— Мама, ну зачем тебе это? — голос Алексея в трубке звучал устало и раздражённо. — Наймём кого-нибудь из местных. Я переведу денег, найдёшь мужика какого-нибудь, пусть вскопает, посадит что надо.
Анна Петровна молчала, прижимая старенький телефон к уху. За окном ещё темнело, апрельское утро только-только просыпалось, а она уже час как на ногах. Чайник на плите начинал посвистывать.
— Алёша, я не про деньги… — начала она тихо.
— Я знаю, не про деньги, — перебил сын. — Но ты пойми, у меня совещание в субботу, потом Светка хочет с детьми в торговый центр. Мы не можем каждые выходные к тебе мотаться. Это же три часа в одну сторону!
— Я и не прошу каждые… Просто огород большой, мне одной тяжело грядки формировать. Спина болит. Думала, может, вместе…
— Мам, — Алексей вздохнул так, будто объяснял что-то очевидное ребёнку. — А зачем тебе вообще этот огород? Ну серьёзно. В магазинах всё есть. Я же тебе карточку дал, трать сколько надо. Купи овощей, фруктов. Зачем надрываться?
Анна Петровна посмотрела в окно на свой участок. Шесть соток земли, которые она каждый год поднимала, сажала, пропалывала. Земля, которая кормила их с мужем всю жизнь, которая помогла вырастить Алёшу, выучить его, поднять на ноги.
— Это не надрыв, сынок. Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это моя жизнь.
— Жизнь в двадцать первом веке не должна быть такой тяжёлой, — отрезал Алексей. — Слушай, мне пора. Переведу тебе тридцать тысяч, хватит? Найди работника. Целую.
Гудки.
Анна Петровна медленно положила трубку на стол и прошла к плите выключить чайник. Руки дрожали. Не от обиды даже, а от этой глухой пустоты, которая разверзлась между тем, что она хотела сказать, и тем, что услышал сын.
Она налила кипяток в старую фарфоровую чашку с отбитой ручкой, засыпала ложку заварки, плеснула молока из трёхлитровой банки. Села у окна на своё место. Отсюда был виден весь участок: крайние яблони, теплица с треснувшим стеклом, которое надо было заменить ещё осенью, длинные полосы будущих грядок, пока ещё голых, тёмных.
Тридцать тысяч. Работника нанять.
А какой работник будет делать так, как она? Какой чужой человек вспомнит, что под северной яблоней земля кислая, туда известь с осени вносить надо? Кто заметит, что у теплицы фундамент просел с одной стороны, и поливать там надо меньше, а то вода стоять будет? Кто знает, что огурцы она сажает только свои, из семян, которые ещё от свекрови Прасковьи Ильиничны достались, сорок лет передаются? В магазине таких не купишь, эти огурцы хрустят особенно, для засолки лучше не найти.
Анна Петровна отпила чаю. Горячий, крепкий, он обжёг язык, но она не поморщилась. Привыкла.
Муж, царствие ему небесное, понимал. Петя всегда весной первым выходил копать, говорил: «Ну что, старуха, давай городить огород». Шутил так. А сам до последнего дня, пока сердце не схватило три года назад, каждую весну вскапывал, окучивал, столбики для помидоров вбивал. Умел ценить землю. Умел ценить труд.
А Алёша… Алёша вырос в другое время.
Она не осуждала сына. Он выучился, уехал в город, устроился на хорошую работу, офис, костюмы, совещания. Семью завёл. Внуков подарил. Деньги присылает исправно, не забывает. Это ведь тоже забота, правда? Тоже любовь?
Только вот когда она ночами просыпается от боли в пояснице, когда выходит на рассвете проверить рассаду и слышит только тишину, когда консервирует банки с огурцами и понимает, что некому их везти, что Светка, невестка, морщится: «Фу, солёное, у меня желудок не принимает» — вот тогда эти переводы на карточку кажутся какими-то бумажными. Ненастоящими.
Анна Петровна допила чай и поднялась. Спина ныла, колени хрустнули. Семьдесят лет — не шутка. Но она натянула старый ватник, намотала на голову платок и вышла во двор.
Земля ждала.
***
Работника она не нанимала. Деньги от Алёши лежали на книжке. Вместо этого Анна Петровна попросила соседского Ваньку, парня лет семнадцати, помочь вскопать самые тяжёлые участки — за углом дома, где дёрн плотный. Заплатила ему тысячу, накормила блинами, и он ушёл довольный. Остальное делала сама.
Апрель выдался тёплым. К концу месяца уже можно было сажать ранний картофель, лук-севок, редиску. Анна Петровна работала методично, без спешки. Руки помнили каждое движение: как лопатой переворачивать землю, чтоб ком распадался; как граблями разравнивать, чтоб комочки мелкие были; как делать бороздки для семян — не глубоко, но и не на поверхность.
Соседка Марфа Семёновна иногда подходила к забору, опиралась на калитку.
— Одна-то управляешься, Нюра? — спрашивала она. Марфе было под восемьдесят, своего огорода она уже не держала, только цветочки у крыльца.
