— Мама, ну ты же понимаешь, что это безрассудство? — Катя говорила тем особенным тоном, который появился у нее лет десять назад и с тех пор не менялся. Тон заботливый, терпеливый, немного усталый. Так разговаривают с детьми, которые хотят конфету перед обедом. — Одна, в твоем возрасте, в такую жару.
— В июне жара везде, — сказала Нина Васильевна и переложила с подоконника на стол стопку журналов, которые давно собиралась перебрать. — И мне шестьдесят два, а не сто.
— Вот именно, шестьдесят два. Ты помнишь, как тебе стало плохо в прошлом году в автобусе?
— Я помню. Это был август, духота была невыносимая, и я не выспалась. Причем здесь море?
Катя поставила на стол пакет с продуктами. Вынимала молоко, творог, что-то в пластиковых контейнерах. Движения быстрые, деловые. Она всегда приходила с пакетами, будто Нина Васильевна сама не могла дойти до магазина.
— Причем здесь море, — повторила Катя. — Мама, ты поедешь одна. Ты не знаешь людей там, ты не знаешь, как там с медициной. Случится что-нибудь.
— Что случится?
— Мало ли. Ты же сама говорила, что сердце иногда покалывает.
— Сердце у всех покалывает. Особенно когда нервничаешь.
Катя посмотрела на нее. Долго, с тем выражением, которое Нина Васильевна про себя называла «взгляд на неразумного ребенка».
— Я беспокоюсь о тебе, — сказала она наконец. — Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда почему ты спорить?
— Потому что я хочу на море, — сказала Нина Васильевна просто. — Я не была на море восемь лет. Восемь лет, Катя. Ты понимаешь, что это такое?
Катя понимала плохо. Это было видно. Она взяла кружку, налила себе чаю из уже остывшего чайника, подержала в руках.
— Слушай, у меня есть идея, — сказала она. — Давай на следующий год. Мы с Андреем возьмем путевки, и ты с нами. Нормально отдохнете вместе.
Нина Васильевна не ответила. Смотрела в окно. За окном была улица, по которой она ходила тридцать лет. Тополь, который посадили, когда Катя пошла в первый класс. Теперь тополь был огромный, закрывал полнеба.
— На следующий год, — повторила она тихо.
— Ну а что такого? Подождать год.
— Мне шестьдесят два, Катя. Я каждый год жду следующего.
Катя поставила кружку на стол громче, чем нужно.
— Ладно. Тогда давай по-другому. Я уезжаю в пятницу, вы с Бусей остаетесь. Ты же сама сказала, что любишь собак.
— Я сказала, что не против собак.
— Ну вот. Буся хорошая, спокойная. Я оставлю расписание: когда кормить, когда выгуливать. Там все написано. Ей нельзя давать лишнего, у нее поджелудочная. И ее нельзя под дождь, у нее уши чувствительные. И на длинные прогулки тоже не надо, она устает.
Нина Васильевна смотрела на дочь. Сорок лет, красивая, деловая, уверенная в себе женщина. Вырастила ее сама, после того как муж ушел. Гордость и боль одновременно.
— То есть вместо моря я буду сидеть с собакой, — сказала она.
— Мама.
— Я просто уточняю.
— Это не «сидеть с собакой». Это помощь. Я не могу взять ее с собой, ты же знаешь. Гостиница не принимает животных. И в питомник я ее не отдам, она там нервничает.
Нина Васильевна достала из шкафа тарелку, положила на нее печенье, которое всегда держала для Кати. Катя печенье любила с детства, хотя сейчас делала вид, что не ест сладкого.
— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.
— Что «хорошо»?
— Хорошо. Оставляй расписание.
Катя выдохнула. Взяла печенье.
— Я знала, что ты поймешь. Ты у меня умная.
Нина Васильевна улыбнулась. Улыбка вышла немного другая, чем та, которую она хотела сделать.
Буся появилась в пятницу утром вместе с большой сумкой, в которой лежали миски, подстилка, игрушки, пакеты для уборки и сложенный вчетверо лист бумаги. На листе бумаги было написано расписание. Катя написала его от руки, аккуратным почерком, с подчеркиваниями.
«7:00. Завтрак. Полмерки сухого корма (мерка в сумке). Воду менять каждое утро. 8:30. Первая прогулка. Не больше двадцати минут. Если тянет к лужам — отводить. 12:00. Обед. Четверть мерки. 17:00. Прогулка. Снова двадцать минут. Если жарко — не идти. 19:00. Ужин. Полмерки. 21:00. Вечерняя прогулка. Краткая, только нужды. Перед сном — свежая вода. Важно: не давать со стола ничего. Совсем ничего. У Буси поджелудочная. Ветеринар: Зверев Михаил Петрович, номер внизу листа. При любом беспокойстве звонить мне сразу».
Нина Васильевна прочитала расписание дважды. Потом сложила лист и положила его на холодильник под магнитик. Магнитик был куплен когда-то на рынке, с нарисованным якорем и надписью «Море зовет». Она купила его восемь лет назад, собираясь в поездку, которая тогда не состоялась. Почему-то не выбросила.
Буся сидела у ее ног и смотрела снизу вверх темными умными глазами.
— Ну что, — сказала Нина Васильевна собаке. — Живем по расписанию.
Буся вильнула хвостом.
Первые два дня прошли ровно. Нина Васильевна кормила Бусю по расписанию, выгуливала по расписанию, меняла воду по расписанию. Катя звонила дважды в день, спрашивала про собаку. Иногда в конце разговора добавляла «ну и ты как?», но Нина Васильевна понимала, что это вопрос вежливости, и отвечала «нормально».
В понедельник вечером, когда она уже собиралась лечь, зазвонил телефон. Номер был незнакомый, с кодом другого города.
Она немного подумала и взяла трубку.
— Нина? Нина Васильевна?
Голос был незнакомый и одновременно очень знакомый. Что-то в интонации, в том, как произнесено имя.
— Да, это я, — сказала она осторожно.
— Это Гриша. Григорий Семенович Поляков. Мы учились вместе. Ты помнишь?
Пауза. Нина Васильевна опустилась на диван.
Гриша Поляков. Третий ряд, у окна. Физик. Смешной, в очках, всегда что-то знал про звезды и про то, как устроен свет. Они дружили два года на первом и втором курсе института, потом разошлись, как расходятся люди, у которых нет причин ссориться, но и нет причин держаться вместе. Жизнь повезла в разные стороны.
— Гриша, — сказала она. — Конечно помню.
— Я нашел тебя через Светку Орлову, она дала номер. Ты не против?
— Нет, что ты. Как ты?
— Нормально. Вдовец уже пять лет. Сын в Питере, дочь в Краснодаре. Я сейчас в Краснодаре как раз, гостил у дочери. Завтра еду домой, в Таганрог. Через твой город буду проезжать. Думал, может, увидимся?
