Валентина Петровна не спала уже третью ночь подряд. Лежала на спине, смотрела в потолок, слушала, как скрипит в углу старый дом, как за окном воет февральский ветер, как бьется в раму снег, мелкий и злой, словно песок. Часы на стене показывали начало третьего. Одеяло было тяжелым, ватным, но тепло от него не шло. Холод жил внутри, под ребрами, там, где у нее всегда сжималось что-то, когда было плохо со Светой.
Неделя. Целая неделя без единого звонка.
Она не выдержала и на пятый день сама набрала дочернин номер. Телефон был выключен. На шестой снова попробовала. То же самое. Потом набрала Толику. Тот взял трубку на третьем гудке, сказал коротко и равнодушно: «Света в порядке, не беспокойтесь», и сбросил. Голос у него был такой, каким говорят с назойливой мухой. Она потом час сидела над этой трубкой и никак не могла решить, успокоиться ей или испугаться еще больше.
Решила испугаться. Мать не ошибается в таких вещах.
И вот лежала теперь, считала половицы на потолке, которых там, конечно, не было, просто так смотрела в темноту и думала о Свете. О том, какой та была девочкой, шустрой и смешливой, с вечно растрепанными косами. О том, как пять лет назад привела домой этого Толика, дорогого, красивого, пахнущего чем-то импортным, с наглыми светлыми глазами. Мать тогда посмотрела на эти глаза и почувствовала что-то похожее на тошноту. Но промолчала. Не захотела обидеть дочь.
Сейчас жалела, что промолчала.
В стекло стукнули.
Она не сразу поняла, что это не ветер. Снова стукнули. Потом еще раз, тихо, но настойчиво, как стучит тот, кто боится шуметь и при этом боится, что его не услышат.
Валентина Петровна сползла с кровати, нашарила тапки, накинула халат. Прошла по темному коридору к окну, отодвинула занавеску.
За стеклом стояла Света.
Мать несколько секунд смотрела на неё и не двигалась с места. Потому что не сразу узнала. Лицо было чужим. Левый глаз заплыл темным, страшным. Губа разбита. Волосы слипшиеся, в снегу. Куртка тонкая, не по морозу, на рукаве что-то темное.
— Мам. Открой. Пожалуйста.
Голос был тихий, хриплый. Но это был голос Светы, её голос, который она знала с первого крика в роддоме.
Валентина Петровна побежала к двери.
Она распахнула её, и Света ввалилась в сени, почти упала, вцепилась в мать руками. От неё несло морозом и чем-то кисловатым, страхом, наверное. Они простояли так несколько секунд, и мать чувствовала, как дочь дрожит. Не от холода. От чего-то другого.
— Зайди, зайди в дом, скорее.
— Мам, закрой дверь. На засов закрой. Не на замок, на засов.
— Закрою, закрою, иди уже.
— Сначала закрой.
Валентина Петровна задвинула тяжелый железный засов. Потом еще накинула крючок, который давно болтался без дела. Света стояла рядом и смотрела на дверь.
— Всё, закрыто. Идем.
Она увела дочь на кухню, усадила на табуретку, включила свет. При свете стало еще хуже. Под глазом у Светы был синяк размером с детский кулак, лиловый, с желтизной по краям, значит, не первой свежести. На скуле ссадина, уже подсохшая. На шее, чуть ниже уха, что-то похожее на след от пальцев.
Валентина Петровна смотрела на это и чувствовала, как в ней что-то тихо закипает. Не плакала. Просто закипало.
— Кто это тебя.
— Мам.
— Я спрашиваю, кто.
— Ты и так знаешь.
— Хочу услышать от тебя.
Света опустила голову.
— Толик.
Мать кивнула. Поставила чайник. Достала из аптечки вату, перекись, зеленку. Молча обрабатывала ссадины, а дочь сидела и дрожала, и только когда зеленка попала на живое, тихонько шипела сквозь зубы.
— Давно?
— Что давно.
— Бьет давно.
Света замолчала на долгую секунду.
— Три года.
— Три года, Свет.
— Мам, не надо.
— Я не говорю «надо» или «не надо». Я просто слышу: три года. Три года ты мне каждый день звонила и говорила, что всё хорошо. Три года.
— Я не хотела тебя расстраивать.
