном задрожала.
– Леша, я… я не знала…
– Не знала?! – голос его стал громче, злее. – Вы сами его ели и отравились! Мне папа все рассказал! Он только что позвонил, плакал в трубку!
Она посмотрела на Николая. Тот сидел, уткнувшись лицом в ладони, плечи его мелко дрожали. Его телефон лежал рядом на диване.
– Леша, сынок, послушай…
– Нет, ты меня послушай! – он кричал теперь, не сдерживаясь. – Вы решили, что лучше отравить нас, чем выбросить эту дрянь?! Вы пожалели денег больше, чем нас?!
– Я думала… я думала, может, с вами все будет нормально… может, у вас желудки крепче…
– Боже мой. – Голос его сорвался на шепот. – Ты это серьезно? Мама, ты правда так думала?
Она молчала. Слезы текли по щекам, но она даже не вытирала их.
– Я не хочу вас видеть, – сказал Алексей тихо, страшно. – Не звоните. Не приезжайте. Мне нужно время.
Гудки. Она сидела, держа телефон у уха, слушая эти короткие гудки, которые звучали как приговор. Потом положила трубку на стол, медленно, осторожно.
Николай Семенович поднял голову. Лицо его было мокрым, старым, чужим.
– Я не выдержал, – сказал он. – Позвонил ему, рассказал все. Попросил прощения.
– Ты… – Она не могла закончить фразу.
– Я должен был. Галя, я должен был.
Она встала, прошла в комнату, легла на кровать. Свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку. Николай остался на кухне. Они не разговаривали до утра.
Следующие дни тянулись как годы. Галина Петровна ходила по квартире, делала привычные дела – готовила, убирала, стирала – но все это было механическим, бессмысленным. Она несколько раз набирала номер Алексея, но сбрасывала, не дождавшись ответа. Написала сообщение: «Прости меня». Он прочитал, но не ответил.
Николай Семенович почти не разговаривал с ней. Отвечал на вопросы односложно, ел молча, спал, отвернувшись к стене. Она чувствовала, как между ними вырастает стена, невидимая, но плотная, как бетон.
Однажды вечером она не выдержала.
– Коля, – позвала она. – Поговори со мной.
Он сидел у окна, смотрел на улицу.
– О чем говорить? – спросил он, не оборачиваясь.
– О чем угодно. Только не молчи так.
Он повернулся. Посмотрел на нее долго, и в глазах его было что-то такое, от чего она похолодела.
– Знаешь, что я понял, Галя? – сказал он медленно. – Я понял, что не знаю тебя. Сорок шесть лет прожили вместе, а я не знаю, кто ты.
– Не говори так.
– Почему? Это правда. Я думал, что знаю. Думал, что ты бережливая, практичная. Но это… – он махнул рукой, – это было не бережливостью. Это было безумием.
– Я просто… я не хотела выбрасывать деньги…
– Это были не деньги! – он повысил голос впервые за все эти дни. – Это был кусок гнилого сыра! Но ты предпочла отравить наших детей, чем признать, что ошиблась!
Она молчала, сжав руки в кулаки.
– И я, – продолжал он тише, – я тоже виноват. Я согласился. Я мог сказать «нет», мог выбросить эту дрянь сам. Но промолчал. Потому что боялся тебя расстроить. Боялся ссоры. И вот теперь… – он замолчал, отвернулся обратно к окну.
– Что теперь? – спросила она шепотом.
– Теперь мы потеряли сына. И друг друга.
Она хотела возразить, сказать, что это не так, что все можно исправить. Но слов не было. Потому что он был прав.
Прошла неделя. Потом еще одна. Алексей не звонил. Галина Петровна похудела, осунулась. Подруги спрашивали, что случилось, но она отмалчивалась. Николай стал еще более замкнутым, часто уходил гулять один, возвращался поздно.
Однажды она сидела на кухне, перебирала старые фотографии. Вот Алексей маленький, на руках у нее, смеется. Вот он идет в первый класс, серьезный, с огромным портфелем. Вот его свадьба, он обнимает Ирину, смотрит на нее влюбленно. А рядом стоят они с Николаем, улыбаются. Счастливые. Целые.
«Как же я все испортила», – думала она, глядя на эти лица. «Из-за чего? Из-за куска сыра. Из-за двух тысяч семисот рублей. Из-за глупой гордости».