Нина Васильевна помолчала. Смотрела на магнитик с якорем.
— Когда?
— Завтра. У меня пересадка, часов пять свободных. Если ты, конечно, не против. Если неудобно, я понимаю.
— Удобно, — сказала она, немного удивившись собственному ответу. — Приезжай.
Она положила трубку и долго сидела в темноте. Буся подошла и положила голову ей на колени. Нина Васильевна погладила ее теплую мягкую голову.
Сорок лет. Сорок лет прошло. Она помнила его таким: смешной, немного нескладный, очень серьезные глаза. Он тогда говорил ей что-то про свет, который идет от звезд миллионы лет, и когда мы смотрим на звезду, мы видим прошлое. Она не очень понимала физику, но слушала.
Утром она встала раньше обычного. Покормила Бусю. Потом долго стояла перед шкафом. Шкаф был полон одежды, которую она носила редко. Практичная одежда, удобная. Темно-синие брюки. Бежевая кофта. Серый кардиган. Все правильное, все на месте.
В глубине висело платье. Голубое, с мелкими синими васильками. Она купила его три года назад на распродаже, примерила дома, решила, что слишком яркое, и повесила. С тех пор не надевала ни разу.
Она достала платье. Примерила. Посмотрела в зеркало.
Женщина в зеркале смотрела серьезно. Не старая, нет. Просто немного забытая. Как платье в шкафу.
— Пойдет, — сказала Нина Васильевна зеркалу и пошла завтракать.
Гриша приехал в половину двенадцатого. Позвонил снизу, она спустилась. Он стоял у подъезда с небольшим рюкзаком и смотрел на ее дом немного растерянно, как будто не понимал, как здесь оказался.
Нина Васильевна шла к нему и думала, что не знает, что будет чувствовать. Сорок лет это очень много. Люди меняются. Иногда встречаешь кого-то из прошлого и видишь совершенно чужого человека с похожим именем.
Но он обернулся, и она сразу его узнала. Не внешность, хотя он был совсем другой. Что-то в том, как он стоял. Немного наклонив голову, как будто прислушиваясь.
— Нина, — сказал он и улыбнулся.
— Гриша, — сказала она.
Они постояли секунду, потом обнялись. Неловко, как обнимаются люди, которые когда-то были близки, а потом очень долго не виделись.
— Ты совсем не изменилась, — сказал он.
— Не надо, — сказала она. — Я изменилась. Просто стараюсь хорошо выглядеть.
Он засмеялся. Смех был тот же самый.
Они пошли в маленькое кафе неподалеку. Нина Васильевна знала его хорошо: хорошие пирожки, неплохой кофе, тихо по утрам. Взяли кофе, взяли по пирожку с яблоком. Сели у окна.
— Расскажи про себя, — сказал Гриша. — Как ты живешь?
— Нормально, — начала она привычно, и потом вдруг остановилась. — Нет. Погоди. Нормально это неточный ответ. Живу одна. Дочь замужем, у нее свои дела. Работала библиотекарем, уже на пенсии. Сижу вот с чужой собакой по расписанию.
— По расписанию?
— Дочь уехала отдыхать и оставила собаку. Дала мне лист бумаги: в семь кормить, в половину девятого гулять, в двенадцать снова кормить. Очень подробно написано.
Гриша медленно помешал кофе.
— А ты сама хотела отдохнуть?
Нина Васильевна посмотрела на него. Он спросил это совершенно спокойно, без подтекста, просто как факт.
— Хотела. На море хотела. Восемь лет не была.
— Почему не поехала?
— Дочь сказала, что это безрассудство. Одна, в моем возрасте.
Гриша отложил ложечку. Смотрел на нее внимательно.
— Нина. Тебе шестьдесят два, ты сказала?
— Да.
— Я в шестьдесят четыре езжу один куда хочу. В прошлом году был в Карелии с палаткой.
— С палаткой, — повторила она.
— Ну, с хорошей палаткой. Не совсем уж дикарем. Но один, да. Сын тоже говорил, что безрассудство.
— И что ты ему ответил?
— Сказал: я тебя люблю, но это моя жизнь.
Нина Васильевна смотрела в окно. По улице проходил человек с маленькой собачкой, совсем не похожей на Бусю. Легкой такой, стремительной.
— Просто сказал, — произнесла она тихо.
— Просто сказал, — подтвердил Гриша. — А как еще?
Помолчали. Нина Васильевна ела пирожок, который оказался очень хорошим. Теплый, мягкий, с корицей.
— Как ты вообще меня нашел? — спросила она.
— Светка Орлова. Мы переписываемся иногда. Я спросил про тебя, она дала номер. Я давно думал позвонить, но всегда казалось, что поздно уже. Что сорок лет прошло, что странно это.
— А потом?
— А потом подумал: ну и что, что странно. Мы же не поссорились. Просто разошлись. Людей, с которыми хорошо было, в жизни немного. Жалко терять.
Она посмотрела на него.
— Ты не изменился, — сказала она. — В том смысле, что главное в тебе не изменилось.
— Что главное?
— Ты всегда говорил то, что думаешь. Прямо. Без лишних слов.
— Это иногда минус.
— Нет. Это редкость.
Они просидели в кафе два часа. Говорили про институт, про людей, которых помнили оба. Про то, как изменился город. Про детей, которые выросли и стали самостоятельными, что хорошо и грустно одновременно. Гриша рассказывал про Таганрог, про море, которое там всегда рядом, про то, что он привык засыпать, когда слышит чаек.
— Ты у моря живешь, — сказала Нина Васильевна. Не вопрос. Просто повторила.
— Пятнадцать минут пешком от набережной. Я каждое утро хожу. Встаю, делаю кофе и иду. Там утром почти никого нет. Только рыбаки иногда.
— Расскажи.
Он посмотрел на нее немного удивленно.
— Что рассказать?
— Про утро. Про море. Как это.
Гриша помолчал.
— Тихо. Вода плоская утром, немного серебристая. Чайки кричат, но это не мешает, наоборот, это такой звук, как будто мир нормально работает. Я сижу на скамейке, пью кофе из термоса. Смотрю на горизонт. Ни о чем особо не думаю. Просто сижу.
Нина Васильевна слушала и чувствовала что-то в груди. Не боль. Что-то похожее на давнее желание, которое она убрала подальше и забыла.
— Я хочу так, — сказала она неожиданно для себя.
Гриша посмотрел на нее.
— Поехали, — сказал он.
— Что?
— У меня машина здесь. Я возвращаюсь в Таганрог, это семь часов езды. Можем поехать сегодня. Там есть недорогие гостиницы прямо у моря. Хорошие, чистые. Я знаю одну, хозяйка нормальная.
Нина Васильевна смотрела на него. Думала о Бусе. О расписании на холодильнике. О Кате, которая позвонит вечером спрашивать про собаку.
— У меня собака, — сказала она.
— Собаку можно взять. Мы возьмем с собой.