Чайник засипел, потом засвистел. Валентина Петровна сняла его с огня, налила кипяток в кружку, бросила пакетик, придвинула дочери. Потом села напротив, сложила руки на столе.
— Сегодня что случилось.
— Я сказала, что хочу уйти. Что подам на развод. Он. Он сначала кричал. Потом. Потом как-то очень быстро всё.
— Он дома сейчас.
Света подняла голову. В глазах был не просто страх. В них было то, что бывает у человека, который знает, что страшное еще не кончилось.
— Мам, он придет сюда. Он придет, я уверена. Он не успокоится. Ты его не знаешь.
— Ничего.
— Мам.
— Я сказала ничего. Пей чай.
Света смотрела на мать. Потом медленно обхватила кружку обеими руками, как держат что-то, за что боятся отпустить.
Они сидели так минут двадцать. Мать молчала. Дочь пила чай маленькими глотками. Где-то в трубах завыло, дом потрескивал на морозе.
Потом во двор въехала машина.
Света поставила кружку так резко, что чай выплеснулся на стол. Вскочила.
— Это он. Мам, это он, я же говорила.
— Тихо.
— Мам, не открывай. Скажи, что меня нет. Скажи что хочешь.
— Тихо, Свет. Сядь.
Но Света не села. Она стояла посреди кухни и смотрела на дверь с таким видом, словно за ней не дверь, а край пропасти.
В дверь не постучали. В нее ударили. Один раз, потом еще раз, кулаком, уверенно, так, как бьют в двери люди, которые привыкли, что им открывают.
— Открывайте. Я знаю, что она там.
Голос был громкий, низкий, с ленцой. С такой ленцой, за которой прячут злость, когда хотят казаться спокойными.
Валентина Петровна встала. Оправила халат.
— Мам, не надо. Не открывай.
— Иди в комнату.
— Мам.
— В комнату, я сказала. Сядь там и не выходи.
Она сняла крючок. Потом сдвинула засов. Открыла дверь.
Толик стоял на пороге в длинном пальто, дорогом, темно-синем. На ногах ботинки начищенные, на голове никакой шапки, хотя мороз под двадцать. Он всегда так ходил. Показывал, что холод его не берет. Что он сделан из другого теста.
Он шагнул через порог, не спрашиваясь. Прошел в сени, потом в коридор. Не разулся. Так и шел в своих ботинках, оставляя мокрые следы на старых досках.
— Где она.
— Добрый вечер, Анатолий.
— Я не за «добрым вечером» приехал. Где Света.
— Она отдыхает.
— Пусть выйдет и собирается. Я жду.
Валентина Петровна смотрела на него. Он был высокий, широкоплечий, с красивым, правильным лицом, на котором сейчас стояло выражение человека, которого оторвали от важных дел по пустяку.
— Никуда она не пойдет сегодня ночью.
Толик посмотрел на неё. Медленно, с тем выражением, каким смотрят на что-то мелкое и незначительное.
— Слушайте, Валентина Петровна. Я понимаю, что вы мать и всё такое. Но давайте не будем разводить тут театр. Это дела семейные. Не ваши.
— Лицо моей дочери это тоже дела семейные.
— Поскользнулась.
— Анатолий.
— Поскользнулась, я сказал. Со всеми бывает. Давайте без истерик, хорошо? Зовите Свету.
Валентина Петровна не двигалась с места.
Он шагнул к ней поближе. Смотрел сверху вниз, она ему была по плечо, маленькая пожилая женщина в байковом халате и растоптанных тапках.
— Или вы думаете, что если вы позвоните в милицию, там кто-то побежит? Вы хоть знаете, кто мой дядя? Он в прокуратуре сидит. Уже двадцать лет. Я вам одним звонком такое устрою, что потом эту свою халупу на дрова пустите, потому что ни на что другое она не годится.
Он сделал паузу. Оглядел кухню, стены в мелкий цветочек, пожелтевшие обои, допотопный холодильник, занавеску из ситца.
— Нищета. Как вы тут вообще живете. На пенсию, что ли. Смешно.
Валентина Петровна стояла и слушала. Лицо её не менялось. Только что-то в нем было, что-то в глазах, как бывает у кошки перед прыжком. Не злость. Спокойствие, жесткое и холодное.
— Света, — позвала она негромко, не повышая голоса.
