– Ну что, Анна, как встречать будешь? – Вера Степановна прислонилась к косяку двери, держа в руках пакет с мусором.
Анна Петровна Сомова вздохнула, поправляя на плече потертый халат.
– Да как обычно, Верунь. С Мурзиком да с оливками из банки. Дети? Ну, ты же знаешь. Марина с Игорем к его родителям поедут, Лёша с Олей тоже куда-то собрались. Внуки… Внуки вообще меня не помнят, небось.
– Да брось ты, – махнула рукой соседка. – Помнят. Просто жизнь у всех такая, что не продохнуть.
– Жизнь, – повторила Анна Петровна и прикрыла дверь. – У всех жизнь.
Она прошла на кухню, где на подоконнике дремал толстый рыжий Мурзик. За окном уже сгущались декабрьские сумерки, хотя было всего четыре часа дня. Тридцатое декабря. Завтра Новый год. А она одна.
Не то чтобы она не привыкла. Семь лет прошло с тех пор, как Николай собрал вещи и ушел к этой… как её там… Светке. Молодой такой, с крашеными волосами и громким смехом. Анна Петровна тогда плакала по ночам, но виду не подавала. Гордость не позволяла. Детям сказала просто: отец ушел, живите своей жизнью, не лезьте.
И они не лезли.
Марина пыталась поначалу звонить чаще, но постепенно звонки стали реже. То работа, то дети, то ремонт. Лёша вообще всегда был молчаливым, себе на уме. После ухода отца замкнулся еще больше. Анна Петровна понимала: им неловко. Им стыдно за отца. Им проще держать дистанцию, чем смотреть в её усталые глаза и видеть там боль.
Так и жила она последние годы. Пенсия маленькая, но хватает. Квартира теплая, хоть и старая. В хрущевке этой она прожила сорок пять лет. Здесь родились дети, здесь же и распалась семья.
Анна Петровна налила себе чаю из старого чайника «Заря», села за стол и посмотрела в окно. Напротив горели окна такого же панельного дома. За одним окном мелькала новогодняя елка, за другим – силуэты людей, накрывающих стол. Везде жизнь. Везде суета. Везде кто-то кого-то ждет.
А у неё – тишина.
Мурзик зевнул, спрыгнул с подоконника и потерся о её ноги.
– Ты хоть есть, – пробормотала она, наклоняясь погладить кота. – Ты меня не бросишь, правда?
Кот промурлыкал что-то своё и побрел к миске.
Вечером тридцатого декабря Анна Петровна все-таки решила немного прибраться. Не то чтобы ей хотелось – просто руки сами потянулись к венику. Привычка. Всю жизнь к праздникам она драила квартиру до блеска. Николай ворчал, что она с ума сошла, зачем такое усердие, но она не слушала. Дом должен быть чистым. Это правило.
Теперь дом чистый, а людей нет.
Она протерла пыль в серванте, где стояли старые хрустальные бокалы. Свадебный подарок от родителей Николая. Сколько раз из этих бокалов пили за семейное счастье. Ирония какая-то.
Потом достала из холодильника баночку зеленого горошка, банку шпрот и одно яйцо. Хотела сделать себе простой салатик, но передумала. Зачем? Для кого стараться?
Вместо этого она нарезала колбасы «Деревенская» от мясокомбината «Рассвет», намазала хлеб маслом и села перед телевизором. По всем каналам крутили новогодние программы. Везде смех, конфетти, счастливые лица. Анна Петровна переключила на канал «Ностальгия» и посмотрела старый советский фильм.
Так прошел вечер тридцатого декабря.
Тридцать первое началось с того, что Мурзик уронил со стола стакан. Грохот разбудил Анну Петровну в семь утра. Она вскочила с дивана, где спала последние годы – кровать в спальне казалась слишком большой и пустой, – и побежала на кухню.
– Мурзик! Ну что ты делаешь, старый дурак!
Кот невозмутимо вылизывал лапу, сидя среди осколков.
Пока она подметала пол, в голове вертелись навязчивые мысли. Может, позвонить Марине? Или Лёше? Просто так, узнать, как дела. Но гордость не давала. Если они не звонят сами, значит, им не нужна старая мать. Не будет она навязываться.
Она снова села на диван и взяла в руки старый фотоальбом. Вот Марина в первом классе, с белыми бантами. Вот Лёша на велосипеде, шести лет, с выбитым передним зубом. Вот все вместе на даче, у Николаевых родителей. Николай молодой, красивый, обнимает её за талию. Она в ситцевом платье, загорелая, счастливая.
Где всё это делось?
Анна Петровна закрыла альбом и вытерла глаза. Нет, не надо. Не надо вспоминать. Это только хуже делает.
Она включила радио. Из динамика лилась веселая песня про Новый год. Диктор объявил: до полуночи осталось тринадцать часов.
– Тринадцать часов одиночества, – сказала она вслух и усмехнулась. – Ничего, Мурзик, переживем.