— У нее поджелудочная.
— Нина. Ты серьезно?
Она засмеялась. Неожиданно, немного нервно.
— Это звучит безумно.
— Это звучит как нормальная жизнь, — сказал Гриша просто.
Она смотрела в окно. Тополь на улице качался от ветра. Листья были яркие, июньские.
— Мне надо домой. Забрать вещи.
— Сколько тебе нужно?
— Час, наверное.
— У меня есть час. Я подожду.
Нина Васильевна шла домой и думала, что это безрассудство. Именно это слово. То самое, которое Катя употребила про море. Уехать с человеком, которого не видела сорок лет. Взять чужую собаку с поджелудочной. Не предупредить дочь.
Потом она подумала: а что самое страшное? Что может случиться самого страшного? Она приедет к морю. Она будет сидеть на скамейке и пить кофе из термоса. Она будет слышать чаек.
Это не казалось страшным совсем.
Дома она открыла шкаф и взяла небольшую сумку. Положила туда: два платья, одно то самое с васильками, второе попроще, темно-зеленое. Белую кофту. Нижнее белье. Крем для лица. Зубную щетку. Таблетки, которые она пила каждый день. Книгу, которую читала уже месяц и никак не могла дочитать. Платок.
Потом взяла сумку для Буси, проверила корм, взяла миску, поводок, игрушку которую Буся любила больше всего — потрепанного тряпичного зайца.
Потом взяла телефон и долго на него смотрела.
Катя позвонит вечером. Услышит, что трубку не берут. Начнет беспокоиться. Будет звонить снова и снова.
Нина Васильевна написала сообщение. Писала долго, несколько раз переделывала.
«Катя, у меня все хорошо. Я уехала к морю с Бусей. Телефон буду включать раз в день. Не беспокойся».
Отправила. Телефон убрала в сумку.
Потом вдруг вернулась к холодильнику. Взяла магнитик с якорем. Подержала в руке. Положила в карман.
Гриша ждал у подъезда. Увидел ее с сумками и собакой, и лицо у него стало такое, будто он не совсем ожидал, что она выйдет.
— Ты решилась, — сказал он.
— Я решилась, — подтвердила Нина Васильевна.
Буся обнюхала его ботинки, подняла голову и вильнула хвостом.
— Буся одобряет, — сказал Гриша.
— Буся умная собака.
Машина у него была старая, надежная, темно-синяя, с удобными сиденьями. Буся устроилась на заднем сиденье и сразу задремала, свернувшись калачиком. Нина Васильевна смотрела на дорогу. Город заканчивался, начинались пригороды, потом поля. Зеленые, широкие, с редкими деревьями.
— Тебе удобно? — спросил Гриша.
— Очень, — сказала она. И это была правда.
— Ты голодная? Там впереди есть хорошая столовая, я обычно там останавливаюсь. Домашняя еда.
— Не против.
Они ехали и разговаривали. Не всегда, иногда просто молчали. Это было странно приятное молчание. Не то неловкое молчание, когда не знаешь, что сказать. А то, когда можно молчать, потому что и так все понятно.
Гриша рассказывал про Таганрог. Про то, что город небольшой, спокойный. Что там есть старый театр, красивая набережная. Что рынок там по-южному богатый, такой, что глаза разбегаются.
— Антон Павлович там родился, — сказал он.
— Чехов?
— Чехов. Там его дом-музей. Я был несколько раз. Маленький такой дом, очень простой. Смотришь и думаешь: вот здесь жил человек, который написал «Даму с собачкой». Странно.
— «Дама с собачкой» про море, — сказала Нина Васильевна.
— Про море и про то, что жизнь не заканчивается. — Гриша помолчал. — Мне кажется, Чехов это очень хорошо понимал.
— Что именно?
— Что человек думает, что его главная жизнь впереди. Или что она уже прошла. А на самом деле она сейчас. Вот в этой точке, где ты стоишь.
Нина Васильевна смотрела на поля. Мысль была простая, почти банальная, но она ощутила ее почему-то очень остро. Вот в этой точке. Сейчас.
Телефон в сумке завибрировал. Катя, конечно.
Нина Васильевна достала его, посмотрела на экран. Потом убрала обратно.
— Дочь? — спросил Гриша, не глядя на нее.
— Да.
— Перезвонишь потом.
— Перезвоню потом, — согласилась она.
В столовой было хорошо. Простые столы, клетчатые скатерти, запах жареного лука и свежего хлеба. Взяли борщ, котлеты с гречкой, компот. Буся осталась в машине с открытым окном, это было одобрено.
— Расскажи про библиотеку, — попросил Гриша.
— Что рассказать?
— Ты проработала там сколько лет?
— Тридцать один год.
— Расскажи.
Она никогда особенно не рассказывала про работу. Обычно люди спрашивали и тут же переключались на что-то другое. Или говорили «понятно» раньше, чем она успевала начать.
— Это была обычная районная библиотека, — начала она. — Небольшая. Но у нас был хороший фонд. Я занималась детским отделом в основном. Дети приходили после школы. Некоторые просто потому что дома делать было нечего, но некоторые по-настоящему любили читать. Вот это было важно. Найти такого ребенка и дать ему правильную книгу.
— Как ты понимала, какую книгу дать?
— По глазам, — сказала она. — Это звучит странно, но я правда по глазам понимала. Одному надо было приключения, другому нужна была тишина, кто-то хотел что-то смешное. Я почти никогда не ошибалась.
— Это не странно. Это профессия.
— Наверное. Я не думала об этом так. Просто работа.
— Хорошая работа, — сказал Гриша серьезно.
Нина Васильевна посмотрела на него. Он ел свой борщ и говорил это совершенно искренне, без вежливости. Просто думал, что хорошая работа, и сказал.
— Ты кем работал? — спросила она.
— Учителем физики. Тридцать пять лет.
— Любил?
— Очень. Особенно когда кто-то понимал. Это лицо у ребенка, когда он вдруг понял. Ни с чем не сравнить.
— Ты хотел быть ученым, — вспомнила она. — На первом курсе говорил про аспирантуру.
— Хотел. Не сложилось. Родители заболели, надо было работать. Потом женился, сын родился. Жизнь пошла по-другому. — Он пожал плечами. — Я не жалею. Ученым мог не стать, а хорошим учителем стал.
Нина Васильевна ела котлету и думала об этом. Жизнь пошла по-другому. Не жалею.
Ее жизнь тоже пошла по-другому. Муж ушел, когда Кате было восемь. Она осталась одна с ребенком, с работой, с маленькой квартирой. Думала ли она о море? Думала. Думала о многом. Откладывала.
— Ты думаешь о том, что могло быть иначе? — спросила она.
— Иногда. Редко. Это неинтересно, честно говоря. То, что было, уже было. Интереснее думать о том, что будет.
— И что будет?
— Не знаю. Вот это и интересно.
Она засмеялась. Он засмеялся тоже.