Дверь в комнату приоткрылась.
— Иди к себе и закрой дверь изнутри. Ключ у тебя есть.
— Мам.
— Иди, Свет. Мне нужно поговорить с Толиком. Без тебя.
Пауза. Потом дверь закрылась. Щелкнул замок.
Толик усмехнулся.
— О чем это вы хотите поговорить. Нам говорить не о чем.
Валентина Петровна прошла мимо него на кухню. Медленно, не торопясь, как ходят у себя дома. Поставила снова чайник. Потом повернулась к нему.
И что-то в ней изменилось.
Он это почувствовал не сразу. Просто вдруг понял, что стоит посреди чужой кухни, а эта маленькая женщина в старом халате смотрит на него так, как на него давно никто не смотрел. Не со страхом. Не с мольбой. Просто смотрит. Как смотрят в прицел.
— Садитесь, Анатолий.
— Я постою.
— Садитесь, говорю.
Он сел. Сам не понял почему.
— Значит, дядя у вас в прокуратуре.
— Я же сказал.
— Это который. Не Борис Семенович ли Крапивин.
Толик посмотрел на неё. Что-то в его лице дрогнуло. Чуть-чуть.
— Откуда вы.
— Я много что знаю, Толик. Давно живу. Много видела. Работала в своё время в системе. У меня был допуск к архивам МВД. Это, конечно, давно было. Но кое-что в памяти держится. Память у меня хорошая. Особенно на некоторые истории.
— Какие еще истории.
Она помолчала. Смотрела куда-то чуть мимо него, как будто вспоминала.
— Лесопилка была. Лет пятнадцать назад. Может, шестнадцать. Там тогда хищение нашли, большое. Лес уходил налево тоннами. А двух сторожей, которые лишнего увидели, нашли потом в снегу. Голова у обоих. Ну, вы понимаете.
Толик не двигался. Сидел и смотрел на неё. Лицо его было теперь другим. Не тем уверенным и ленивым, с которым он вошел.
— Дело то тогда замяли. Быстро и тихо. У следователя, который им занимался, вдруг обнаружилась заграничная командировка. Долгая такая. А материалы куда-то подевались. Так бывает. Но не всё подевалось. Кое-что осталось. В разных местах. У разных людей.
Она пошла к полке, той, что над холодильником, где стояли старые книги и всякая мелочь. Достала толстый том с серой обложкой, раскрыла, вынула оттуда две вещи. Фотографию и сложенный вчетверо листок.
Фотографию положила перед ним на стол.
Черно-белая, выцветшая по краям. Двое молодых парней. Один смотрит в камеру с улыбкой, широкой и немного хулиганской. Второй отвернулся вполоборота, лица почти не видно.
— Это мой брат. Николай. Коля.
Толик смотрел на фотографию.
— Ну и что.
— Коля-Рыбак, — сказала Валентина Петровна просто, как говорят имя человека, которого все знают.
Она увидела, как у него чуть дернулась щека.
— Может, слышали. Может, нет. Он в ваших кругах не особо рекламировал родство. Зачем сестру впутывать. Он человек деликатный в таких вещах. Сидел большой срок, вышел давно, живет в Москве. Тихо живет. Но. Люди помнят. И связи его помнят. И долги его помнят.
Она развернула листок. Положила рядом с фотографией.
— Это он мне написал. Года два назад. Вот, видите, своей рукой. «Валя, если тебе или детям твоим кто обиду сделает, скажи слово, я любому глотку порву». Коля всегда так. Коротко и ясно.
Толик молчал.
— Вы не нервничайте, — сказала она спокойно. — Я просто рассказываю. Чтобы понимали, с кем разговариваете. Не со старухой из деревни. С сестрой Коли-Рыбака. Это немного разные вещи.
Он облизнул губы. Медленно.
— Чего вы хотите.
— Вот теперь хороший разговор. Раньше надо было так спросить, без угроз. Ну да ладно.
Она убрала фотографию и листок обратно в книгу. Книгу поставила на полку.
— Я хочу простых вещей. Документы на квартиру, которую вы переписали на себя три года назад, убедив Свету, что так выгоднее для налогов. Ключи от её машины, той синей, что она купила на деньги, которые я ей дала. И деньги. Те, что вы сняли с её счета месяц назад. Сумму вы знаете.
