Алексей вернулся за планшетом на двадцать третьей минуте. Он засек время машинально, когда развернул машину у светофора, раздраженный собственной рассеянностью. Планшет лежал на журнальном столике в гостиной, там же, где он его оставил после вчерашнего вечера с Катей. Без него сегодняшнее совещание превращалось в пытку, все презентации были внутри.
Он поднялся на лифте, достал ключи. И замер.
За дверью его квартиры говорили. Негромко, но отчетливо. Женские голоса.
– …он же такой одинокий, Татьяна Петровна, – это была Катя, ее мягкий, обволакивающий тембр. – Вы не представляете, как он теряется, когда нужно просто поговорить о чем-то, ну, обычном.
– Я знаю, доченька. Я же мать. Двадцать лет одна его растила, – голос матери звучал устало, но в нем слышалась странная деловитость. – Ты прекрасно справляешься. Держись, осталось совсем немного. До его дня рождения. Потом уже само как-нибудь пойдет.
Пауза. Шорох. Звон посуды.
– Вот, возьми, – сказала мать. – За понимание. Ты действительно молодец.
– Ой, Татьяна Петровна, не надо было…
– Надо, надо. Носи на здоровье. Смотри, как блестит.
Алексей развернулся и пошел к лифту. Шаги его были беззвучными. В ушах стучало. Он вышел на улицу, сел в машину, положил руки на руль. Пальцы не дрожали. Это его удивило. Просто сидел и смотрел на дворовую детскую площадку, где никого не было, потому что был конец октября, и мелкий дождь превращал песочницу в рыжую кашу.
Совещание он провалил. Начальник отдела разработки смотрел на него с недоумением, когда Алексей третий раз за полчаса переспросил про сроки сдачи модуля. После обеда он написал Кате: «Мне нужно поговорить. Сегодня вечером, у меня».
Она ответила через двадцать минут: «Конечно, Лёш. В семь удобно?»
Удобно.
Он пришел домой в шесть, заварил кофе, который не стал пить, и сел у окна. Квартира была его крепостью. Он купил ее на собственные деньги пять лет назад, когда проект, над которым он работал полтора года, неожиданно выстрелил. Мать тогда плакала от гордости и обиды одновременно, потому что он не посоветовался с ней по поводу района. «Далеко от меня, Лёшенька, как я к тебе теперь буду ездить?» – говорила она, утирая глаза платочком. Но он держался своего. Двадцать семь минут на метро, не океан.
В семь ноль три минуты раздался звонок. Катя стояла на пороге в том самом бежевом плаще, который он когда-то назвал красивым. Она улыбалась, но в глазах мелькнуло что-то настороженное.
– Привет, – сказала она. – Что-то случилось?
Он пропустил ее внутрь, закрыл дверь.
– Снимай плащ. Кофе?
– Нет, спасибо. Лёш, ты какой-то странный.
Алексей прошел в гостиную, сел на диван. Она осталась стоять. На ее запястье поблескивал тонкий браслет, золотистый, с мелкими камушками. Он раньше его не замечал. Или не обращал внимания.
– Красивый браслет, – сказал он.
Катя машинально коснулась украшения.
– Да, подарили недавно. Слушай, если ты меня позвал, чтобы обсуждать бижутерию…
– Кто подарил?
Она моргнула.
– Подруга. На день рождения. Лёша, что происходит?
Он смотрел на нее. На ее точеные скулы, на аккуратный макияж, на то, как она чуть подалась вперед, готовая либо обнять, либо уйти. И понял, что не злится. Просто устал.
– Я сегодня приезжал домой утром. Забыл планшет. Дверь не открывал, но слышал, как вы с мамой разговаривали. О том, что осталось немного. До моего дня рождения.
Тишина в комнате стала плотной, как вата.
– Лёш…
– И про браслет тоже слышал. «За понимание», кажется, так мама сказала?
Катя побледнела. Потом выдохнула, опустилась на кресло напротив. Сняла браслет, покрутила в пальцах.
– Господи, – пробормотала она. – Я же говорила ей, что это плохая идея.
– Сколько? – спросил Алексей.
– Что?
– Сколько она тебе платит?
Катя сжала губы. Потом подняла глаза.