К вечеру въехали в Таганрог. Нина Васильевна смотрела в окно. Маленький город, старые дома, зеленые улицы. И запах, она почувствовала его даже через приоткрытое стекло. Запах моря. Соль, водоросли, что-то такое, что не описать словами, но сразу узнаешь.
— Чувствуешь? — спросил Гриша.
— Да, — сказала она тихо.
— Это оно.
Гостиница называлась «Волна». Небольшой двухэтажный дом, белые стены, зеленые ставни. Хозяйка Тамара Ивановна оказалась полной, громкой, очень приветливой женщиной лет шестидесяти пяти. Она вышла встречать их на крыльцо.
— Гриша, родной! — закричала она с порога. — А это кто с тобой?
— Это Нина. Нина Васильевна. Ей нужна комната.
Тамара Ивановна оглядела Нину Васильевну с явным одобрением.
— Есть хорошая комната, второй этаж, окно на море. Правда, окно маленькое, но море видно хорошо. И собаку возьмем, у меня живут собаки, ничего страшного. Как ее зовут?
— Буся.
— Буся, — повторила Тамара Ивановна и присела перед собакой. — Буся, хорошая. Ты будешь здесь жить, не бойся.
Буся понюхала ее ладонь и снова вильнула хвостом.
Комната оказалась маленькая, но очень уютная. Белые стены, деревянные полы, кровать с пикейным одеялом. На подоконнике стояла маленькая ваза с полевыми цветами. И правда, из окна было видно море. Тонкая полоска, синяя, далекая, но настоящая.
Нина Васильевна поставила сумку. Подошла к окну. Смотрела на эту полоску синевы.
Телефон снова завибрировал.
Она достала его. Катя звонила уже пятый раз. Плюс три сообщения, одно другого тревожнее. «Мама, ответь». «Мама, что происходит». «Мама, немедленно позвони, я беспокоюсь».
Нина Васильевна написала коротко: «Катя, всё хорошо. Я в Таганроге у моря. Приехала с другом, Гриша Поляков, мы учились вместе. Буся со мной. Позвоню завтра утром».
Отправила. Убрала телефон.
Потом достала магнитик с якорем и поставила его на подоконник рядом с вазой. Посмотрела. Якорь, надпись «Море зовет», синяя полоска за окном.
— Пришла, — сказала она тихо и никому. Или себе.
Утром она проснулась рано. В полседьмого, раньше Бусиного расписания. Тихо оделась, взяла Бусю, вышла.
Улицы были пустые. Где-то лаяла собака, далеко, нелениво. Пахло морем сильнее, чем вечером. Они с Бусей прошли две улицы, свернули, и вдруг появилось оно.
Нина Васильевна остановилась.
Море было серебристо-серым, плоским, тихим. Солнце только начинало подниматься, и свет был такой, что всё казалось немного нереальным, немного сказочным. Несколько чаек сидели на берегу и смотрели на воду.
Она почувствовала, что у нее щиплет глаза. Не от грусти. Просто от того, что очень красиво, а она слишком долго этого не видела.
Буся потянула к воде, и Нина Васильевна пошла за ней.
Гриша сидел на скамейке с термосом. Увидел ее и кивнул, будто они договаривались именно здесь встретиться.
— Рано встала, — сказал он.
— Не спалось.
— Садись.
Она села рядом. Он налил ей кофе из термоса в маленькую кружку. Кофе был горячий, крепкий, очень хороший.
Буся бегала у кромки воды и тявкала на маленькие волны, когда они набегали на берег.
— Она никогда не видела моря, — сказала Нина Васильевна.
— Видно.
— Мы с ней обе первый раз.
Гриша посмотрел на нее.
— Ничего, — сказал он. — Наверстаете.
Они сидели молча. Чайки кричали. Волны приходили и уходили. Буся в конце концов забрела в воду по лапы и сразу вышла обратно с видом оскорбленного достоинства.
Нина Васильевна засмеялась. Впервые за очень долгое время смеялась вот так, легко, на пустом берегу, просто потому что смешно.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Гриша.
— Хорошо, — сказала она. — Правда хорошо. Сердце не болит. Голова не болит. Вообще ничего не болит.
— Когда человеку хорошо, ничего не болит, — сказал он. — Замечено многократно.
— Катя считает, что у меня слабое здоровье.
— Ты сама так считаешь?
Нина Васильевна подумала.
— Нет, — сказала она. — Раньше, кажется, начинала соглашаться. Когда тебе говорят что-то долго и настойчиво, начинаешь думать, что это правда.
— Это называется внушение, — сказал Гриша. — Неосознанное. Катя не специально, я думаю. Просто так работает страх за близкого человека. Начинаешь видеть везде хрупкость.
— Ты умный, — сказала она.
— Я учитель физики. Мы наблюдаем за тем, как устроены вещи.
День прошел легко. Они ходили по набережной, зашли на рынок. Тамара Ивановна накормила их завтраком, потом они долго сидели в маленьком кафе рядом с гостиницей и пили чай. Потом Гриша показал ей старые улицы, дом Чехова. Он оказался правда маленьким и очень простым, этот дом. Нина Васильевна стояла у него и думала про «Даму с собачкой». Про то, как человек думает, что вся настоящая жизнь где-то в другом месте и в другое время.
— Чехов писал, что люди обедают, только обедают, а в это время складывается их счастье или разбивается их жизнь, — сказала она.
— Да, — кивнул Гриша. — Он был прав.
— Я столько раз давала детям эту книгу, — сказала Нина Васильевна. — И не думала, что это про меня тоже.
Он не ответил. Только посмотрел на нее, и в этом взгляде не было жалости. Было что-то другое, что она не сразу назвала. Уважение, наверное. Признание.
Телефон зазвонил в середине дня. Катя. Нина Васильевна немного помедлила, потом взяла трубку.
— Мама! — Катя говорила громко, тревожно. — Мама, что происходит? Ты с каким-то мужчиной, с собакой, в другом городе, ты не предупредила!
— Катя, я предупредила. Я написала сообщение.
— Сообщение! Ты написала сообщение и всё? Я не спала всю ночь!
Нина Васильевна отошла от Гриши на несколько шагов. Встала у парапета набережной, смотрела на воду.
— Катя, я в порядке. У меня всё хорошо.
— Мама, ты оставила Бусю! Ты же знаешь, что у нее расписание!
— Буся со мной.
— Как со мной, ты взяла её с собой? Мама, ей нельзя долгие переезды, у нее поджелудочная!
— Буся доехала отлично. Сейчас гуляет.
Пауза на другом конце.
— Мама. — Голос у Кати стал тише. — Кто этот Гриша? Откуда он взялся?
— Я тебе написала: мы учились вместе. Сорок лет назад. Хороший человек.
— Сорок лет назад! Мама, ты его не знаешь нормально!
— Катя. Я знаю его лучше, чем ты думаешь.