К обеду она все-таки решила сварить себе пару яиц и сделать простенький салатик. Заглянула в холодильник: там лежали огурцы, помидоры, остатки вчерашней колбасы. Достала, нарезала, заправила майонезом. Выложила на тарелку, украсила веточкой укропа. Получилось даже красиво.
Села за стол, посмотрела на тарелку. Одна тарелка на весь стол. Одна вилка. Один человек.
Она подумала о том, как раньше этот стол ломился от еды. Оливье, селёдка под шубой, холодец, пирожки с капустой, которые она пекла с утра. Дети бегали вокруг, хватали кусочки, она прикрикивала на них, но глаза смеялись. Николай ставил бутылку шампанского в холодильник и говорил: «Аня, ты волшебница. Никто так не готовит».
Теперь волшебство кончилось.
Анна Петровна съела половину салата и убрала тарелку в холодильник. Аппетита не было.
День тянулся мучительно медленно. Она попыталась читать книгу, но буквы расплывались. Включила телевизор, но там опять одни и те же новогодние шоу. Позвонила подруге Людмиле, но та сказала, что занята, готовится, дети приедут, внуки. «Прости, Аня, я тебе потом перезвоню». Не перезвонила.
В четыре часа дня Анна Петровна надела старый халат и легла на диван. Просто лежала и смотрела в потолок. Мурзик устроился рядом, тяжело дыша. Они оба старые. Оба никому не нужные.
Зазвонил телефон.
Анна Петровна вздрогнула, схватила трубку.
– Алло?
– Мам, это я, – голос Марины звучал напряженно. – Слушай, тут такое дело. Мы с Игорем выехали к его родителям, а машина по дороге встала. Игорь сейчас возится, пытается завести, но не факт, что получится. Можем мы к тебе на часок заехать? Просто погреться, пока решим, что делать.
Сердце Анны Петровны забилось так сильно, что она подумала: сейчас выскочит из груди.
– Конечно, конечно, приезжайте, – выдохнула она. – Я вас жду.
– Ну, мы минут через двадцать будем. С нами ещё Катя с Серёжей.
– Хорошо, доченька.
Анна Петровна положила трубку и застыла. Потом резко вскочила. Надо прибраться! Надо что-то приготовить! Они же голодные будут!
Она помчалась на кухню, начала доставать из холодильника всё, что было. Яйца, огурцы, картошку. Быстро сварила картошку, нарезала, добавила консервированный горошек, мелко порубила яйца. Оливье! Надо сделать оливье! Пусть по-быстрому, но зато с душой.
Руки тряслись. В голове крутилось: они едут, они едут, Маринка едет, внуки.
Через двадцать минут раздался звонок в дверь.
Анна Петровна открыла. На пороге стояла Марина, заснеженная, в длинном пуховике. За ней – Игорь с огромной сумкой, а за ним – Катя и Серёжа, оба в наушниках, оба уткнувшиеся в телефоны.
– Мам, – Марина обняла её быстро, по-деловому. – Извини, что так внезапно.
– Да что ты, проходите, проходите!
Они зашли, начали раздеваться. Катя сняла наушники, посмотрела на бабушку и неловко улыбнулась:
– Привет, баб.
– Привет, Катюша, – Анна Петровна погладила её по голове. Катя была высокая, почти метр семьдесят, с длинными темными волосами и серьёзными карими глазами. Совсем большая.
– Привет, бабуль, – буркнул Серёжа, стягивая кроссовки.
– Здравствуй, Серёженька.
Игорь прошел на кухню, поставил сумку на стол.
– Анна Петровна, тут у нас кое-что из еды осталось. Может, пригодится.
Он достал из сумки бутылку шампанского, коробку конфет и нарезку колбасы.
– Ой, Игорёк, спасибо, – Анна Петровна заторопилась, начала ставить чайник. – Садитесь, я вам чаю сейчас.
– Мам, не суетись, – Марина присела на стул, сняла шапку. Волосы у неё были короткие, с проседью. Лицо усталое. – Мы сейчас Игорю позвоним, узнаем насчет машины. Если не заведется, вызовем эвакуатор.
– А куда вы ехали?
– К его родителям, в Сертолово. Они нас ждут, стол накрыли. Но вот, не судьба.
Анна Петровна поставила на стол кружки, достала пачку печенья «Земляничное», которое покупала для себя в «Пятёрочке». Марина взяла печенье, откусила.
– Мам, а ты как? Одна встречаешь?
– Ну да, – Анна Петровна отвернулась к плите. – А как же ещё.
– А Лёшка не приедет?
– Не знаю. Не звонил.
Повисла неловкая пауза. Игорь кашлянул и вышел в коридор звонить по телефону. Катя с Серёжей сидели в комнате, уставившись в свои телефоны. Марина смотрела в чашку с чаем.
– Мам, прости, – тихо сказала она. – Мы хотели… ну, думали, что ты…
– Всё нормально, доченька, – Анна Петровна села напротив неё. – Я понимаю. У вас своя жизнь. Мне не нужно жалости.