– Пятнадцать тысяч в месяц. И подарки иногда. Вот этот браслет – за то, что я согласилась еще на два месяца, до твоего дня рождения. Она хотела, чтобы ты не был один на этой дате. Сказала, что в прошлом году ты даже из дома не вышел.
Он усмехнулся. Коротко, без радости.
– В прошлом году я дорабатывал релиз. Сидел в офисе до ночи. Мама звонила пять раз, я не брал трубку. Видимо, решила, что я страдаю.
– Она переживает за тебя.
– Она купила мне девушку.
Катя вздрогнула, как от пощечины.
– Не надо так. Это не… я не проститутка, Лёш. Мы же ничего такого…
– Я знаю, – перебил он. – Мы только ужинали. И гуляли. И ты рассказывала мне про свою работу в агентстве, про сложных клиентов, про то, как мечтаешь открыть свое дело. Я даже поверил.
Она положила браслет на журнальный столик. Аккуратно, как будто он был горячим.
– Часть правда. Я действительно работаю в эвент-агентстве. И действительно мечтаю о своем деле. А денег не хватает, потому что после развода осталась с кредитом на квартиру, которую бывший муж забрал через суд. Твоя мама нашла меня через общую знакомую. Предложила… ну, встречаться с тобой. Сказала, что ты хороший человек, но стесняешься, и ей хочется, чтобы ты не был таким одиноким. Я сначала не хотела. Но она так просила. И деньги были очень нужны.
– И как? – спросил Алексей. – Трудно было притворяться?
Катя резко встала.
– Я не притворялась! Ну, то есть… поначалу да. Но потом, когда мы разговаривали про те фильмы, про архитектуру старых зданий, про то, как ты объяснял мне, почему код – это как музыка… Я не притворялась. Просто понимала, что не могу сказать правду. И с каждым разом становилось все хуже. Потому что ты и правда хороший.
Он молчал.
Она схватила плащ.
– Извини. Я… мне очень жаль. Наверное, это звучит дешево, но я правда не хотела сделать тебе больно.
– Но сделала.
– Да. Сделала.
Она ушла, не попрощавшись. Браслет остался лежать на столике. Алексей взял его, подержал на ладони. Легкий. Почти невесомый.
На следующий день он не позвонил матери. И послезавтра тоже. Она звонила сама, три раза, он сбрасывал. На четвертый день написала СМС: «Лёшенька, что случилось? Ты заболел?»
Он ответил: «Нет. Просто занят».
Работа поглощала его, как всегда в моменты, когда внутри все рушилось. Он уходил в код, как в параллельный мир, где все понятно, логично, где ошибки можно исправить, а баги – найти и обезвредить. Коллеги не задавали вопросов, они привыкли к его молчаливости. Только Игорь, сидевший в соседнем отсеке, однажды спросил: «Лёха, ты чего такой мрачный? Опять с мамой поругался?»
Алексей поднял глаза от монитора.
– Почему ты так решил?
Игорь пожал плечами.
– Ну, у тебя вид такой. Страдальческий. Как в прошлый раз, когда она полгода хотела к тебе въехать.
– Не угадал, – сказал Алексей и снова уставился в экран.
По вечерам он не ужинал. Заказывал пиццу или разогревал что-то из заморозки. Включал сериал, который не смотрел, просто чтобы в квартире были голоса. И думал. О том, что мать всегда вмешивалась. Мягко, настойчиво, с улыбкой и слезами. Когда он поступал в университет, она хотела, чтобы он выбрал педагогический, как она. «Стабильность, Лёшенька, а программисты – сегодня есть, завтра нет». Он выбрал технический. Она неделю не разговаривала, потом смирилась. Когда он съехал от нее в двадцать пять, она плакала и говорила, что он ее бросает. Он терпеливо объяснял, что это нормально, что он рядом, что будет приезжать. И приезжал. Каждую неделю. Потом реже. Потом раз в месяц.
А она все это время думала, что он одинок.
Может, так и было. Он вспомнил тот вечер, когда впервые увидел Катю. Она ждала его у входа в кафе, которое предложила мать. «Лёшенька, там дочка моей подруги работает менеджером, может, зайдешь как-нибудь? Попробуешь их новое меню?» Он согласился, потому что устал спорить. И Катя оказалась там. Случайно. Как будто само собой.