— Помаленьку, — отвечала Анна Петровна, разгибаясь и утирая лоб рукавом. — А как? Сидеть сложа руки не могу.
— Сын-то не приедет помочь?
— Занят он. Работа.
Марфа Семёновна качала головой, но ничего не говорила. У неё самой дочка в Москве жила, звонила раз в месяц. Обе понимали друг друга без слов.
К маю огород был почти готов. Анна Петровна высадила рассаду помидоров в теплицу, огурцы пока держала дома на подоконнике — ночи ещё холодные бывали. Посадила капусту, свёклу, морковь. Грядки вышли ровные, аккуратные. Она любовалась ими по утрам, когда выходила с лейкой поливать.
Это был её мир. Маленький, тихий, понятный. Здесь она знала, что делать. Здесь был смысл.
***
На майские праздники Алексей всё-таки приехал. Позвонил за два дня:
— Мам, мы с пятого по восьмое к тебе приедем. Света говорит, детям деревенский воздух полезен.
Анна Петровна обрадовалась так, что сердце забилось чаще. Она сразу начала готовиться: перестирала все постельные принадлежности, надраила полы, испекла пирогов — с капустой, с яблоками, с творогом. Сварила холодец, наварила борща. В погребе нашла банку прошлогодних маринованных грибов, огурцов. Накрыла стол так, будто ждала целую делегацию.
Они приехали вечером пятого. Алексей, Светлана и двое детей — Ксюша, одиннадцать лет, и Артём, восемь. Из большого чёрного джипа, который с трудом протиснулся по узкой деревенской улице, вывалились сумки, пакеты, самокаты, планшеты.
— Привет, мам! — Алексей обнял её быстро, вскользь, и сразу пошёл разгружать багажник.
— Здравствуйте, Анна Петровна, — Светлана чмокнула её в щёку, не касаясь губами. На ней были белые джинсы, бежевый свитер, туфли на каблуке. Совершенно неподходящая для деревни обувь.
Дети пробежали мимо, даже не поздоровавшись, и сразу уставились в телефоны.
— Ой, мам, у тебя тут совсем интернета нет, — пожаловалась Ксюша через пять минут, уткнувшись в экран.
— Есть, доченька, есть, — улыбнулась Анна Петровна. — Роутер в коридоре. Пароль на бумажке приклеен.
Алексей занёс вещи в комнаты, Светлана оглядела кухню, поморщилась:
— Анна Петровна, вы же знаете, мы с детьми не едим жареное и солёное. У меня гастрит, у Ксюши тоже желудок слабый. Вы ничего такого не готовили?
Анна Петровна растерялась. На столе стояли её пироги, холодец, в вазочке — солёные огурчики.
— Я… я не знала. Алёша не сказал.
— Ничего, ничего, — Алексей махнул рукой. — Мы в посёлке в магазине «Фруктовый рай» остановились, купили йогуртов, хлебцев. Перекусим.
Они ели йогурты на её кухне, а её пироги остывали на столе. Анна Петровна сидела рядом и пила чай. Одна.
***
Утром Алексей вышел на крыльцо с кружкой кофе. Анна Петровна уже час как работала в огороде, окучивала картофель.
— Мам, ты чего так рано? — крикнул он. — Отдохнула бы.
— Отдыхать некогда, — откликнулась она, не разгибаясь. — Сорняк не ждёт.
Алексей подошёл ближе, оглядел грядки.
— Ничего себе ты тут развернулась. Зачем столько? Ты же одна.
— Привычка.
— Слушай, — он присел на корточки рядом, — ну давай серьёзно. Тебе же тяжело. Зачем надрываться? Вот смотри: картошка в магазине — тридцать рублей килограмм. Ты сколько её тут посадила?
— Мешка три ушло.
— Ну вот. Это сколько, килограмм сто вырастет? Может, двести? В деньгах — шесть тысяч максимум. А ты сколько сил потратила? Времени? Здоровья? Оно того стоит?
Анна Петровна разогнулась, посмотрела на сына.
— А ты свою работу в деньгах считаешь? Сколько за день получаешь?
— При чём тут это?
— При том, что работа — это не только деньги. Это… — она замялась. — Это и душу вкладываешь. И смысл какой-то.
— Мам, ну это же прошлый век, — Алексей покачал головой. — Сейчас двадцать пятый год на дворе. Люди роботов-пылесосов покупают, чтобы не убираться. Еду на дом заказывают. А ты тут как в пятидесятых живёшь.
— Может, и в пятидесятых. Зато своё.
— Своё, — усмехнулся он. — Мам, ну посмотри правде в глаза. Огурцы твои, помидоры — это всё хорошо, спору нет. Но кому они нужны? Мы в городе покупаем овощи круглый год. Дети твои маринады не едят. Света вообще на диете. Кому ты их закатываешь?
Анна Петровна промолчала. Ком в горле мешал говорить.
— Вот именно, — продолжал Алексей, поднимаясь. — Поэтому я и говорю: брось ты это. Уменьши огород раза в три. Посади цветочков, как Марфа Семёновна. Для души. А силы береги. Тебе уже не двадцать лет.