– Это не жалость, – Марина подняла глаза. – Просто мы так закрутились. Работа, дети, кредиты эти проклятые. Ты даже не представляешь, какая у нас ипотека. Я иногда думаю: господи, когда это кончится.
Анна Петровна кивнула. Она знала про их трудности. Знала, что Марина работает бухгалтером на двух ставках, чтобы сводить концы с концами. Знала, что Катя хочет поступать в медицинский, а это деньги. Знала многое, но от этого одиночество в пожилом возрасте не становилось легче.
– Я всё понимаю, – повторила она. – Не переживай.
Игорь вернулся на кухню.
– Короче, машину не завести. Эвакуатор приедет только завтра. Так что мы застряли. Можем мы у вас посидеть до вечера? Потом на такси поедем.
Анна Петровна почувствовала, как внутри разливается тепло.
– Конечно, конечно! Оставайтесь хоть до утра!
– Ну, не знаю, – Марина посмотрела на мужа. – Родители Игоря обидятся.
– Да ладно, – махнул рукой Игорь. – Они поймут. Аварийная ситуация.
В этот момент снова зазвонил телефон.
– Мам, это Лёша, – голос сына звучал встревоженно. – У нас труба прорвало. Дома потоп. Аварийку вызвали, но они сказали, что приедут через два часа. Можем мы к тебе приехать? Оля с Аришкой совсем замерзли, отопление вырубили.
Анна Петровна не поверила своим ушам.
– Конечно, приезжайте, сынок!
– Ну, мы через полчаса будем.
Она положила трубку и посмотрела на Марину.
– Лёша с семьей едет. У них дома потоп.
– Вот это да, – Марина усмехнулась. – Похоже, все сегодня к тебе съедутся.
– Похоже на то, – Анна Петровна встала. – Надо что-то готовить. У меня тут оливье получился, но его на всех не хватит.
– Мам, не парься, – Марина тоже встала. – Давай я помогу. Посмотрим, что есть, что-нибудь накидаем.
Они начали копаться в холодильнике. Нашли ещё немного колбасы, банку кукурузы, пачку крабовых палочек.
– Можно ещё один салат сделать, – предложила Марина. – Крабовый. Помнишь, ты раньше делала?
– Помню, – Анна Петровна кивнула. – Давай.
Они стояли рядом на кухне, резали, смешивали, разговаривали о мелочах. Катя зашла, спросила, можно ли помочь. Марина дала ей почистить яйца. Втроём они управились за двадцать минут.
Когда приехал Лёша с Ольей и маленькой Аришкой, квартира уже наполнилась запахом еды и суеты. Аришка, четырехлетняя кудрявая девочка в красном комбинезоне, сразу побежала к бабушке.
– Баба Аня! – она обняла её за ноги.
Анна Петровна подняла внучку на руки, прижала к себе. Ариша пахла морозом и детским шампунем.
– Моя хорошая, – прошептала она, целуя кудряшки.
Лёша снял куртку, посмотрел на мать. Он был высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, как у Николая. Но глаза – её глаза, серые, задумчивые.
– Привет, мам.
– Привет, сынок.
Они обнялись. Коротко, но крепко.
Ольга, жена Лёши, тихая женщина с мягкими чертами лица, поздоровалась и сразу пошла помогать на кухню. Там уже орудовали Марина с Катей.
– Анна Петровна, у нас в сумке тоже кое-что есть, – сказала Ольга. – Торт купили, фрукты.
– Ой, Оленька, спасибо!
Квартира ожила. Катя с Серёжей начали накрывать на стол. Аришка бегала с Мурзиком, который сначала прятался под диваном, а потом осмелел и даже дал себя погладить. Лёша с Игорем сидели в комнате, обсуждали что-то про машины и трубы. Женщины на кухне резали, мешали, смеялись.
Анна Петровна стояла посреди всего этого хаоса и не верила, что это происходит наяву. Ещё утром она была одна, а теперь вокруг – голоса, смех, жизнь.
Она вспомнила, как ей было тяжело последние годы. Отношения с взрослыми детьми после развода стали какими-то натянутыми, словно резиновая лента, которая вот-вот порвется. Она чувствовала себя ненужной, отодвинутой на обочину их бурных жизней. Они звонили по праздникам, поздравляли, но это было так формально, так холодно. Она не хотела навязываться, а они не хотели причинять ей боль напоминаниями об отце. И так, в этом молчаливом соглашении, они отдалились друг от друга. Она думала, что так будет всегда. Что она доживет свою жизнь в этой тихой квартире, где единственный собеседник – рыжий кот.
А оказалось, что иногда жизнь подкидывает сюрпризы. Иногда одиночество – это иллюзия, которую мы сами себе создаём из страха и обиды.
Около семи вечера позвонила Марина кому-то по телефону. Анна Петровна не расслышала, кому именно, но через полчаса в дверь позвонили снова.
На пороге стояли родители Игоря – Валентин Иванович и Зоя Михайловна, с огромными сумками.