Николай вошел, увидел ее сидящей над фотографиями, покачал головой.
– Не надо себя мучить.
– Как не надо? – она подняла на него красные от слез глаза. – Я разрушила семью. Я…
– Мы, – поправил он. – Мы разрушили. Вдвоем.
Он сел напротив, взял одну из фотографий. Долго смотрел на нее.
– Помнишь этот день? – спросил он. – Лешка первый раз на велосипед сел. Упал раз десять, коленки разбил, но не плакал. Встал и поехал.
Она кивнула, не доверяя голосу.
– Он сильный, – продолжал Николай. – Простит когда-нибудь. Может быть.
– А ты? – спросила она тихо. – Ты меня простишь?
Он посмотрел на нее долго. В глазах его было столько всего – боль, усталость, разочарование. Но и что-то еще. Что-то, что еще не умерло до конца.
– Я не знаю, Галя, – сказал он честно. – Я правда не знаю.
И это было хуже любого гнева. Гнев проходит. А эта пустота, это незнание – оно осталось между ними, как трещина в стене, которая никогда не зарастет полностью.
Прошел месяц. Весна вступила в свои права, деревья за окном покрылись зеленой дымкой, воздух стал теплым, почти летним. Галина Петровна выходила на балкон, стояла, глядя на двор, где играли дети. Маленькие, шумные, счастливые. И думала о внуках, которых у нее нет и, может быть, никогда не будет. Потому что Алексей не простит. Потому что она сама себя не простила.
Николай стал ходить к психологу. Не говорил об этом прямо, но она знала – видела в его куртке визитку, записи в блокноте. Он возвращался с этих встреч спокойнее, задумчивее. Однажды сказал:
– Она советует нам пойти вместе. На семейную терапию.
Галина Петровна испугалась. Терапия означала говорить вслух обо всем том, что они так тщательно прятали друг от друга эти недели. Означала признать, что они сломаны. Но она кивнула.
– Хорошо.
Они ходили по четвергам, в маленький кабинет на третьем этаже старого дома. Психолог была молодой, лет сорока, с внимательными глазами и спокойным голосом. Она не судила. Просто слушала. И задавала вопросы.
– Галина Петровна, как вы думаете, что вы на самом деле пытались сберечь, когда не могли выбросить этот сыр?
Галина молчала долго. Потом ответила:
– Себя, наверное. Свое чувство, что я не зря живу. Что если я трачу деньги, то хоть что-то от этого должно остаться. Не может же все просто так уйти впустую.
– И что произошло, когда вы поняли, что сыр испорчен?
– Я… я не смогла признать, что ошиблась. Потому что тогда пришлось бы признать, что вся моя жизнь – одна большая ошибка. Что я всегда экономила не на том. Копила не то. Ценила не то.
Слезы потекли сами, она не сдерживала их. Николай протянул ей салфетку, и их руки на секунду соприкоснулись. Он не отдернул свою.
С Алексеем они встретились случайно. В торговом центре, у эскалатора. Он шел с Ириной, держал ее за руку. Увидел родителей, остановился. Ирина тоже.
– Здравствуйте, – сказала Галина Петровна, и голос ее дрожал.
– Здравствуйте, – ответил Алексей. Голос ровный, холодный.
Они стояли напротив друг друга, и Галина видела, как сын избегает ее взгляда. Видела, как Ирина сжимает его руку, словно поддерживая.
– Как ты? – спросила она. – Как Ира?
– Нормально. Выздоровели.
Пауза. Тяжелая, натянутая.
– Леша, – начал Николай Семенович. – Сынок, мы…
– Пап, не надо, – перебил Алексей. – Не сейчас. Я еще… я не готов.
– Понимаю.
Они разошлись. Галина обернулась, посмотрела им вслед. Алексей не оглянулся.
Вечером того же дня зазвонил телефон. Николай взял трубку, ответил, слушал. Потом протянул трубку Галине.
– Леша.
Она взяла телефон, прижала к уху.
– Алло?
– Мам. – Голос его был усталым, но не злым. – Мне нужно время. Понимаешь? Мне нужно переварить все это. Но я… я не хочу терять вас совсем.
– Леша…
– Не говори ничего. Просто знай. Я позвоню. Когда буду готов.
Он повесил трубку. Она стояла, держа телефон, и слезы текли по ее лицу, но это были другие слезы. Не отчаяния. Надежды.