— Ты ничем не рискуешь?
Нина Васильевна посмотрела на море. Легкие волны, синяя вода, чайки над горизонтом.
— Нет, — сказала она. — Я ничем не рискую.
— Мама, я прошу тебя вернуться.
— Я не вернусь, Катя.
Снова пауза. Длинная.
— Что значит не вернешься? Когда ты вернешься?
— Я не знаю.
— Как ты не знаешь?
— Вот так. Не знаю. Когда захочу.
— Мама, это несерьезно!
Нина Васильевна почувствовала, что говорит сейчас что-то важное. Не для Кати, хотя и для нее тоже. Для себя.
— Катя, ты уехала отдыхать, не спрашивая меня. Это нормально. Ты взрослый человек, ты имеешь право. Я тоже взрослый человек. Я тоже имею право.
— Это совсем разные вещи!
— Чем они разные?
— Мама, ты пожилая женщина!
Слова упали в тишину. Нина Васильевна стояла и слышала их. Пожилая женщина. Произнесенное вслух, как приговор, как определение, как граница за которой кончается право на что-то своё.
— Да, — сказала она наконец. — Я пожилая женщина. Шестьдесят два года. И у меня есть право на собственную жизнь. На собственные решения. Я не спрашивала тебя разрешения, когда тебе было восемь лет и я везла тебя к морю. Помнишь?
Тишина.
— Помнишь? — повторила Нина Васильевна. — Тебе было восемь, я взяла тебя одну, без папы, мы поехали на поезде. Ты всю дорогу не спала, ела бутерброды и задавала мне вопросы. Ты была счастлива. Я не спрашивала тогда разрешения у своей мамы.
— Мама, это другое.
— Ничего другого нет. Я человек, Катя. Просто человек, который хочет сидеть у моря и пить кофе.
Долгое молчание.
— Буся хотя бы ела по расписанию? — спросила наконец Катя. В голосе было что-то, что стало мягче.
— По расписанию. Утром полмерки, в полдень четверть. Всё как ты написала.
— И с поджелудочной всё нормально?
— Всё нормально. Она сегодня бегала по берегу и тявкала на волны.
Катя тихо, почти против воли засмеялась. Маленький звук, быстро погасший.
— Она тявкала на волны?
— Наступала на них и сразу отбегала. Очень серьезно.
— Дура она, — сказала Катя. Голос был уже совсем другой.
— Немного. Но хорошая.
— Мама. Ты точно в порядке?
— Точно.
— Этот Гриша… Он нормальный человек?
— Очень нормальный. Учитель физики на пенсии. Живет в Таганроге. Любит Чехова.
— Он… что, он тебе нравится?
Нина Васильевна посмотрела на Гришу. Он стоял у парапета чуть поодаль, смотрел на воду. Не слушал. Просто ждал.
— Это мое дело, Катя.
Пауза.
— Хорошо, — сказала Катя. Тихо. — Хорошо, мама.
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже.
Нина Васильевна убрала телефон. Подошла к Грише.
— Порядок? — спросил он.
— Порядок, — сказала она.
Он кивнул и не стал спрашивать больше.
Вечером они ужинали у Тамары Ивановны. Она накрыла стол на веранде: соленые помидоры из своего погреба, молодой картофель с укропом, рыба, которую местный рыбак принес утром. Все сидели вместе, хозяйка говорила много и смеялась часто.
— Нина Васильевна, — сказала она, разливая компот. — Вы надолго к нам?
— Не знаю, — ответила Нина Васильевна. И почувствовала, что это ответ не уклончивый и не тревожный. Просто честный.
— Оставайтесь сколько хотите, — сказала Тамара Ивановна. — Места хватит.
На следующее утро она снова проснулась до будильника. Буся потянулась рядом с ней на подстилке, поморгала.
— Пойдем, — сказала Нина Васильевна.
На берегу Гриша уже был. Они, кажется, негласно договорились встречаться здесь в одно время, хотя не говорили об этом.
— Доброе утро, — сказал он и протянул кружку.
— Доброе.
Море сегодня было другое. Немного волновалось, синее, с белыми гребешками на волнах. Теплый ветер. Запах такой, что хотелось дышать глубоко и не останавливаться.
— Гриша, — сказала она. — Можно спросить кое-что?
— Конечно.
— Почему ты позвонил? На самом деле?
Он помолчал. Смотрел на воду.
— Я много думал об этом вопросе, когда набирал номер. — Пауза. — Я прожил хорошую жизнь. Мне правда не на что жаловаться. Но иногда думаешь о людях, с которыми было хорошо. Которые были настоящими. Ты была настоящей. Ты и тогда говорила прямо, и слушала по-настоящему. Это редкость.
— Я слушала тебя про звезды, — вспомнила она. — Ты рассказывал, что свет идет миллионы лет.
— Помнишь?
— Помню. Ты говорил это, а я думала: вот человек, которому интересно всё.
Гриша засмеялся.
— Мне до сих пор интересно всё. Это не меняется.
— Нет. Хорошо, что не меняется.
Они помолчали.
— А ты почему согласилась поехать? — спросил он.
Нина Васильевна думала.
— Потому что не было причин отказываться. Кроме привычки. А привычка это плохая причина.
— Привычка к чему?
— К тому, что чужие желания важнее моих. — Она произнесла это ровно, без горечи. Просто назвала вещь своим именем. — Я привыкла спрашивать разрешения. Или ждать, пока разрешат. Катя хорошая девочка, она любит меня. Но она привыкла, что я жду. Я сама её этому научила.
— Можно переучить, — сказал Гриша.
— Я как раз начала, — сказала Нина Васильевна и улыбнулась.
Дни текли мягко. Нина Васильевна не торопилась. Утром море, потом завтрак, потом прогулка по городу или просто сидение на скамейке с книгой. Она наконец дочитала книгу, которую читала месяц. В конце заплакала немного. Не от грусти, от узнавания. Что-то там было про человека, который долго ждал и наконец перестал ждать.
Буся освоилась. Она больше не тявкала на волны с таким изумлением, теперь заходила в воду уверенней, обнюхивала камни, знакомилась с местными собаками. Поджелудочная не давала о себе знать.
— Видишь, — сказал Гриша на третий день, глядя на Бусю, которая носилась по берегу. — Море лечит.
— Не только собак, — сказала Нина Васильевна.
Это была правда. Она чувствовала себя лучше с каждым днем. Не в смысле, что была больна, нет. В смысле, что что-то напряженное и сжатое внутри постепенно отпускало. Как будто она долго несла тяжелую сумку и наконец поставила ее на землю.
На четвертый день позвонила Катя сама. Не в тревоге, просто так.
— Мама, как ты?
— Хорошо. Мы сегодня ходили на рынок. Я купила себе платок, очень красивый, синий.
— Синий тебе идет.
— Гриша тоже так сказал.
Маленькая пауза.
— Он рядом?