— Вы спятили.
— Анатолий, — она посмотрела на него тем же спокойным, остывшим взглядом. — Я вам предлагаю сделку. Хорошую сделку. Вы привозите всё это к утру. Я молчу про лесопилку, про сторожей и про то, чья там подпись стояла на накладных, которые дядя ваш так старательно терял. Если нет. Завтра утром я делаю один звонок. Один. И всё. Дальше не я занимаюсь, дальше другие люди. Им объяснять не нужно, они сами всё понимают правильно.
Он встал. Стул скрипнул под ним.
— Вы понимаете, что я могу.
— Можете, — согласилась она. — Вы много чего можете, Толик. Я понимаю. Но сейчас вам лучше сесть обратно и подумать спокойно. Горячку пороть не надо.
Но он не сел. Стоял и смотрел на неё. В глазах его было что-то такое, что она хорошо знала. Не просто злость. Это была злость загнанного существа, которое ищет, куда кинуться.
Она знала этот взгляд.
И поняла, что разговор закончен.
— До утра, Анатолий, — сказала она. — Подумайте хорошенько.
Он развернулся и вышел. Не попрощался. Дверью не хлопнул. Просто ушел, и мокрые следы его ботинок остались на полу.
Она постояла секунду. Потом пошла к окну. Смотрела, как его машина выворачивает со двора. Фары мазнули по снегу и исчезли за деревьями.
Валентина Петровна выдохнула. Прислонилась к стене. На секунду прикрыла глаза.
Потом оттолкнулась от стены.
Нет. Стоять нельзя.
Она пошла к комнате Светы, постучала в закрытую дверь.
— Открой. Это я.
Замок щелкнул. Света стояла в дверях в пальто, которое успела набросить поверх халата, перепуганная, бледная. Синяк под глазом в свете из коридора казался почти черным.
— Он уехал?
— Уехал.
— Что ты ему сказала.
— Потом расскажу. Одевайся сейчас. Тепло одевайся, всё, что есть. Сапоги бери зимние.
— Зачем.
— Одевайся, я сказала. Документы твои где.
— В сумке. Паспорт, СНИЛС.
— Возьми сумку. Больше ничего не надо.
Света смотрела на мать.
— Мам. Объясни мне.
— Свет. Доверяешь мне?
— Да, но.
— Тогда одевайся. У нас минут двадцать, может, тридцать. Потом будет поздно.
Она сказала это так, что Света больше не спрашивала. Пошла одеваться. А Валентина Петровна прошла к себе в комнату, натянула шерстяные рейтузы, джинсы, два свитера, зимнюю куртку, шапку, намотала на шею шарф. Нашла в нижнем ящике свой паспорт, сберкнижку, ключ от ячейки в банке. Засунула в карман куртки.
Потом вернулась в кухню. Взяла с полки ту книгу с серой обложкой. Положила в пакет. Телефон зарядный взяла. Ещё что-то. Остановилась, огляделась.
Этот дом она знала каждым углом. Здесь умерла мать. Здесь родилась Света. Здесь прожита большая часть жизни. Старый холодильник, занавеска из ситца, обои в мелкий цветочек.
Она смотрела на всё это секунд пять. Потом повернулась и пошла к двери.
— Света. Всё?
— Всё.
— Идем.
Они вышли в темноту.
Мороз ударил сразу, жестко, как пощечина. Снег скрипел под ногами. Валентина Петровна пошла не к калитке, не к дороге, а в сторону огорода, к задней калитке, которая выходила прямо к лесу.
— Мам, куда.
— На станцию. Через лес. Там дорожка есть, я её с детства знаю. Три километра, не больше.
— Три километра по лесу ночью.
— Ничего страшного. Я с фонариком.
Она достала из кармана маленький фонарик, включила. Луч выхватил из темноты ели в снегу, занесенную тропинку.
— Мам, почему не по дороге.
— По дороге машина.
Света замолчала. Поняла.
Они шли быстро, насколько позволял снег. Валентина Петровна держала фонарик, светила под ноги. Лес был тихим, таким тихим, как бывает только зимней ночью, когда снег глушит все звуки и кажется, что мира за этими деревьями нет вообще. Только этот зимний рассказ, который пишется сам, шаг за шагом.