Теперь он понимал, что никаких случайностей не было. Все было спланировано. Все было оплачено.
Через неделю он все-таки поехал к матери. Не предупредив. Просто взял и поехал в субботу утром.
Она открыла дверь в халате, с бигуди на голове. Лицо осунулось. Под глазами – темные круги.
– Лёшенька! – она кинулась обнимать, но он отстранился.
– Нам нужно поговорить.
Татьяна Петровна кивнула. Молча прошла на кухню, включила чайник. Он сел за стол, тот самый, за которым ел манную кашу в детстве и делал уроки в старших классах.
– Ты узнал, – сказала она тихо, спиной к нему.
– Да.
– Катя сказала?
– Я сам услышал. Вы говорили здесь. Я приезжал за планшетом.
Мать обернулась. Лицо ее было белым.
– Лёша, я хотела как лучше.
– Как лучше? – он усмехнулся. – Ты купила мне девушку. Как это может быть «как лучше»?
– Не говори так грубо! – она всплеснула руками. – Я не покупала! Я просто… попросила ее уделить тебе внимание. Познакомить тебя с нормальной жизнью, с общением. Ты же все время один, Лёша. Один! На работе – с этими своими компьютерами, дома – тоже один. Ты даже в отпуск ездишь один. Я боюсь за тебя.
– Почему? – спросил он. – Почему ты боишься? Я взрослый человек. У меня хорошая работа, своя квартира, я ничего не пью, не курю, не играю в казино. Чего ты боишься?
Она села напротив, взяла его руку. Он не отдернул, но и не ответил на прикосновение.
– Я боюсь, что ты останешься один. Совсем один. Что когда-нибудь ты придешь домой, и тебе не с кем будет поговорить. Не кому позвонить. Не для кого готовить ужин. Я боюсь, что ты умрешь таким же одиноким, как… как твой отец.
Алексей замер.
– Папа умер от инфаркта. В сорок восемь лет. Это не имеет отношения к одиночеству.
– Имеет, – она сжала его пальцы. – Он был один. Я была рядом, но он был один. Он не умел разговаривать, не умел делиться. Все держал в себе. И я не смогла ему помочь. А потом было поздно. И я не хочу, чтобы ты повторил его путь.
– Мама, – медленно сказал Алексей. – Я не папа. И моя жизнь – это моя жизнь. Не твоя.
Она заплакала. Тихо, без рыданий. Слезы просто текли по щекам.
– Я знаю. Я понимаю. Но когда ты не звонишь неделями, когда я вижу, что ты приезжаешь ко мне из вежливости, а не потому что хочешь… Мне страшно, Лёша. Мне кажется, что я тебя теряю. И я подумала, что если рядом будет девушка, хорошая, умная, красивая, то тебе станет легче. Что ты перестанешь замыкаться. Что у тебя появится семья.
– За пятнадцать тысяч в месяц?
Она вздрогнула.
– Это была помощь. Катя сама сказала, что ей трудно. Я просто помогла. И попросила ее… быть рядом. Она хорошая девочка, Лёш. Она действительно хорошая.
– Она хорошая актриса, – поправил он. – И ты научила меня не доверять собственным чувствам. Потому что теперь я не знаю, было ли что-то настоящее. Были ли моменты, когда она смеялась не потому, что ей платили, а потому что ей было смешно. Или когда она слушала меня – ей было интересно, или она просто отрабатывала свой гонорар?
Татьяна Петровна закрыла лицо руками.
– Я не хотела, чтобы так вышло. Честное слово, Лёшенька, я думала, что вы сблизитесь по-настоящему. Что через месяц-другой можно будет деньги не давать, а вы уже будете вместе. По-настоящему.
Он встал.
– Мне нужно время. Чтобы подумать.
– Лёша, не уходи. Ну пожалуйста…
– Я не ухожу насовсем. Просто… дай мне время.
Он ушел, не допив чай.
Ноябрь был серым и бесконечным. Алексей работал, ходил в спортзал, готовил себе ужины по рецептам из интернета. Смотрел, как за окном темнеет все раньше, и думал о том, что мать была права. Он действительно был один. Но это было его решение. Его выбор.