Николай подошел, обнял ее. Впервые за все эти недели. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо.
– Он позвонит, – сказал он. – Когда-нибудь.
– Да, – ответила она. – Когда-нибудь.
Они стояли так долго, посреди кухни, обнявшись, и каждый знал, что ничто уже не будет прежним. Что эта история оставила шрам, который останется навсегда. Но жить можно и со шрамом. Можно учиться заново доверять, заново любить, заново ценить то, что действительно важно.
Той ночью, лежа в кровати рядом с Николаем, Галина Петровна думала обо всем, что произошло. О сыре, который стал символом ее страхов, ее глупости, ее отчаянной попытки удержать хоть что-то ценное в жизни, которая казалась ей все менее ценной с каждым годом.
Она думала о том, как легко спутать бережливость с жадностью, практичность – с безумием, заботу о близких – с желанием контролировать. Как незаметно ценности смещаются, и вот уже кусок еды становится важнее здоровья сына, а деньги – важнее доверия.
– Коля, – позвала она в темноте.
– М?
– Прости меня.
Он помолчал.
– Я уже простил. Почти.
– А себя я не прощу никогда.
– Не надо так, – он повернулся к ней. – Мы все ошибаемся. Важно, что дальше.
– А что дальше?
– Дальше мы живем. Стараемся быть лучше. Ждем, когда Леша будет готов вернуться. И не покупаем больше дорогой сыр.
Она усмехнулась сквозь слезы.
– Договорились.
Он взял ее руку, сжал. Они лежали так, держась за руки, и это было похоже на начало. Не того, что было раньше – то умерло в тот момент, когда они решили отдать испорченный сыр сыну. А начало чего-то нового, выстраданного, более честного.
Весна перешла в лето. Галина Петровна ходила на рынок, покупала овощи, готовила простые блюда. Больше не гналась за деликатесами, за громкими названиями. Николай помогал ей по дому, и они снова начали разговаривать – о погоде, о соседях, о мелочах. Иногда молчали вместе, и это молчание было не тяжелым, а просто тихим.
Алексей позвонил в конце июня. Сказал, что хочет встретиться. Они пришли в кафе, сели за столик у окна. Он выглядел старше, серьезнее. Ирины с ним не было.
– Она пока не готова, – объяснил он. – Но передает привет.
– Передай ей наши извинения, – сказала Галина Петровна. – Еще раз.
– Передам.
Они пили кофе, говорили осторожно, выбирая слова. Алексей рассказал о работе, о планах на отпуск. Они слушали, кивали, радовались каждому его слову, как подарку.
В конце встречи он сказал:
– Я пытаюсь понять, почему вы это сделали. Психолог говорит, что это был не злой умысел. Что это были ваши страхи, ваша боль. Но мне все равно сложно.
– Знаю, – ответила Галина. – И я не прошу тебя понять. Просто… прости нас. Когда сможешь.
Он кивнул. Встал, обнял ее коротко, неловко. Потом отца. И ушел.
Галина Петровна смотрела ему вслед, и внутри было тепло. Не счастье. Не радость. Просто тепло от того, что он пришел. Что не отвернулся навсегда.
– Это начало, – сказал Николай, следя за сыном взглядом.
– Да, – согласилась она. – Начало.
Они вышли из кафе, пошли пешком домой. Город гудел вокруг, люди спешили по своим делам, и они были частью этого потока – два пожилых человека, держащихся за руки, несущих в себе боль, вину, надежду.
Дома Галина Петровна открыла холодильник, достала продукты для ужина. Простые, дешевые, знакомые. Готовила медленно, с удовольствием. Николай накрыл на стол, поставил тарелки, вилки. Они сели ужинать вдвоем, как делали это тысячи раз за сорок шесть лет.
– Вкусно, – сказал он, пробуя суп.
– Спасибо.
Они ели молча, но это было хорошее молчание. Между ними больше не было невысказанного, не было той лжи, которая разъедала их изнутри. Все было сказано, выплакано, пережито.
– Знаешь, – произнесла Галина Петровна, отложив ложку, – я все думаю. Может, это было нужно. Чтобы я поняла.
– Что поняла?
– Что деньги – это просто бумага. А люди – это все.
Он посмотрел на нее, улыбнулся. Первый раз за много недель улыбнулся по-настоящему.
– Умница.