– Мы тут подумали, – сказала Зоя Михайловна, – чего нам одним сидеть? Марина позвонила, пригласила. Вот мы и решились.
Анна Петровна знала их мало, виделась пару раз на семейных праздниках. Но сейчас была так рада любой компании, что чуть не бросилась их обнимать.
– Проходите, проходите!
Валентин Иванович притащил бутылку коньяка и нарезку мяса. Зоя Михайловна – домашние пирожки с капустой.
– Я ещё утром напекла, – объяснила она. – Думала, нам с дедом на неделю хватит, а теперь вот, всем поровну.
Стол уже не вмещал всю еду. Анна Петровна достала старую скатерть, которую берегла для особых случаев, постелила её, и они начали расставлять тарелки, бокалы, приборы. Катя нашла в шкафу хрустальные бокалы, те самые, свадебные.
– Баб, а можно эти поставим? Красивые.
– Конечно, Катюш.
Девочка аккуратно расставила бокалы. Серёжа принес из комнаты маленькую колонку и включил музыку. Негромко, фоном, но этого хватило, чтобы атмосфера стала ещё теплее.
Около девяти вечера раздался ещё один звонок. Анна Петровна открыла дверь и увидела соседку, Веру Степановну.
– Анюта, я тут салат сделала, – сказала она смущенно. – Вижу, у тебя гости, вот подумала, может, пригодится.
– Верунь, заходи! Посиди с нами!
– Да ну, я не хочу мешать…
– Какое мешать! Проходи, говорю!
Вера Степановна зашла, принесла салат из свеклы с черносливом. Села за стол, огляделась.
– Ничего себе, сколько народу! А ты говорила, одна будешь.
– Сама не ожидала, – призналась Анна Петровна.
Они сидели в гостиной, где едва хватало места для всех. Кто-то на диване, кто-то на стульях, принесенных с кухни, Аришка на коленях у Ольги. Мурзик устроился на подоконнике и наблюдал за происходящим с королевским видом.
Разговоры текли легко, перескакивая с темы на тему. Обсуждали погоду, цены, новости, детей. Валентин Иванович рассказывал байки из молодости, Зоя Михайловна смеялась, вспоминая, как они с мужем первый раз встретили Новый год. Марина и Ольга делились рецептами, Катя с Серёжей что-то тихо обсуждали в углу, иногда смеясь.
Анна Петровна сидела и слушала, впитывая каждое слово, каждый смех. Она чувствовала, как внутри неё тает что-то холодное, застывшее. Обида. Да, именно обида. Она столько лет копила её, пестовала, прятала под маской смирения. Обида на Николая, который бросил. Обида на детей, которые отдалились. Обида на жизнь, которая повернулась к ней спиной.
Но сейчас, глядя на эти лица, слушая эти голоса, она понимала: никто её не бросал. Просто жизнь сложная. У каждого свои проблемы, свои трудности. Марина вкалывает на двух работах, чтобы прокормить семью. Лёша молчаливый, потому что такой характер, но это не значит, что он не любит мать. Дети выросли, у них свои семьи, свои заботы. Это нормально. Это и есть жизнь после выхода на пенсию, когда надо учиться отпускать, но не терять связь.
Семейные ценности и традиции, думала она, это не только общие праздники. Это умение прощать, понимать, поддерживать друг друга даже на расстоянии. Это знать, что в трудную минуту можно позвонить и тебя не отвергнут.
Около одиннадцати вечера Марина предложила:
– Давайте вспомним что-нибудь! Мам, расскажи, как мы раньше встречали Новый год.
Анна Петровна улыбнулась.
– А вы не помните?
– Помним, но ты лучше рассказываешь.
Она начала вспоминать. Как пекла пирожки с мясом с утра до вечера. Как отец их, Николай, наряжал ёлку и всегда ставил звезду криво, а она потом переделывала. Как Марина в пять лет уснула до боя курантов, а Лёша разбудил её, потому что хотел, чтобы сестра загадала желание. Как однажды у них сломался холодильник, и они держали оливье на балконе, а утром обнаружили, что салат замёрз и превратился в ледяной ком.
Все смеялись. Лёша добавил:
– А помнишь, мам, как ты нас учила лепить пельмени? Я так старался, а они у меня разваливались.
– Помню, – кивнула Анна Петровна. – Ты потом сказал, что никогда больше не будешь лепить.
– Да, – Лёша усмехнулся. – Но сейчас Ольга меня заставляет. Говорит, мужчина должен уметь.
– Правильно говорит, – поддержала Марина.
Ольга покраснела.
– Да я не заставляю, просто…
– Нормально заставляешь, – подмигнул ей Лёша.
Атмосфера была такая тёплая, такая живая, что Анна Петровна чувствовала: вот оно, счастье. Не в деньгах, не в здоровье, не в молодости. А в этих моментах, когда все вместе, когда можно смеяться и вспоминать, когда рядом те, кого любишь.