Минут через пятнадцать Света взяла мать за руку.
Они шли держась.
А потом Света вдруг остановилась.
— Мам. Смотри.
Валентина Петровна обернулась.
За деревьями, там, где был поселок, небо было красным.
Не рассветным, не городским. Таким красным, которое бывает, когда горит что-то большое.
Она смотрела на это зарево и думала только об одном. Что правильно ушли. Что промедли они еще четверть часа. Что испуганный зверь, которого загнали в угол, всегда кидается, всегда. Она знала это. Знала, когда смотрела на его лицо в кухне. Когда видела, как меняются у него глаза.
Она крепче сжала Светину руку.
— Идем.
— Это наш дом горит, — тихо сказала Света.
— Идем, Свет.
— Мам.
— Я слышу тебя. Идем.
Они пошли дальше. Свет фонарика прыгал по снегу. Лес стоял вокруг них темный и молчаливый. А за спиной небо всё краснело.
Станция оказалась маленькой, почти пустой. Единственный фонарь на платформе мигал. Кассирша спала за стеклом, откинув голову. Первая электричка на Москву отходила в четыре двадцать три. Ждать было чуть меньше часа.
Они сели на лавку в зале ожидания, деревянной, с железными подлокотниками. Света не плакала. Просто сидела и смотрела перед собой. Синяк под глазом, разбитая губа, снег в волосах.
Валентина Петровна достала телефон. Нашла в записной книжке номер. Подождала.
После третьего гудка взяли трубку.
— Алло, — голос сонный, но сразу собравшийся. Такой голос бывает у людей, которые умеют просыпаться быстро.
— Коля. Это я.
Пауза. Совсем короткая.
— Валя.
— Мы едем к тебе. Я и Света. Встречай. Часа через три будем, наверное.
— Что случилось.
— Расскажу при встрече. Свет я привезу. У неё лицо. Ты сам увидишь.
Снова пауза. Другая. Тяжелая, как перед грозой.
— Понял, — сказал Николай. — Жду. Дверь открою.
Она убрала телефон. Света смотрела на неё.
— Это ты дяде Коле звонила.
— Ему.
— Мам. Он же. Он уже старый.
— Семьдесят ему. Но ты не смотри на цифру. Коля свой возраст не чувствует. И другим его чувствовать не дает.
Она замолчала. Смотрела на мигающий фонарь за окном.
— Спи немного. Электричка нескоро.
— Я не смогу.
— Попробуй. Я рядом.
Света прислонилась головой к материнскому плечу. Сидела так. Не спала, наверное. Просто сидела.
А Валентина Петровна смотрела на доску с расписанием поездов и думала о разном. О том, что в шестьдесят пять лет идти ночью через лес три километра по снегу это совсем не то же самое, что в тридцать пять. О том, что старый дом всё-таки жалко, как ни крути. О том, что фотографию и записку она всё-таки взяла. Что правильно взяла.
Об этой истории из жизни, о том, как всё повернулось. Как иногда поворачивается.
Электричка пришла с опозданием на семь минут. Почти пустая, только несколько человек в разных концах вагона. Пахло старым деревом и чем-то казённым. Колеса застучали, платформа поплыла назад, потом лес, темный и бесконечный, и только изредка огни за деревьями.
Света уснула на втором часу. Привалилась к матери, рот чуть приоткрыт, дыхание ровное. Валентина Петровна осторожно поправила ей шарф, чтобы не сползал.
Смотрела в окно. Думала.
Женские истории бывают разные. Эта вот такая. Не красивая. Не для книги с золотым тиснением. Но настоящая. И ещё не конченая.
Москва встретила их серым рассветом, метро, толпой, которой всё равно, лязгом турникетов. Они доехали до нужной станции, потом пешком, квартал, ещё полквартала, старый пятиэтажный дом, крепкий, кирпичный, с высокими потолками.
Дверь на третьем этаже открылась прежде, чем Валентина Петровна успела позвонить.
Брат стоял в проеме. Высокий, грузный, с белыми волосами, которые когда-то были темными, с руками большими и тяжелыми. На нём была старая фланелевая рубашка, заправленная в брюки. Лицо у него было таким, какое бывает у людей, которые давно не удивляются ничему.
Он посмотрел на Свету.
На её лицо. На синяк. На разбитую губу.