— Нет, я на веранде одна. Он пошел к дочери.
— Мама… — Катя замялась. — Ты ведь понимаешь, что я беспокоилась. Не потому что думаю, что ты не можешь. Просто ты одна, и мне страшно.
— Катя. Послушай.
— Слушаю.
— Когда тебе было двадцать лет и ты уехала на полгода по студенческому обмену, мне тоже было страшно. Каждый день. Ты была одна в чужом городе, я не знала людей вокруг тебя. Но я тебя отпустила. Потому что это была твоя жизнь.
Тишина.
— Это моя жизнь, Катя, — сказала Нина Васильевна. Не жестко. Мягко. — Я люблю тебя. Ты мой самый важный человек. Но я не придаток к твоей жизни. У меня своя.
— Я не думаю о тебе как о придатке, — тихо сказала Катя.
— Я знаю. Но иногда так получается. Мама сидит с собакой по расписанию. Мама слишком хрупкая, чтобы ехать к морю. Мама подождет до следующего года.
Долгое молчание.
— Прости, — сказала Катя. Совсем тихо.
— Ты не сделала ничего специально плохого. Просто мы обе не очень думали об этом.
— Ты в порядке там?
— В полном.
— Сердце не болит?
— Ни разу за эти дни. Честно.
Катя помолчала еще немного.
— Этот Гриша. Он тебе нравится?
— Ты снова спрашиваешь.
— Ну мама.
Нина Васильевна смотрела на море. Вечернее, розоватое, очень тихое.
— Он хороший человек. С ним легко. Мы разговариваем, гуляем, сидим у воды. Этого достаточно.
— А дальше?
— Дальше посмотрим.
— Ты вернешься домой?
— Вернусь когда-нибудь. Не сейчас.
Пауза.
— Ладно, — сказала Катя. — Ладно, мама.
На пятый день вечером они с Гришей сидели на набережной. Небо было такое, что смотреть больно, слишком красивое. Оранжевое, розовое, и море отражало его и становилось таким же.
— Ты не скучаешь по дому? — спросил Гриша.
— Нет, — сказала Нина Васильевна. — Странно, правда? Я думала, что буду. Привычка, как-никак. Тридцать лет в одной квартире. Но нет.
— Дом это не стены.
— Я начинаю это понимать.
— Поздно?
— Нет. — Она посмотрела на него. — Нет, не поздно.
Гриша смотрел на закат. В профиль лицо у него было такое же, как сорок лет назад, что-то в линии лба, в том, как он смотрел. Серьезно, но с интересом, не с тяжестью.
— Гриша, — сказала она. — Что ты думаешь об отношениях в нашем возрасте?
Он немного повернул голову.
— Думаю, что они возможны. И что они другие, чем в молодости. Лучше, может быть.
— Чем лучше?
— Меньше тревоги. Больше понимания. Люди в нашем возрасте уже знают, чего хотят. И умеют говорить об этом.
— Или умеют молчать.
— И это тоже.
Они помолчали. Закат догорал. Буся дремала у ног Нины Васильевны.
— Я не знаю, что будет, — сказала она.
— Я тоже не знаю.
— Это тебя не беспокоит?
— Нет. — Он улыбнулся. — Любопытно.
Она засмеялась.
— Учитель физики.
— Точно.
На шестой день Нина Васильевна проснулась, покормила Бусю и поняла, что чувствует нечто странное. Она стояла у окна и смотрела на тонкую синюю полоску моря и думала: это я. Это моя жизнь. Сейчас.
Не завтра. Не когда Катя разрешит, не когда обстоятельства сложатся, не когда придет правильный момент. Сейчас, здесь, в этой маленькой комнате с пикейным одеялом, с магнитиком с якорем на подоконнике.
Она поняла, что восемь лет назад, когда купила этот магнитик, она уже знала. Знала, что хочет этого. И держала магнитик, как напоминание, как обещание самой себе. Которое всё откладывала.
Телефон лежал на тумбочке. Нина Васильевна взяла его, открыла фото и сделала снимок окна. Синяя полоска моря, подоконник, магнитик с якорем. Отправила Кате.
Катя ответила через минуту. Смайлик. Один. С маленькой улыбкой.
Нина Васильевна улыбнулась тоже.
В тот день Гриша повел ее на рыбный рынок. Там было шумно, пахло морем и чем-то жареным, торговцы кричали наперебой. Они купили рыбу, которую Тамара Ивановна вечером приготовила в духовке с помидорами и чесноком. Это было так вкусно, что Нина Васильевна попросила рецепт.
— Проще простого, — сказала Тамара Ивановна. — Рыба свежая, это главное. Свежая рыба хороша сама по себе.
— Как многое в жизни, — сказала Нина Васильевна.
— Именно, — согласилась Тамара Ивановна и засмеялась.
За столом Нина Васильевна думала об этом. Свежая рыба хороша сама по себе. Люди тоже. Когда им не мешать. Когда не добавлять лишнего страха, лишних расписаний, лишних разрешений.
Катя позвонила вечером. Голос был другой, более мягкий.
— Мама, я была у твоих знакомых, у Галины Михайловны. Она спросила про тебя.
— Что ты сказала?
— Сказала, что ты уехала к морю. Она так обрадовалась. Говорит, давно пора.
Нина Васильевна засмеялась.
— Умная женщина.
— Мама, я думала над тем, что ты сказала. Про расписание для Буси. Про то, что ты ждешь. — Катя помолчала. — Ты права. Я не думала об этом. Мне казалось, что это забота.
— Это и была забота. Просто забота иногда перекрывает человека.
— Да. — Пауза. — Я не хочу тебя перекрывать, мама.
— Я знаю, Катюша.
— Мне просто страшно. Ты единственная.
— Я знаю. Мне тоже страшно иногда. Но страх не повод не жить.
Долгое молчание.
— Это правда, — сказала Катя тихо. — Это правда, мама.
На следующий день Нина Васильевна встала рано и пошла к морю одна. Без Гриши, без Буси. Просто сама.
Она шла по берегу и чувствовала песок под ногами, теплый уже с утра. Слышала волны. Видела, как над горизонтом кружат чайки. Думала о том, что жизнь после шестидесяти это не ожидание конца. Это просто другая часть жизни. С другим временем, другим ритмом, другим пониманием.
Она думала о том, что Катя выросла хорошим человеком. Что страх за мать это тоже любовь, просто плохо организованная. Что можно перестроить это, не разрушая ничего.
Думала о Грише. О том, что не знает, что будет. Что он через два дня уезжал к себе домой, в свою жизнь. Что они не говорили о будущем, потому что не знали. Что это было хорошо, это было честно.
Думала о том, что хочет остаться здесь еще немного. Не с ним, не из-за него. Просто потому что хочет.
Она дошла до конца набережной, где была маленькая пристань. Там стоял старый рыбак и чинил сети. Посмотрел на нее, кивнул.