Около половины двенадцатого зазвонил телефон. Анна Петровна взяла трубку.
– Анна? – голос был знакомый, но она не сразу узнала. – Это Николай.
Она замерла.
– Коля?
– Да. Прости, что звоню так поздно. У меня тут… свет отключили. Авария на подстанции. Сижу в темноте, холодно. Я подумал… можно я к тебе на часок зайду? Ну, хотя бы погреться. Я знаю, у тебя, наверное, планы, но…
Анна Петровна посмотрела на комнату, полную людей. Они все смотрели на неё, затихли.
– Приходи, – сказала она. – Приходи, Коля.
– Правда, – повторила она. – Мы тут все вместе. Дети приехали, внуки. Приходи.
Она положила трубку и повернулась к остальным. Лёша нахмурился.
– Отец едет?
– Да.
– Мам, ты уверена?
Анна Петровна посмотрела на сына. Потом на Марину. Потом на всех остальных.
– Знаете, – сказала она тихо, – я много лет злилась на него. Много лет не могла простить. Но сейчас… сейчас я устала злиться. Он человек. Он ошибся. Совершил ошибку, за которую заплатил. Светлана умерла полгода назад, он теперь тоже один. Пусть приходит.
Марина кивнула.
– Хорошо, мам. Как скажешь.
Лёша промолчал, но тоже не стал возражать.
Через пятнадцать минут раздался звонок в дверь. Анна Петровна открыла. На пороге стоял Николай. Семьдесят лет, седой, сутулый, в старой куртке и вязаной шапке. Он выглядел уставшим и растерянным.
– Здравствуй, Аня.
– Здравствуй.
Они постояли так несколько секунд, глядя друг на друга. Потом она отступила.
– Заходи. Раздевайся.
Он вошёл, снял куртку, повесил на крючок. Руки у него дрожали. От холода или от волнения, она не знала.
Когда он зашёл в комнату, все замолчали. Марина встала, подошла к отцу, обняла его.
– Привет, пап.
– Привет, доченька, – голос у Николая дрогнул.
Лёша не встал, но кивнул.
– Здравствуй.
– Здравствуй, сын.
Николай поздоровался с Игорем, Ольгой, со сватами, с Верой Степановной. Увидел внуков, и лицо его осветилось.
– Катя, Серёжа, как выросли! А это кто? Аришка?
Аришка спряталась за мать, выглядывая из-за её плеча.
– Не бойся, это дедушка Коля, – сказала Ольга.
– Дедушка, – повторила Аришка и улыбнулась.
Николай сел на край дивана. Анна Петровна налила ему чаю, поставила перед ним тарелку с пирожками.
– Ешь. Зоя Михайловна напекла.
– Спасибо.
Разговор возобновился, но теперь был какой-то осторожный, натянутый. Все чувствовали неловкость ситуации. Бывший муж за одним столом с бывшей женой, дети посередине. Как быть? О чём говорить?
Но постепенно напряжение начало спадать. Валентин Иванович рассказал анекдот, все засмеялись. Зоя Михайловна спросила у Николая, как он живёт, он ответил коротко, но без злости. Марина начала вспоминать что-то из детства, и Николай добавил свои воспоминания. Оказалось, у них с Анной Петровной версии одного и того же случая разнились, и они даже заспорили, кто прав.
– Я точно помню, это было в восемьдесят третьем! – настаивала Анна Петровна.
– Нет, Аня, в восемьдесят четвёртом, – возражал Николай. – Потому что Марина как раз в школу пошла.
– Марина в школу пошла в восемьдесят третьем!
– Мам, пап, я пошла в школу в восемьдесят третьем, – вмешалась Марина, смеясь. – Мам права.
– Ну вот, – торжествующе сказала Анна Петровна.
Николай улыбнулся.
– Ладно, ты победила.
Это была маленькая, незначительная победа, но почему-то она принесла Анне Петровне странное удовлетворение. Они могли спорить, не ругаясь. Могли вспоминать общее прошлое, не причиняя друг другу боль. Это было… неожиданно.
Около без пяти двенадцать все начали готовиться. Зажгли свечи на столе, разлили шампанское по бокалам. Катя с Серёжей включили телевизор, нашли трансляцию боя курантов. Аришка забралась к бабушке на колени.
– Баба Аня, а ты желание загадаешь?
– Загадаю, солнышко.
– А какое?
– Секрет, – шепнула Анна Петровна. – Если скажу, не сбудется.
Аришка кивнула серьёзно.
– Понятно.
Часы на экране начали отсчитывать последние секунды старого года. Все встали, подняли бокалы. Лица были счастливые, немного уставшие, но живые, настоящие.
– Двенадцать! Одиннадцать! Десять!