А теперь он не был уверен даже в этом. Потому что все последние три месяца его выбора не было. Был чей-то план. Чья-то забота. Чья-то любовь, которая задушила прежде, чем он успел вдохнуть.
В середине ноября его пригласили на конференцию. Обычная история – два дня докладов, стенды компаний, фуршеты с теплым вином и остывшими канапе. Он не хотел ехать, но начальник настоял. «Лёха, тебе надо выйти в люди. Ты последние три недели как зомби. Поезжай, проветришься».
Первый день конференции он провел в углу зала, слушая доклады и делая пометки. На второй день, во время перерыва, кто-то тронул его за плечо.
– Простите, вы Алексей Громов? Из «ТехноЛайн»?
Он обернулся. Перед ним стояла женщина лет тридцати пяти, в строгом синем костюме. Темные волосы собраны в хвост, никакого макияжа, кроме помады. Серьезное, открытое лицо.
– Да, – сказал он. – А вы…
– Светлана Орлова. Мы переписывались полгода назад по поводу интеграции вашего модуля в нашу систему. Помните?
Он вспомнил. Несколько деловых писем, четких и по существу. Она задавала умные вопросы.
– Конечно. Рад познакомиться лично.
Они пожали руки. У нее была крепкая, уверенная хватка.
– У нас снова возникла потребность в подобной интеграции. Можем обсудить?
Они обсуждали за столиком в кафе конференц-центра. Сначала про работу. Про архитектуру системы, про возможные подводные камни, про сроки. Потом – про книги. Оказалось, они оба любят Страгуцкиных. Потом – про кино. Она призналась, что ненавидит современные блокбастеры и ходит в маленький кинотеатр на «Курской», где показывают старые фильмы.
– Серьезно? – Алексей удивился. – Я тоже туда иногда хожу. «Иллюзион» же?
– Он самый. Правда, последний раз была там месяца три назад. Времени не хватает.
Они проговорили два часа. Когда встали из-за столика, Алексей понял, что впервые за месяц не думал ни о Кате, ни о матери. Просто разговаривал. Нормально. Как с человеком.
– Можно я возьму ваш телефон? – спросила Светлана. – Вдруг наша идея с интеграцией выгорит, будем на связи.
– Конечно.
Они обменялись контактами. Она улыбнулась – обычной, не актерской улыбкой, – и ушла на свой доклад.
Вечером он ехал домой в метро и думал, что странно. Нет ощущения, будто его к чему-то подталкивают. Нет чувства, что нужно соответствовать, быть интересным, развлекать. Просто говорили о том, что интересно обоим. И было легко.
Через неделю Светлана написала. «Добрый вечер, Алексей. Наша интеграция откладывается на неопределенный срок, бюджет урезали. Но если хотите, в «Иллюзионе» в эту субботу показывают «Ситулкера». Составите компанию?»
Он посмотрел на сообщение. Потом написал: «С удовольствием».
Они встретились у кинотеатра. Светлана была в джинсах и свободном свитере, волосы распущены. Без каблуков она была почти одного роста с ним.
– Я обожаю этот фильм, – призналась она, когда они заходили в зал. – Хотя он тяжелый. После него всегда хочется молчать.
– Да, – согласился Алексей. – Мне тоже.
Они молчали. Но это было не неловкое, мучительное молчание, когда нужно срочно что-то сказать. Просто молчали, потому что так было правильно.
После фильма пошли в кафе неподалеку. Маленькое, с клетчатыми скатертями и запахом кофе.
– Как давно вы в айти? – спросила Светлана.
– Пятнадцать лет. С университета. А вы?
– Десять. До этого училась на филолога, но поняла, что мне это не мое. Переучилась. Родители были в шоке.
Она рассказывала легко, без позы. О том, как трудно было начинать в тридцать лет почти с нуля. Как коллеги-мужчины не воспринимали всерьез. Как постепенно научилась не доказывать, а делать.
– А у вас семья есть? – спросил Алексей.
– Была. Муж. Развелись три года назад. Детей нет. Он хотел, я тянула. Потом поняли, что это не главная наша проблема. Главная – что мы разные. Он из тех, кто любит компании, шумные вечеринки, постоянное движение. А я люблю тишину. И «Ситулкера» в полупустом зале.
Она улыбнулась.