— Доброе утро, — сказала Нина Васильевна.
— Доброе, — ответил рыбак. — Первый раз вижу вас здесь.
— Я приехала недавно.
— Нравится?
— Очень.
— Море привязывает, — сказал рыбак. — Кто приедет однажды, возвращается.
— Вы здесь давно?
— Всю жизнь. Родился здесь, помру здесь. Хорошее место.
Нина Васильевна смотрела на море. Оно было таким же, как вчера, как позавчера, как тысячу лет назад. Просто вода и небо.
— Хорошее место, — согласилась она.
Вернулась в гостиницу, покормила Бусю, умылась. Потом достала из сумки блокнот, который всегда брала с собой, но редко писала в него. Открыла на чистой странице. Написала: «Что я хочу».
Долго смотрела на это.
Потом начала писать. Медленно, обдумывая каждое слово.
«Приезжать сюда ещё. Читать книги не за месяц, а за неделю. Ходить на рынок. Готовить что-то новое. Звонить Кате не только когда она звонит, но и просто. Разговаривать с Гришей. Не бояться, что будет дальше. Купить новые туфли, давно хотела, всё откладывала. Поехать ещё куда-нибудь, может быть. Не спрашивать разрешения».
Перечитала.
Это были простые вещи. Совсем простые. Не подвиги и не великие решения. Просто жизнь.
Она закрыла блокнот.
Гриша позвал ее на завтрак. В маленькое кафе, где они бывали уже несколько раз. Хозяйка уже знала их и приносила кофе без напоминания.
— Я послезавтра уезжаю, — сказал Гриша.
— Я знаю.
— Ты будешь оставаться?
— Да. Еще немного.
Он кивнул.
— Тамара Ивановна хорошая хозяйка. У нее можно оставаться сколько нужно.
— Я знаю.
— Нина. — Он смотрел на нее прямо, как всегда, без лишнего. — Мне было очень хорошо эти дни. Ты это знаешь?
— Мне тоже, — сказала она.
— Я хотел бы продолжить это знакомство. Если ты не против.
— Что значит продолжить?
— Звонить. Разговаривать. Приехать когда-нибудь. Или ты приедешь. Посмотрим.
— Ты снова «посмотрим», — сказала она.
— А что не так?
— Ничего не так. Мне нравится «посмотрим».
— Вот и хорошо.
Они допивали кофе. За окном шла обычная жизнь улицы. Люди, велосипеды, кошка на подоконнике напротив.
— Гриша, — сказала Нина Васильевна. — Помнишь, ты говорил про свет от звезд? Что он идет миллионы лет?
— Помню.
— Ты тогда сказал, что когда мы смотрим на звезду, мы видим прошлое.
— Сказал.
— Мне тогда казалось, что это грустно. А сейчас я думаю, что нет.
— Почему нет?
— Потому что свет все-таки дошел. Из такого далека, через столько времени, и дошел. И мы его видим.
Гриша посмотрел на нее. Долго.
— Это хорошая мысль, — сказал он наконец.
— Я ее у тебя взяла.
— Нет. Это твоя.
Он уехал послезавтра утром, как и говорил. Они попрощались у гостиницы. Буся обнюхала его ботинки в последний раз.
— Я напишу, когда приеду, — сказал Гриша.
— Хорошо.
— Ты не теряйся.
— Ты тоже.
Он кивнул, сел в машину, уехал. Нина Васильевна постояла немного. Потом взяла Бусю за поводок и пошла к морю.
Одна.
Море было такое, как всегда. Синее, тихое, большое. Она дошла до своей скамейки, термоса с собой не было, просто так сидела. Буся бегала у воды.
Нина Васильевна думала о том, что ей шестьдесят два года и она сидит у моря одна и ей хорошо. Что рядом нет никого, кто решает за нее. Что телефон лежит в кармане и она сама решит, когда его достать.
Что жизнь после шестидесяти это не ожидание и не приложение к жизни взрослых детей. Это просто жизнь. Другая, да. Медленнее, может быть. Мудрее. С большим пониманием того, что важно.
Она достала магнитик с якорем. Подержала в руке. Якорь, надпись «Море зовет». Купленный восемь лет назад и наконец приехавший туда, куда следовало.
Убрала обратно в карман.
Завибрировал телефон. Она посмотрела на экран.
Катя.
Нина Васильевна ответила.
— Привет, Катюша.
— Привет, мама. Ты где?
— На берегу. Буся бегает. Хорошее утро.
— Мама, я хотела сказать. — Голос у Кати был странный, немного напряженный. — Я тут думала. Ты говорила, что хотела на море давно. И я тебе не давала. Я понимаю, что не специально, но всё равно.
— Катя.
— Дай мне сказать. Я хочу сказать, что в следующий раз, когда ты захочешь куда-нибудь поехать, ты просто скажи мне. Не спрашивай разрешения. Просто скажи. И я не буду говорить, что это безрассудство.
Нина Васильевна смотрела на море.
— Договорились, — сказала она.
— И мама. Если этот Гриша нормальный человек…
— Он нормальный.
— То я рада. Правда.
Пауза.
— Катюша. Ты хорошая дочь.
— Ты хорошая мама.
— Обе стараемся.
Катя засмеялась. Настоящий смех, без напряжения.
— Обе стараемся, — повторила она. — Мама, когда ты вернешься?
— Не знаю. Скоро.
— Ладно. Я буду ждать.
— Не жди. Живи. Я вернусь когда вернусь.
— Ты изменилась, — сказала Катя. Не с укором. С чем-то другим.
— Я не изменилась. Я просто вспомнила, какая я.
Они попрощались. Нина Васильевна убрала телефон.
Буся подбежала, мокрая по лапы, сунула нос ей в руку.
— Ну как? — спросила Нина Васильевна у собаки.
Буся завертелась на месте и радостно тявкнула.
— Вот именно, — сказала Нина Васильевна.
Она встала со скамейки. Морской ветер шевелил подол платья с васильками. Впереди был день: рынок, книга, может быть, позвонит Гриша. Тамара Ивановна что-то готовила к обеду, запах долетал даже сюда.
Позади был город, квартира, тополь под окном, магнитик, который восемь лет ждал своего часа.
А здесь было море. И утро. И она сама.
На берегу их становилось больше: пришли двое с удочками, прошла женщина с коляской, вдали появилась группа людей с полотенцами. День начинался.
Нина Васильевна пошла вдоль воды. Не быстро. Без расписания.
Буся бежала рядом и чуть впереди, время от времени оглядываясь, проверяя, что хозяйка здесь.
— Здесь, — говорила Нина Васильевна. — Никуда не делась.
Телефон в кармане молчал. Море шумело. Чайки кричали так, как будто им нравилось это делать. Солнце поднималось и делало воду такой, что хотелось смотреть и смотреть.
Нина Васильевна шла по берегу и думала: вот оно. Вот оно, это самое. Не потом, не когда-нибудь.