Анна Петровна смотрела на них всех. Марина с Игорем, обнявшиеся. Лёша с Ольгой, держащиеся за руки. Катя с Серёжей, которые на секунду оторвались от телефонов и смотрели на экран. Аришка на её коленях, вся такая тёплая и мягкая. Валентин Иванович с Зоей Михайловной, уже немолодые, но всё ещё любящие друг друга, это было видно по их взглядам. Вера Степановна, вытирающая глаза платком. И Николай, стоящий в стороне, с бокалом в руке, смотрящий на всех этих людей, которые когда-то были его семьёй, а теперь… что теперь? Чужие? Нет, не совсем чужие.
– Три! Два! Один! С Новым годом!
Куранты пробили двенадцать раз. Бокалы звякнули. Все начали обниматься, целоваться, поздравлять друг друга.
– С Новым годом, мам, – Марина обняла её крепко. – Спасибо, что приняла нас.
– Да что ты, доченька, – Анна Петровна гладила её по спине. – Спасибо вам, что приехали.
– Мы всегда приедем, – тихо сказала Марина. – Если ты позовёшь.
– Я не хотела навязываться.
– Ты не навязываешься. Ты наша мама. Мы тебя любим. Просто мы… дуры, что так редко звоним. Прости нас.
Анна Петровна почувствовала, как к горлу подступает комок. Нет, она не будет плакать. Не сейчас. Это счастливый момент.
– Всё хорошо, – прошептала она. – Всё хорошо, милая.
Лёша подошёл, обнял их обеих.
– С Новым годом, мамуль.
– С Новым годом, сынок.
Они стояли так втроём, и Анна Петровна понимала: это то, чего ей так не хватало все эти годы. Просто быть рядом. Просто обнимать своих детей. Не важно, что они взрослые, не важно, что у них свои семьи. Они всё равно её дети. И она им нужна. Может, не каждый день, может, не так, как раньше, но нужна. И это главное.
Остальные тоже обнимались, поздравляли друг друга. Николай подошёл к Анне Петровне. Они стояли друг напротив друга, оба немолодые, оба уставшие от жизни.
– С Новым годом, Аня.
– С Новым годом, Коля.
Они не обнялись. Просто кивнули друг другу. Но в этом кивке было больше, чем просто вежливость. Было признание общего прошлого. Было понимание, что они когда-то любили друг друга. Что у них общие дети, общие внуки. Что жизнь сложилась не так, как они хотели, но они оба выжили, оба дожили до этого момента, и это уже что-то значит.
После полуночи начался настоящий праздник. Ели, пили, смеялись, рассказывали истории. Игорь достал гитару, которую нашёл в шкафу, и начал играть старые песни. Все подпевали. «Синий иней», «Три белых коня», «Маленькой ёлочке». Аришка танцевала посреди комнаты, кружась в своём красном платьице. Мурзик наблюдал с подоконника, иногда мяукая, словно тоже хотел участвовать.
Анна Петровна сидела и смотрела на всё это, и ей казалось, что она спит. Что это сон. Потому что не может быть, чтобы ещё утром она была одна, а сейчас вокруг столько людей, столько радости.
Но это была не сон. Это была реальность. Странная, непредсказуемая, но прекрасная реальность.
Около двух часов ночи народ начал утихать. Катя с Серёжей заснули прямо на диване. Аришка уснула на руках у Ольги. Валентин Иванович с Зоей Михайловной собрались уходить, но Марина их остановила.
– Куда вы пойдёте в такое время? Оставайтесь, места хватит.
– Да мы не хотим мешать, – начала Зоя Михайловна.
– Не мешаете! Правда, мам?
– Конечно, оставайтесь, – подтвердила Анна Петровна.
Вера Степановна ушла к себе, но обещала зайти утром на чай.
Расселились кто где. Валентин Иванович с Зоей Михайловной – в комнате на диване. Марина с Игорем и детьми – тоже в комнате, на раскладушках и на полу, на матрасах. Лёша с Ольгой и Аришкой – в спальне, на большой кровати, где когда-то спали Анна Петровна с Николаем. Николай остался на кухне, на раскладном стуле.
Анна Петровна принесла ему подушку и одеяло.
– Спасибо, Аня.
– Не за что.
Она хотела уйти, но он её остановил.
– Аня, подожди.
Она обернулась.
– Что?
Он помолчал, подбирая слова.
– Я хотел сказать… я дурак. Был дурак. Ушёл от тебя, думал, что жизнь станет лучше. А оказалось… пусто. Светлана была хорошей женщиной, но она не была тобой. Я понял это слишком поздно. И теперь мне стыдно. Мне стыдно перед тобой, перед детьми. Я знаю, что ты меня не простишь, и я не прошу прощения. Просто хочу, чтобы ты знала: я жалею. Очень жалею.
Анна Петровна слушала его и чувствовала, как внутри поднимается целая буря чувств. Боль. Обида. Но и жалость. Жалость к этому старому человеку, который когда-то был её мужем, отцом её детей, который совершил ошибку и теперь расплачивается за неё одиночеством.
– Коля, – сказала она тихо, – я не знаю, прощу ли я тебя когда-нибудь полностью. Слишком много боли было. Слишком много слёз. Но я больше не злюсь. Я устала злиться. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на злость. Ты сделал то, что сделал. Я прожила эти годы так, как прожила. Теперь мы оба старые, оба одинокие. Может, нам не стоит быть врагами.
