— Ты смотри мне, Анька, — голос матери стал строже. — Ты свой характер не показывай. Мужчина работает, устает. Ему ласка нужна, уют.
Ты не перечь ему, если что не так скажет. Семью сохранить — это женский труд.
Не вздумай глупостей наделать, одной-то с двумя девками остаться — врагу не пожелаешь.
— Ты вообще себя в зеркало видела? — Сергей с раздражением швырнул свернутую рубашку в открытую дорожную сумку. — Посмотри на кого ты стала похожа!
Ходишь в каких-то застиранных кофтах, вечно с недовольным лицом.
С тобой даже поговорить не о чем, кроме как о ценах на макароны и дрова.
— Сережа, мы же двадцать один год вместе, — Аню трясло. — Я в этих кофтах хожу, потому что последнюю нормальную вещь покупала три года назад. До того, как ты уехал на вахту…
— Опять я виноват? — он резко обернулся, тяжело опираясь руками о стол. — Я, значит, виноват, что ты сидишь в этой деревенской глуши и зарабатываешь три копейки?
Я там, на северах, здоровье оставляю, а ты только и знаешь, что ныть!
— Здоровье ты оставляешь? — Анна горько усмехнулась. — А может, ты деньги на свою городскую фи…фу спускаешь? Думаешь, я слепая?
Думаешь, я не видела сообщения, которые от нее приходят, когда ты телефон на столе бросаешь?
Сергей на секунду замер и резко отвернулся, яростно запихивая в сумку бритвенный набор.
— Не лезь в мои дела, поняла? Это вообще не твоего ума дело. Она, в отличие от тебя, сама себя обеспечивает. У нее свои интересы есть, с ней легко.
А ты меня на дно тянешь. Я развожусь с тобой, Аня. Приеду со следующей вахты — пойдем в суд.
— А дети? — прошептала Анна, чувствуя, как невидимая рука сжимает горло. — Даше за общежитие платить надо, у нее второе высшее.
Полина через три года поступать будет. Ты полгода ни копейки нам не присылал! Как мне их тянуть на мою зарплату?
— А это уже твои проблемы! — рявкнул Сергей. — Я детям помогаю, когда могу, но я не обязан спонсировать твою лень.
Иди вторую работу найди! Пол мой в сельсовете, раз больше ничего не умеешь!
Он подхватил сумку, даже не взглянув на жену, и тяжелым шагом направился в коридор.
***
Аня медленно опустилась на табуретку. Вот и случилось то, чего она больше всего боялась. Двадцать один год они прожили вместе, она ведь ему всю молодость отдала…
Муж все надежды ее перечеркнул. Три года назад, когда Сергей впервые поехал на вахту, они мечтали, как накопят на ремонт, как купят детям квартиры.
А теперь он приезжает раз в несколько месяцев, постоянно прячет телефон и смотрит на нее с нескрываемым отвращением…
На кухню робко заглянула пятнадцатилетняя Полина.
— Мам… Папа уехал? — тихо спросила она, переступая с ноги на ногу. — А он даже не попрощался.
Я думала, он до завтра останется. Мы же хотели алгебру посмотреть, он помочь обещал…
Анна моргнула, отгоняя подступающие слезы, и попыталась выдавить из себя подобие улыбки.
— Уехал, Полюшка. Вызвали срочно. У них там на объекте авария какая-то, начальник звонил.
— Ты плачешь? — Полина подошла ближе, внимательно вглядываясь в лицо матери.
— Нет, что ты, — Анна поспешно вытерла щеки тыльной стороной ладони. — Лук резала на суп, вот глаза и слезятся. Садись, я тебе сейчас блинов разогрею.
— Не хочу блинов, — девочка вздохнула и опустилась на соседний стул. — Мам, у меня куртка совсем по швам расползается.
Я вчера рукав зашивала, а ткань уже гнилая, нитки не держат. Девчонки в классе косятся. Папа деньги оставил?