Потом посмотрел на сестру.
Валентина Петровна медленно кивнула.
Больше ничего не нужно было говорить. Они знали друг друга шестьдесят лет. Слова в таких разговорах только мешают.
Николай отошел в сторону, пропуская их.
— Проходите. Я чайник поставил.
Квартира была такой, какой бывает жилище одинокого пожилого мужчины, который живет давно и привык к своему. Чисто, но без уюта. Тяжелая мебель, книги на полках, большой стол, накрытый клеенкой. На стене фотографии, старые, в рамочках. На подоконнике герань, совершенно живая и даже цветущая. Что-то неожиданное, эта герань, при всём остальном.
Свету уложили в комнате на диван, укрыли двумя одеялами. Она не сопротивлялась. Только когда мать накрывала её, схватила её за руку.
— Всё, — тихо сказала Валентина Петровна. — Спи. Ты в Москве. У Коли. Здесь тебя нет.
Света отпустила руку.
Они с Николаем сидели на кухне. Чай был крепкий, почти черный, такой, какой и должен быть в четыре утра после всего.
Она рассказывала. Не торопясь, по порядку. Брат слушал, не перебивал. Только иногда брал кружку, делал глоток, ставил обратно.
Когда она закончила, он помолчал. Долго.
— Дом сожгли, — сказал он наконец.
— Да.
— Думал, что вы там.
— Видимо.
Снова молчание.
— Дядя у него в прокуратуре, говоришь. Крапивин.
— Да. Я не блефовала про лесопилку, Коль. Я правда знаю. У меня есть кое-что. Там документы, я.
— Не надо, — остановил он её. — Не надо мне рассказывать. Меньше знаешь.
— Ты понимаешь, что он так не оставит.
— Понимаю.
— Он уверен, что мы в том доме сгорели.
— Это хорошо, — сказал Николай. — Пусть пока так думает.
Он встал, взял со стола телефон. Старый, кнопочный, с облупившимся углом.
— Я сделаю пару звонков.
— Коль.
— Ложись, Валь. Ты на ногах не стоишь. Вон там, в дальней комнате, кровать застелена. Ложись.
— Ты только.
— Я слышу тебя. Иди.
Она пошла. Легла, не раздеваясь. Потолок в этой комнате был в трещинах, старых, давних. Она их рассматривала несколько минут. Потом закрыла глаза.
Заснула почти сразу.
А Толик в это время сидел в своей машине на парковке и смотрел, как горит телефон. Люди, которых он позвонил, сказали: всё сделали, чисто. Никто не вышел. Дом деревянный, занялся быстро, к утру одни угли будут.
Он выдохнул.
Сидел и чувствовал, как отпускает. Как будто что-то тяжелое и неприятное, что пришло неожиданно этой ночью, теперь растворилось и ушло. Старуха с её книжками и рассказами про какого-то Колю-Рыбака. Смешно, если подумать. Он испугался тогда на секунду, да. Что-то в ней было такое. Взгляд этот. Но теперь. Теперь всё. Нет старухи. Нет Светы. Нет проблемы.
В следующие недели он жил привычно. Бизнес, встречи, ресторан с нужными людьми. Подал документы на развод через суд, формально, как положено. Квартира оформлена на него, машина тоже. Счета пустые, конечно, зато нервы спокойные.
Он начал чуть больше пить. Не так чтобы заметно, но по вечерам стал чаще брать бутылку. Тот взгляд из кухни иногда всплывал. Маленькая женщина в байковом халате, которая смотрит на тебя так, что становится не по себе, непонятно почему.
Он отгонял это. Нет её. Всё. Гори синим пламенем, в прямом и буквальном смысле.
Но потом начались странности.
Сначала мелкие. Налоговая прислала запрос на документы. Неприятно, но бывает. Потом ещё запрос. Потом явились с проверкой, молчаливые люди с папками, смотрели внимательно, спрашивали про давние сделки, те, которые он считал давно и надежно закрытыми.
Потом позвонил дядя. Борис Семенович, всегда уверенный, всегда с такой интонацией, что вопросов не возникает. А тут голос был другим. Тихим и немного дрожащим.
— Толик. Тут комиссия. Какая-то проверка. Спрашивают про старые дела. Про лесозаготовки.
— Дядь Боря, ты.