– Не врагами, – повторил он. – Да. Спасибо, Аня.
Она кивнула и вышла на кухню. Села на стул, посмотрела в окно. За окном шёл снег, мягкий, пушистый, укрывающий город белым покрывалом. Новый год. Новое начало. Может быть, в её жизни тоже начнётся что-то новое. Не обязательно с Николаем. Просто новое понимание, новое отношение к жизни. Психологическая поддержка пожилых, думала она, это не только про врачей и социальных работников. Это про детей, которые не забывают звонить. Это про внуков, которые обнимают. Это про умение отпускать обиды и находить радость в простых вещах.
Она подумала о том, как справиться с одиночеством в пожилом возрасте. Наверное, главное – не замыкаться в себе. Не строить стены из гордости и обиды. Быть открытой к общению, к жизни. Да, дети выросли. Да, они заняты. Но это не значит, что связь оборвалась. Семейные ценности – это не про частоту встреч. Это про то, что в трудную минуту ты знаешь: тебе есть к кому обратиться. И они придут. Может, не сразу, может, не так, как ты ожидаешь, но придут.
Она встала, подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу. Где-то там, в этом заснеженном городе, живут миллионы людей. Кто-то счастлив, кто-то одинок, кто-то, как она сегодня утром, думает, что никому не нужен. Но жизнь непредсказуема. Она может повернуться так, что за один вечер всё изменится. Надо только не закрываться, не бояться, не ожесточаться.
Мурзик запрыгнул на подоконник, потерся о её руку.
– Спасибо тебе, – прошептала она коту. – Ты был со мной, когда никого не было.
Кот промурлыкал в ответ.
Она вернулась в комнату, легла на свой диван. Вокруг спали люди. Слышалось тихое дыхание, посапывание, кто-то ворочался во сне. Её квартира, такая маленькая, тесная, была полна жизни. Это было странно и прекрасно одновременно.
Анна Петровна закрыла глаза и подумала: вот оно, счастье. Радость материнства и бабушкинства – не в том, чтобы дети были рядом постоянно. А в том, чтобы знать: они есть. Они помнят. Они любят. И в нужный момент они придут.
Новогодние праздники в кругу семьи, думала она засыпая, это не обязательно должно быть спланировано заранее. Иногда лучшие праздники получаются спонтанно, когда судьба сама собирает всех вместе.
Она заснула с улыбкой на губах.
***
Утро первого января началось с шума и суеты. Кто-то искал зарядку для телефона, кто-то ругался, что занята ванная, кто-то требовал кофе. Аришка проснулась первой и начала прыгать на кровати, требуя завтрак. Мурзик орал, требуя свою порцию еды.
Анна Петровна встала, надела халат и пошла на кухню. Там уже сидел Николай, растерянный и немного виноватый.
– Доброе утро, Аня.
– Доброе утро.
Она начала варить кофе. Николай молчал, потом сказал:
– Мне, наверное, пора идти.
– Куда ты пойдёшь? Свет включили?
– Не знаю, не проверял.
– Позвони, узнай. Если нет, оставайся. Позавтракаешь хотя бы.
Он позвонил, выяснил, что свет пока не дали, обещали к обеду.
– Ну вот, – сказала Анна Петровна. – Сиди пока.
Остальные потихоньку выползали из комнат. Марина с растрепанными волосами, Лёша, зевая, Ольга с Аришкой на руках. Игорь, ворча, что спина болит после ночи на полу. Катя с Серёжей, сонные, но довольные.
Они собрались на кухне, тесно, плечом к плечу, пили кофе и чай, ели остатки пирожков. Разговаривали о вчерашнем вечере, смеялись, вспоминали.
– Мам, а давай теперь каждый Новый год так встречать, – предложила Марина.
– Давай, – улыбнулась Анна Петровна. – Только предупреждайте заранее. А то у меня еды не хватит.
– Хватит, – сказал Лёша. – Ты всегда умела из ничего сделать пир.
Она посмотрела на сына и увидела в его глазах тепло. Лёша не умел выражать чувства словами, но вот так, одной фразой, он сказал ей больше, чем тысяча слов.
К полудню все начали собираться. Марине с Игорем надо было забирать машину с эвакуатора. Лёше с Ольгой – проверять, что там с трубой. Валентин Иванович с Зоей Михайловной тоже засуетились.
Прощались долго, неохотно. Обнимались, целовались, обещали звонить чаще, приезжать.
– Мам, я на следующей неделе заеду, – сказала Марина. – Нужно кое-что обсудить насчёт Кати, она в медицинский собирается.
– Хорошо, доченька.
– И ты к нам приедешь. На выходные. Мы тебя заберём.
– Приеду, – пообещала Анна Петровна.
Лёша обнял её на прощание.
– Мам, прости, что редко звоню. Я буду стараться чаще.