Анна судорожно сглотнула, отворачиваясь к плите, чтобы скрыть снова набежавшие слезы.
— Оставил, милая. Оставил. Завтра после школы поедем в район, купим тебе самую лучшую куртку. Договорились?
— Честно? — лицо Полины мгновенно просветлело. — Класс! Спасибо, мам!
Девочка убежала в свою комнату, а Анна прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разрастается паника.
У нее на карточке оставалось ровно три тысячи. До аванса на почте, где она работала сортировщицей за минимальный оклад, было еще две недели.
Сергей не оставил ни рубля. Полгода назад он перевел крупную сумму, сказал, что это надолго, и с тех пор словно забыл о существовании семьи.
Все ее робкие напоминания о деньгах заканчивались скан..далами и обвинениями в меркантильности.
В кармане домашнего халата завибрировал старенький телефон. На треснутом экране высветилось имя старшей дочери.
— Да, Дашенька, привет.
— Мамуль, привет! Слушай, я буквально на секундочку, — затараторила дочь. — У нас тут преподаватель поменялся, требует купить два методических пособия.
Плюс за общагу нужно доплатить… У тебя есть тысяч пять? Я папе звонила, а он трубку скидывает. Пишет, что на совещании.
Анна закрыла глаза.
— Конечно, Даш. Я вечером дойду до банкомата, переведу тебе. Как у тебя дела вообще? Как учеба?
— Да нормально все, втягиваюсь. Нагрузка бешенная, конечно, но я справляюсь. Ладно, мам, мой автобус подъехал. Жду перевод! Целую!
Короткие гудки резанули по ушам. Анна медленно опустила телефон на стол. Дети, ее девочки, ради которых она терпела все эти унижения, они ведь ни в чем не виноваты…
Как ей вытянуть их одной? Работы в их деревне нет, почта да пара продуктовых магазинов, где места заняты на годы вперед.
В город ехать? А куда? Снимать квартиру с Полиной на окраине, искать работу без опыта и связей в сорок пять лет? Да и на что они будут жить первый месяц, пока она не получит хоть какую-то зарплату?
Но самое главное — мама. Анна посмотрела в окно. На соседней улице, за покосившимся забором, виднелась крыша старого родительского дома.
Антонине Васильевне на прошлой неделе исполнилось семьдесят восемь. Гипертония, ишемия, два микроинсульта за плечами.
Каждый день Анна бегала к ней мерить давление, носить продукты, топить печь в зимние холода. Оставить ее здесь одну означало подписать ей приговор. Забрать в город на съемную квартиру?
Она просто не переживет переезда, зачахнет без своего огородика, без привычных стен.
Накинув старую ветровку, Анна вышла на улицу. Осенний ветер пробирал до костей, швыряя в лицо мелкие, колючие капли дождя.
Она шла по раскисшей деревенской дороге, машинально перепрыгивая через лужи.
Резиновые сапоги тяжело чавкали по грязи. Мама сидела в кресле у окна, накинув на плечи пуховый платок. Ее сухонькие руки перебирали спицы.
— Анечка? Пришла, — старушка тепло улыбнулась, откладывая спицы. — А я вот носки Полиночке вяжу. Зима, говорят, лютая будет.
Как там Сережа? Я слышала, машина его проехала недавно. Умчался уже касатик наш?
Анна достала из шкафчика тонометр, привычно обернула манжету вокруг тонкой, почти прозрачной руки матери.
— Уехал, мам. Работа у него такая, сама знаешь. Начальство строгое.
— Работа — это хорошо, — Антонина Васильевна вздохнула, глядя, как стрелка на манометре ползет вверх. — Сережа у тебя молодец. Все в дом, все в семью.
Тяжело ему там на холоде, но ведь старается ради вас. Ты уж береги его, Аня. Мужиков сейчас хороших мало.