— Не звони мне пока. Не надо. Я сам.
И сбросил.
Это было странно. Дядя никогда так не говорил. Дядя был человеком, которого ничто не трогало. Который умел делать так, что всё само рассасывается.
А потом против Бориса Семеновича возбудили дело.
Толик узнал не сразу. Узнал от приятеля, который работал в суде. Позвонил, сказал коротко: твоего дядю потащили на допрос по старому делу про убийство на лесопилке. Всплыло что-то, что раньше лежало тихо.
Толик сидел с этой новостью и пытался понять. Откуда. Кто. Зачем именно сейчас. Всё давно было закопано, надежно, на большую глубину. Дядя умел закапывать.
Но кто-то умел откапывать.
Он не связывал это с той ночью. Зачем. Те двое сгорели. Это всем известно. Пожар в пригороде, жертвы, возбуждено дело по факту, скорее всего, подожгли случайно или хулиганы. Никакой связи.
Поэтому он продолжал жить. Всё тревожнее, всё нервознее, но продолжал.
И однажды вечером, когда тревога стала уже привычным фоном, вроде шума в ушах, он решил, что хватит. Надо расслабиться. Встретиться с дружками в любимом месте, хорошо поесть, выпить дорогого коньяку, почувствовать себя хозяином жизни, которым он и является.
Ресторан был хороший. Дубовые панели, тихая музыка, белые скатерти. Именно такие места Толик любил. Не потому что красиво. Потому что здесь понятно, кто чего стоит. Цена в меню всё объясняет без слов.
Он пришел первым, занял столик у окна. Заказал что-то для начала, стал ждать. За окном шел снег, мелкий, городской, который тает, не долетев до земли. Фонари отражались в мокром асфальте. Прохожие торопились, подняв воротники.
Хорошо за стеклом, когда ты внутри и тепло.
В это самое время в старой московской квартире на третьем этаже сидела Валентина Петровна, гладила по голове плачущую Свету, которая лежала у неё на коленях, и смотрела в окно на тот же снег, только с другой стороны. Света плакала не от страха уже, а от чего-то другого, от того, что иногда приходит потом, когда опасность миновала и можно наконец позволить себе плакать. Мать не говорила ничего. Просто гладила.
А Николай сидел в кресле у телефона. Старого, кнопочного. Крутил его в руках, ждал.
Телефон зазвонил. Он взял трубку, послушал несколько секунд, произнёс только «угу» и «понял», потом положил трубку на стол.
Поднял глаза на сестру.
Она смотрела на него вопросительно.
Он едва заметно кивнул.
Этого было достаточно.
А в ресторане дружки уже пришли, заняли места. Разговор шел обычный, ни о чём. Бизнес, машины, кто с кем. Толик заказал коньяк, хороший, французский, в пузатых бокалах, которые держат в ладони, чтобы согреть. Поднял бокал.
— Ну, мужики. За то, чтобы жизнь шла, как надо.
Они чокнулись.
Коньяк был хорошим. Тёплым и дорогим.
Он сделал глоток, поставил бокал, посмотрел в окно. Снег всё шёл. Народу в зале прибавилось. Приятно гудело вокруг, тепло, светло.
И тут он их увидел.
Двое. Подходили от входа, между столиками, не торопясь. Оба в штатском, обычные пальто, обычные лица. Таких в любой толпе не заметишь. Именно это и настораживает в таких людях, если знаешь, на что смотреть.
Они остановились у его столика.
Дружки замолчали. Почуяли что-то.
Один из двоих наклонился чуть вперед. Негромко, но отчётливо, так, чтобы слышал только Толик.
— Толик, пройдем. Поговорить надо.
Голос незнакомый. Но лицо. Лицо Толик знал. Не мог вспомнить сразу откуда, а потом вспомнил. Много лет назад, в совсем другом месте. Этот человек стоял тогда рядом с Колей-Рыбаком. Просто стоял, не говорил ничего. Только смотрел.
Толик смотрел на это лицо и чувствовал, как коньяк в бокале, такой тёплый и дорогой, становится вдруг совершенно ненужным.
Как весь этот ресторан, дубовые панели, белые скатерти и дружки с расширившимися глазами, становится ненужным.
Как бокал, который всё ещё у него в руке, делается вдруг очень тяжёлым.