– Не обещай, если не сможешь выполнить, – сказала она. – Просто звони, когда есть время. Мне достаточно знать, что у тебя всё хорошо.
– У меня всё хорошо, – он улыбнулся. – Особенно после вчерашнего вечера.
Николай ушёл последним. На пороге обернулся.
– Аня, можно я иногда буду звонить? Просто так, узнать, как дела.
Она подумала. Потом кивнула.
– Можно.
– Спасибо.
Он ушёл, и дверь закрылась.
Анна Петровна осталась одна. Квартира была в полном беспорядке. Грязные тарелки, стаканы, крошки на полу. Надо убирать. Но она не спешила. Села на диван, посмотрела вокруг.
Вчера это место было полно людей, смеха, жизни. Сегодня опять тишина. Но теперь эта тишина была другой. Не тяжёлой, не давящей, а просто… спокойной. Потому что Анна Петровна знала: она не одна. У неё есть дети, внуки, есть соседка Вера, которая обещала зайти вечером. Есть бывший муж, который, может, когда-нибудь станет другом. Или нет. Не важно. Главное, что она больше не чувствует себя брошенной.
Преодоление обиды на близких, думала она, это не одномоментный акт. Это процесс. Долгий, сложный, но необходимый. Нельзя жить с камнем на сердце. Это разрушает изнутри. Надо учиться прощать. Не забывать, но прощать.
Мурзик запрыгнул к ней на колени, устроился калачиком. Анна Петровна гладила его, слушала мурлыканье, и ей было хорошо. Просто хорошо.
Она подумала о вчерашнем вечере. О том, как всё сложилось. Сломанная машина, прорванная труба, отключённый свет. Случайности? Или судьба так решила, что пора им всем собраться вместе? Кто знает.
Жизнь после выхода на пенсию, поняла она, это не конец. Это просто другой этап. Можно впасть в депрессию, замкнуться, ждать смерти. А можно продолжать жить. Радоваться мелочам. Ценить моменты, когда рядом близкие. Искать новые увлечения, новых друзей. Общение с родными, даже если оно редкое, может быть глубоким и значимым. Главное – не терять связь.
Она встала, начала убирать. Мыла посуду, вытирала стол, подметала пол. Работа успокаивала, приводила мысли в порядок.
К вечеру квартира снова была чистой. Анна Петровна заварила себе чаю «Лесная сказка», села у окна. За окном уже темнело. Первый день нового года подходил к концу.
Она подумала о том, каким был прошлый год. Трудным. Одиноким. Полным тихой грусти и смирения с судьбой. А этот год начался совсем по-другому. С надеждой. С пониманием, что даже в пожилом возрасте возможны перемены. Что семейные традиции можно возрождать. Что любовь детей не исчезает, просто иногда прячется под слоем повседневной суеты.
Она улыбнулась, вспоминая вчерашний вечер. Лица, смех, шум. Мгновения счастья, которые невозможно запланировать, но можно ценить.
Зазвонил телефон. Анна Петровна взяла трубку.
– Мам, это Марина. Мы доехали. Машину забрали. Всё нормально. Как ты?
– Я хорошо, доченька.
– Ты не грусти там одна.
– Не грущу, – улыбнулась Анна Петровна. – Совсем не грущу. Знаешь, Мариночка, я поняла одну вещь. Одиночество – оно в голове. Можно быть одной, но не чувствовать себя одинокой. Потому что ты знаешь: ты кому-то нужна. Ты кого-то любишь, и тебя любят. А всё остальное – неважно.
Марина помолчала.
– Мам, ты у меня мудрая.
– Да ну, какая я мудрая. Просто старая.
– Не старая. Опытная.
Они поговорили ещё немного, попрощались. Анна Петровна положила трубку и снова посмотрела в окно.
Где-то там, в этом огромном городе, живут её дети, внуки. Живут свои жизни, решают свои проблемы. Но они помнят о ней. И это главное.
Мурзик потянулся, зевнул.
– Ну что, Мурзик, – сказала Анна Петровна, – встречали мы с тобой Новый год. Как думаешь, хорошо встретили?
Кот мяукнул. Она рассмеялась.
– Да, я тоже так думаю. Очень хорошо встретили.
Она погладила его, допила чай и встала. Надо приготовить ужин. Жизнь продолжается. Обычная, простая, но теперь наполненная новым смыслом.
Иллюзия одиночества растаяла, как снег на тёплой ладони. Осталось понимание: она не одна. Никогда не была одна. Просто иногда нужно время, чтобы это увидеть.
И, может быть, в этом и заключается настоящее счастье – в умении видеть то, что всегда было рядом, но терялось в суете дней, в обидах, в непонимании. Счастье – оно здесь, в этих стенах, в воспоминаниях, в голосах близких по телефону, в тёплом мурлыканье рыжего кота.
Анна Петровна Сомова улыбнулась и пошла на кухню готовить ужин. Для себя и для Мурзика. Завтра будет новый день. И кто знает, что он принесёт.