Вон, у Нинки из крайнего дома зять запил, так она с ним мучается. А твой не пьет, зарабатывает. Золото, а не муж.
Аппарат тихо зашипел, выпуская воздух. Сто пятьдесят на девяносто. Опять высокое.
— Выпей таблеточку, мам. Я тебе на тумбочке положу, — Анна отвернулась, делая вид, что возится с проводами тонометра.
— Ты чего бледная такая? — старушка прищурилась, внимательно разглядывая профиль дочери. — Поругались, что ли?
— Нет, мам, ну что ты. Просто голова на погоду болит. Осень же.
— Ты смотри мне, Анька, — голос матери стал строже. — Ты свой характер не показывай. Мужчина работает, устает. Ему ласка нужна, уют.
Ты не перечь ему, если что не так скажет. Семью сохранить — это женский труд.
Не вздумай глупостей наделать, одной-то с двумя девками остаться — врагу не пожелаешь.
— Я знаю, мам. Я все знаю.
Она напоила мать чаем, помогла перестелить постель и вышла обратно в серость осеннего дня. Дождь усилился.
По пути домой Анна зашла к тете Рае, соседке, которая торговала молоком и творогом, и одолжила у нее десять тысяч до конца месяца.
Сгорала от стыда, отводя глаза, когда писала расписку на тетрадном листке. Тетя Рая ничего не спрашивала, только сочувственно качала головой, отсчитывая потертые купюры.
Вечером, когда Полина уже спала в своей комнате, Анна сидела на кухне в полной темноте.
Она перевела Даше пять тысяч на карту. Еще пять отложила в старый конверт в шкафу — завтра они с Полиной поедут за курткой.
Завтра она будет улыбаться дочери, убеждать ее, что у них все хорошо, что папа просто очень занят.
Загорелся экран ее старенького смартфона — пришло сообщение от Сергея.
Сердце предательски екнуло. Может, он одумался? Может, извиняется за утреннюю вспышку?
Она открыла чат.
«Завтра переведу пять тысяч на мелкие расходы. Больше пока нет, мне резину зимнюю менять надо.
На развод документы подготовлю, когда приеду в декабре.
Не звони мне, я занят. Для тебя я занят всегда».
Анна прочитала эти три строчки несколько раз. Он откупился от нее и от детей жалкими пятью тысячами, чтобы со спокойной совестью тратить остальное на чужую женщину.
Он вычеркнул их из своей жизни легко и непринужденно…
Она не стала отвечать.
***
Аня расправила постель и легла. Не спалось вообще, в голову лезли дурные мысли.
Ей нужно продержаться всего три года. Пока Полина не закончит школу и не уедет поступать, пока не встанет на ноги Даша.
И пока жива мама, которая никогда не узнает о том, что ее «золотой» зять жену и дочек променял на какую-то…
Приличных слов, как назвать разлучницу, у нее не нашлось. Анна прекрасно понимала, что выхода сейчас нет.
Она загнана в угол обстоятельствами, бедностью и своей ответственностью за тех, кто от нее зависит.
И ей придется глотать обиды, терпеть редкие, унизительные визиты мужа и экономить каждую копейку, растягивая свою минималку на троих.
Она закрыла лицо руками, но слез больше не было. Она выстоит. Ради дочерей она обязательно выстоит. А он пусть живет своей жизнью.
У нее больше нет мужа, есть только человек, который иногда переводит деньги, чтобы не чувствовать себя виноватым.
***
Спустя пять лет Анна все-таки переехала в город к дочерям, устроившись работать администратором в небольшую поликлинику, навсегда вычеркнув из жизни бывшего мужа.
Сергей же остался жить с новой пассией, которая вскоре бросила его после того, как он потерял высокооплачиваемую работу из-за проблем со здоровьем.
Просился обратно, конечно, пытался разжалобить жену и дочек, но не вышло. И Поля, и Даша в один голос заявили, что отца у них очень давно уже нет.