Она протянула руку через стол, он взял ее ладонь в свою. Сидели так, держась за руки, и в окно лился вечерний свет, мягкий, золотистый. Где-то далеко жил их сын, может быть, думал о них, может быть, тоже учился прощать. Где-то была Ирина, которой было больнее всех, потому что для нее они были не родными людьми, а чужими, которые предали доверие.
Но здесь, в этой кухне, за этим столом, началось что-то новое. Медленное, трудное исцеление. Не полное – шрамы останутся. Но возможное.
Вечером Николай сидел у окна, читал газету. Галина Петровна мыла посуду, насвистывала что-то тихонько. Обычный вечер. Почти такой же, как тысячи других. Но не совсем. Потому что теперь они знали цену своих ошибок. Знали, как легко потерять самое важное, гонясь за призраками ценности.
– Коля, – позвала она.
– Да?
– Ты меня любишь?
Он отложил газету, посмотрел на нее.
– Люблю, – сказал он просто. – Несмотря ни на что.
Она улыбнулась. Подошла, села рядом, прижалась к его плечу. Он обнял ее, поцеловал в макушку.
– Мы справимся, – сказала она.
– Справимся, – согласился он.
И они сидели так, обнявшись, глядя в окно на засыпающий город, и каждый знал, что путь будет долгим. Что Алексей простит не скоро, а Ирина, возможно, не простит никогда. Что между ними самими есть трещина, которую не залечить до конца. Но они вместе. И это уже много.
Ночью Галине приснился сон. Будто она стоит в огромном магазине, полном красивых, дорогих вещей. Берет что-то с полки, смотрит на ценник, откладывает обратно. Ходит так по рядам, трогает, смотрит, но ничего не покупает. А потом выходит на улицу, и там сидит маленький Алексей на скамейке, ждет ее. Улыбается. Протягивает руки.
«Мама, пойдем домой», – говорит он.
И она берет его за руку, и они идут. И все эти красивые вещи остаются позади, никому не нужные, забытые.
Проснулась она рано, на рассвете. Николай еще спал, дышал ровно. Она встала тихо, прошла на кухню, поставила чайник. Села у окна, смотрела, как светлеет небо, как город просыпается.
В кармане халата завибрировал телефон. Сообщение от Алексея: «Доброе утро. Как вы?»
Она улыбнулась сквозь слезы. Написала: «Доброе. Мы хорошо. Как ты?»
Ответ пришел через минуту: «Тоже. Созвонимся вечером?»
«Конечно, сынок. Конечно.»
Галина Петровна сидела, держа телефон, и плакала. Но это были слезы облегчения, благодарности. Это было прощение. Не полное, не окончательное – на это уйдут годы. Но начало.
Николай вышел на кухню, увидел ее плачущей, испугался.
– Что случилось?
Она показала ему телефон. Он прочитал, и лицо его смягчилось.
– Он простит, – сказал он. – Рано или поздно.
– Я знаю.
Они пили чай вдвоем, встречая новый день. А за окном лето разворачивалось во всей красе, зеленое, теплое, полное жизни. И эта жизнь продолжалась, несмотря на ошибки, несмотря на боль. Продолжалась, потому что у них еще было время. Время учиться ценить правильные вещи. Время возвращать доверие. Время любить.
– Знаешь, что я подумал? – сказал Николай, допивая чай.
– Что?
– Может, съездим к Леше на выходных? Позвоним, спросим, можно ли. Не будем лезть с объятиями, просто… посидим вместе. Поговорим.
Галина кивнула.
– Давай. Я испеку пирог. Тот, что он любит, с яблоками.
– Хорошая идея.
Они начали строить планы, осторожные, маленькие. Не грандиозные мечты о счастливой семье, которая снова соберется за одним столом. А простые, реалистичные шаги к тому, чтобы однажды это могло случиться.
И в этих планах, в этих маленьких надеждах было что-то целительное. Что-то, что позволяло дышать полной грудью. Что-то, что говорило: жизнь продолжается. Даже после самых тяжелых ошибок. Даже когда кажется, что все потеряно.
Галина Петровна встала, подошла к холодильнику, открыла его. Посмотрела на полки, заставленные простыми продуктами. Ничего дорогого. Ничего лишнего. И это было правильно.
Она закрыла дверцу, повернулась к мужу.
– Коля, – сказала она. – Я больше никогда не куплю дорогой сыр.
Он засмеялся. Негромко, но искренне.
– И слава богу.