– А вы?
– Я тоже люблю тишину, – сказал Алексей. И осекся, потому что понял, что это правда. Что он не одинокий. Он просто такой. И в этом нет ничего страшного.
Они встречались еще несколько раз. Раз в неделю, иногда реже. Ходили в музеи, гуляли по городу, сидели в кафе. Не торопились. Не играли.
Однажды, когда они возвращались с выставки графики, Светлана спросила:
– Алексей, я правильно понимаю, что у вас недавно что-то сложное было? В личной жизни?
Он удивился.
– Почему вы так решили?
– Не знаю. Интуиция. Вы иногда вдруг замолкаете. И смотрите так… настороженно. Как будто проверяете, не обманывают ли вас.
Он остановился посреди улицы.
– Вы очень проницательная.
– Профессиональная деформация. Извините, если влезла не в свое дело.
– Нет, все нормально. Просто… да. Было кое-что. Не хочу об этом говорить. Пока.
Она кивнула.
– Понимаю. Если захотите – скажете. А нет – ваше право.
Этой фразой она завоевала его доверие окончательно.
Декабрь принес снег и первые морозы. Мать звонила каждую неделю. Короткие, осторожные разговоры. «Как дела, Лёшенька?» – «Нормально, мам». – «Ты поел?» – «Поел». – «Может, приедешь на выходных?» – «Посмотрю».
Он не приезжал. И чувствовал себя виноватым. И злился на это чувство вины, потому что понимал: оно – часть той же системы. Той же удушающей любви.
Однажды вечером, когда он сидел дома за ноутбуком, раздался звонок. Незнакомый номер. Он взял трубку.
– Алло?
– Алексей? Это Катя.
Он замер.
– Зачем ты звонишь?
– Я… я хотела извиниться. Еще раз. Нормально. Не на бегу, как тогда. Можно?
– Говори.
– Я была дурой. Наивной, глупой дурой. Мне казалось, что это просто подработка. Легкие деньги. Твоя мама говорила, что ты одинокий, что тебе нужна поддержка, и я подумала – ну что тут такого? Поужинаем несколько раз, я получу деньги, все будут довольны. Но потом… потом я поняла, что ты не просто одинокий. Ты настоящий. Ты слушал меня, когда я говорила про работу. Ты запоминал, какой кофе я люблю. Ты спросил про мою маму, когда я сказала, что она болеет. И мне стало стыдно. Очень стыдно. Но было поздно. Твоя мать уже заплатила за следующий месяц, и я… я взяла деньги. Потому что они были нужны. И это не оправдание. Просто факт.
Алексей молчал.
– Ты был единственным мужчиной за последние три года, с которым мне было интересно. Не потому что ты богатый или красивый. Просто потому что ты честный. И я все испортила. Мне жаль.
– Хорошо, – сказал он. – Я принял твои извинения.
– Правда?
– Да. Но это ничего не меняет. Ты понимаешь?
Она помолчала.
– Понимаю. Я просто хотела, чтобы ты знал. Спасибо, что выслушал.
Она положила трубку.
Алексей сидел с телефоном в руке и думал, что простить – не значит забыть. Не значит вернуться. Просто отпустить. Чтобы не таскать этот груз.
А еще он думал о Светлане. О том, как она смеется – открыто, без жеманства. О том, как спорит с ним о книгах. О том, что с ней не нужно быть кем-то другим.
Накануне Нового года Светлана уехала к родителям в Ярославль. Они переписывались. Коротко, по делу, но ему нравилось видеть ее сообщения. «Мама заставляет печь пироги. Спасите». «В Ярославле минус двадцать. Как вы там в Москве?»
Он отвечал: «В Москве нормально. Минус десять». «Передайте вашей маме от меня респект. Я пироги не умею».
Она прислала смайлик – редкость для нее – и написала: «Научу, если хотите. После Нового года».
Он улыбнулся.
Новый год он встретил один. Включил телевизор для фона, сделал себе салат, открыл бутылку вина. В полночь вышел на балкон, посмотрел на залпы фейерверков над городом. Достал телефон, написал матери: «С Новым годом, мам. Будь здорова».
Она ответила мгновенно: «С Новым годом, Лёшенька! Приезжай завтра, испекла твой любимый пирог».