Сейчас.
Потом она долго стояла у воды и смотрела на горизонт. Там, где море соединяется с небом, всегда есть эта линия. Четкая или размытая, но есть. Граница и одновременно отсутствие границы. Ты не знаешь, что там, за ней. Это, наверное, и есть самое интересное.
Зазвонил телефон. Она достала, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Другой код города.
Взяла трубку.
— Нина Васильевна? Это Светка Орлова. Гриша дал мне ваш номер. Вы не против?
— Света. — Нина Васильевна улыбнулась. — Не против. Как ты?
— Нормально. Живу. Хотела спросить: правда что ли к морю уехала? Гриша говорит, что правда.
— Правда.
— Ну наконец-то, — сказала Света. — Мы с Галкой всегда говорили: тебе надо вырваться. Ты все время сидела.
— Сидела, — согласилась Нина Васильевна.
— Ну и как там?
— Хорошо, Света. Очень хорошо.
— Завидую, — сказала Света. — Мне бы тоже вырваться. Но у меня внуки, сам знаешь.
— Знаю. Но вырвешься когда-нибудь.
— Когда-нибудь, — повторила Света без особой уверенности.
— Нет, — сказала Нина Васильевна. — Не когда-нибудь. Запланируй. Конкретно. Дата, город, гостиница.
Пауза.
— Ты говоришь как другой человек, — сказала Света.
— Я тот же. Просто вспомнила кое-что.
— Что?
— Что жизнь это не ожидание, — сказала Нина Васильевна. — Ладно, Свет, ты звони. Поговорим.
— Позвоню. И ты звони, не пропадай.
— Не пропаду.
Она убрала телефон. Буся подошла и села рядом, прижалась к ноге.
— Ну что, — сказала Нина Васильевна. — Пойдем завтракать?
Буся встала, встряхнулась и пошла рядом. Они шли от берега к гостинице, по тихой утренней улице, мимо открывающихся магазинов, мимо кошки на заборе, мимо деревьев, которые пахли летом.
Тамара Ивановна стояла на крыльце с кофейной кружкой.
— Нина Васильевна, яичница? Или омлет?
— Омлет, пожалуй.
— Со свежими помидорами, у меня с огорода.
— Это замечательно.
— Заходите, готово через десять минут.
Нина Васильевна поднялась на крыльцо, потом остановилась, обернулась. С этого места было видно краешек моря. Синий, блестящий, живой.
— Тамара Ивановна, — сказала она. — Вы не против, если я задержусь еще на несколько дней?
Тамара Ивановна посмотрела на нее.
— Да хоть до сентября, — сказала она. — Место ваше.
Нина Васильевна кивнула. Вошла в дом.
В коридоре пахло кофе и омлетом с помидорами. Буся уже нашла свою миску. На вешалке висела синяя косынка, которую она купила на рынке. На подоконнике в комнате стоял магнитик с якорем.
Нина Васильевна прошла в комнату, открыла окно пошире. В него сразу вошел ветер с запахом моря, зашелестел страницами книги на столе.
Телефон завибрировал. Она посмотрела. Гриша написал коротко: «Доехал. Всё хорошо. Как ты?»
Она написала в ответ: «Хорошо. Остаюсь еще.»
Он ответил через секунду: «Правильно».
Потом добавил: «Позвоню вечером?»
Она написала: «Да».
Убрала телефон в карман. Пошла завтракать.
В столовой у Тамары Ивановны пахло так, что хотелось сесть и никуда не торопиться. Омлет был золотистый, с красными помидорами и зеленью. Хлеб свежий, еще теплый. Кофе крепкий.
Нина Васильевна сидела одна за столиком у окна. В окно было видно двор, старое дерево, кошку, которая спала на солнце.
Она ела и думала ни о чем. Просто ела. Просто смотрела в окно. Просто была.
Потом пришла Тамара Ивановна с добавкой.
— Берите, берите. Вам надо есть хорошо.
— Почему мне надо есть хорошо? — спросила Нина Васильевна с улыбкой.
— Потому что вы только начинаете, — сказала Тамара Ивановна просто. — Всем, кто только начинает, надо есть хорошо.
Нина Васильевна посмотрела на нее.
— Откуда вы знаете, что я начинаю?
— Видно, — сказала Тамара Ивановна. — У людей, которые начинают, такие глаза. Немного растерянные и немного счастливые одновременно.
Нина Васильевна ничего не ответила.
После завтрака она позвонила Кате сама. Первой.
— Мама? — Катя удивилась.
— Просто хотела позвонить. Без повода.
— Ну и как?
— Нормально. Позавтракала. Омлет с помидорами. Тут хозяйка хорошая, Тамара Ивановна.
— А Гриша?
— Уехал домой. Но мы договорились разговаривать.
— Хорошо. — Пауза. — Мама, я тут думала.
— О чем?
— Может, следующим летом мы поедем куда-нибудь вместе? Не то что я решаю за тебя. Просто если захочешь. И Андрей спокойно.
— Можно подумать, — сказала Нина Васильевна. — Посмотрим.
— Посмотрим, — повторила Катя. — Ты говоришь как этот твой физик.
— Может быть.
— Мама. Мне правда хорошо, что тебе хорошо.
— Мне правда хорошо.
— Ладно. Иди гулять.
— Иду, — сказала Нина Васильевна. — Буся уже рвется.
Они попрощались. Нина Васильевна взяла поводок. Буся запрыгала, завертелась.
— Пошли.
Они вышли из гостиницы и пошли к морю. Улица была тихая, теплая. Кот смотрел с подоконника.
Море открылось внезапно, как всегда. Сразу, за поворотом. Большое, синее, сегодня чуть неспокойное, с небольшими волнами.
Нина Васильевна остановилась на секунду. Смотрела.
— Ну здравствуй, — сказала она вслух.
Буся потянула к воде.
— Иди, — разрешила Нина Васильевна.
Буся побежала. Налетела на волну, отскочила, залаяла. Потом снова налетела. Снова отскочила.
Нина Васильевна смотрела на нее и смеялась.
На скамейку, ту самую, где они сидели с Гришей, присела пожилая пара. Оба смотрели на море. Иногда что-то говорили друг другу. Иногда просто молчали.
Нина Васильевна отошла чуть в сторону. Нашла место у воды, где камни были плоские. Сняла босоножки. Встала на камни. Вода была теплой, немного щекотной.
Она стояла и чувствовала воду под ногами, ветер, запах моря, солнце на лице.
Телефон в кармане молчал.
Буся подбежала и встала рядом, тоже по лапы в воде.
— Видишь, — сказала Нина Васильевна собаке. — Не страшно.
Буся посмотрела на нее темными серьезными глазами.
— Совсем не страшно, — подтвердила Нина Васильевна.
Стояла в воде, смотрела на горизонт. Там, где море и небо, была та самая линия. Четкая сегодня, ясная.