Он не ответил.
Второго января он все-таки поехал. Не потому что чувствовал себя обязанным. Просто понял, что разговор неизбежен. И откладывать больше нельзя.
Мать открыла дверь, и он увидел, что она похудела. Щеки впали, глаза стали больше. Она обняла его, крепко, отчаянно, и он обнял в ответ. Но не так, как раньше.
Они сели на кухне. Пирог действительно был, яблочный, еще теплый.
– Мам, – начал он. – Нам правда нужно поговорить.
– Я знаю, – она сжала руки на коленях. – Я все понимаю, Лёша. Я виновата. Но я не знала, как по-другому. Ты же не подпускаешь никого. Ты все время один. И я подумала…
– Стоп, – перебил он. – Вот здесь остановись. Почему ты думаешь, что я не подпускаю людей?
Она растерялась.
– Ну… ты же ни с кем не общаешься. Друзей у тебя нет. Девушек не было. Только работа.
– У меня есть коллеги, с которыми я нормально общаюсь. Есть люди, с которыми я переписываюсь на форумах. Есть знакомые по спортзалу. И у меня была девушка. Катя. Которую ты мне купила.
Она побледнела.
– Я не покупала!
– Покупала. Пятнадцать тысяч в месяц, плюс браслет. Это называется «купила».
– Лёша, ну пожалуйста…
– Мам, я не злюсь, – он посмотрел на нее. – Правда. Я уже не злюсь. Но мне нужно, чтобы ты поняла. Я взрослый. Мне тридцать семь лет. И я имею право быть таким, какой я есть. Если я хочу проводить вечера дома – это мое право. Если я не хочу ходить на вечеринки – тоже мое. И если я один – это не значит, что я несчастен.
– Но ты же…
– Я не папа, – твердо сказал он. – Я не он. И моя жизнь – другая. Я не замыкаюсь. Просто мне нужно меньше людей, чем тебе. И это нормально.
Татьяна Петровна заплакала. Тихо, утирая слезы платочком.
– Я так боялась, что ты умрешь один. Как он. Что тебе никто не позвонит, никто не придет…
– Мам, – он накрыл ее руку своей. – Папа умер не от одиночества. Он умер, потому что не следил за здоровьем. Потому что курил, пил, нервничал на работе. И потому что было такое время – люди не ходили к врачам. Не проверялись. Это не моя история. Я регулярно сдаю анализы. Хожу в спортзал. Я слежу за собой. И если что-то случится – у меня есть друзья. Есть коллеги. Есть ты. Но это не значит, что я должен жить так, как хочешь ты.
Она кивнула, не поднимая глаз.
– Я все испортила, да?
– Ты сделала то, что считала правильным. Но это было неправильно. И теперь нам нужно как-то дальше жить. По-другому.
– Как?
– Честно. Без секретов. Без попыток управлять моей жизнью. Я буду приезжать. Звонить. Но не потому, что ты боишься, а потому что я хочу. И если я не хочу – я так и скажу. Без чувства вины.
Она подняла глаза. Красные, опухшие.
– А ты простишь меня когда-нибудь?
– Не знаю, – честно сказал он. – Может быть. Но не сейчас. Сейчас мне больно. И мне нужно время.
Она кивнула.
– Хорошо. Я буду ждать.
Они пили чай в тишине. Потом она спросила, осторожно:
– А как у тебя дела? На работе?
– Нормально. Новый проект начали. Интересный.
– И… в личной жизни?
Он усмехнулся.
– Мам, это уже не твоя зона ответственности.
Она покраснела.
– Извини. Я просто… хочу знать, что у тебя все хорошо.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я встретил одну женщину. На конференции. Мы иногда видимся. Ходим в кино, в музеи. Разговариваем.
Мать вцепилась в чашку.
– Правда? – в голосе ее прорвалась надежда. – А какая она?
Алексей посмотрел на нее. И впервые за два месяца улыбнулся. Не натянуто, не из вежливости. Просто улыбнулся.
– Она спокойная. Умная. С ней легко. Мы с ней не торопимся. Просто узнаем друг друга. И мне это нравится. Вот такая она.
Мать кивнула. Медленно. И тоже улыбнулась, сквозь слезы.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Это очень хорошо, Лёшенька.