Он ушёл обратно в дом, а Анна Петровна осталась стоять посреди грядок. Весеннее солнце пригревало спину. Земля пахла свежестью и жизнью.
Кому они нужны, её огурцы.
Она же знала ответ. Нужны были ей самой. Чтобы утром было зачем вставать. Чтобы руки были заняты, а не сложены на коленях. Чтобы осенью, открывая банку хрустящих огурчиков, вспоминать, как сажала их в июне, как поливала в жару, как срывала молоденькими, пупырчатыми.
Но как это объяснить человеку, который покупает овощи в супермаркете и не знает, как пахнет ботва помидоров, когда её задеваешь рукой в теплице?
***
Три дня пролетели быстро. Алексей с семьёй почти не выходили из дома. Дети играли в планшеты, Светлана читала журналы, Алексей работал за ноутбуком — оказалось, даже на отдыхе он не отключается от дел. Анна Петровна готовила для них то, что могла: варила куриный бульон, делала салаты из свежих овощей, купленных в магазине, пекла простые сырники.
— Вкусно, мам, спасибо, — говорил Алексей, но ела его семья мало, без аппетита.
Восьмого они уехали. Попрощались на пороге.
— Спасибо, что приняла, — сказала Светлана, снова чмокнув Анну Петровну в щёку.
— Мам, смотри за собой, — наказал Алексей. — Если что — звони. Деньги ещё переведу на всякий случай.
— Бабушка, пока, — пробубнила Ксюша, не отрываясь от телефона.
Артём помахал рукой.
Джип развернулся, покатил по пыльной улице, скрылся за поворотом.
Анна Петровна вернулась в дом. Тишина навалилась тяжёлым одеялом. В комнате, где спали внуки, лежали конфетные фантики. В ванной — мокрые полотенца. На кухне — пустые упаковки от йогуртов и хлебцев.
Она молча начала убирать.
За окном её огород зеленел молодой рассадой. Огурцы в теплице уже цепляли усиками натянутую верёвку. Помидоры набирали бутоны. Морковь пробивалась тонкими росточками.
Всё это расло, жило, ждало её рук.
А её сын считал это бессмысленным.
***
Идея пришла ночью.
Анна Петровна лежала в темноте, смотрела в потолок. Спина болела после трёх дней готовки и уборки. В голове крутились слова Алексея: «Кому они нужны, твои огурцы?»
И вдруг она подумала: а что, если правда бросить? Что, если он увидит пустой огород, заросший бурьяном? Поймёт ли тогда, что это было не блажью, не упрямством старухи, а её жизнью?
Нет, совсем бросить она не могла. Земля не простит. Да и сама не переживёт — руки сами тянутся к граблям, к лейке. Но можно сделать вид. Можно показать, что послушалась, что «одумалась», как он хочет.
А на самом деле…
Анна Петровна села на кровати. Сердце забилось сильнее.
А на самом деле можно договориться с Марфой Семёновной. У той за домом тоже есть старый огород, заброшенный лет пять назад, зарос травой. Но если вдвоём взяться, расчистить, засадить — там места хватит на две. Спрятано от дороги, от чужих глаз. Алексей никогда туда не ходил, даже не знает, что там земля есть.
Она ляжет на участок Марфы. Марфа ей поможет, как сможет — пусть хоть сидя на скамеечке сорняки перебирает, советы даёт. Вдвоём веселее. А свой участок при доме оставит как есть, только минимум: пару грядок для вида, чтоб Алексей, если вдруг заглянет, видел — мать его послушалась, перестала надрываться.
И посмотрим, что он скажет, когда осенью захочет её солёных огурчиков к картошечке. Посмотрим.
Утром Анна Петровна перелезла через низенький забор к Марфе Семёновне. Та сидела на крыльце, чистила семечки.
— Марфа, дело есть, — сказала Анна Петровна без предисловий.
— Говори, Нюра.
— Давай огород твой задний в оборот возьмём. Вместе.
Марфа Семёновна подняла брови.
— Ты чего это?
Анна Петровна рассказала. Коротко, сухо. Про сына, который считает её труд ненужным. Про обиду, которая копилась. Про план.
Марфа слушала, кивала. Потом усмехнулась:
— Хитрая ты, Нюрка. Всегда была. Ладно, я согласна. Мне одной скучно. Хоть дело будет. Да и посмотрю, как твой Алёша запоёт, когда без огурцов останется.
— Не злорадствуй, — тихо сказала Анна Петровна. — Я не из мести. Просто… пусть поймёт. Хоть что-то поймёт.
— Понимать поздно учить, кто в сорок лет не понял, — вздохнула Марфа. — Но попробовать можно. Давай, завтра с утра и начнём. У меня грабли ещё старые есть, и лопата.
***
Они работали каждый день. Сначала расчищали огород Марфы от бурьяна и прошлогодней травы. Анна Петровна копала, Марфа, сидя на перевёрнутом ведре, выбирала корни, складывала в кучу. Работа шла медленно, но верно.
— Как думаешь, грядок двадцать влезет? — спросила Анна Петровна, отдувшись после очередной полосы.
— Влезет. Земля хорошая, отдохнувшая. Лучше твоей будет, — Марфа прищурилась на солнце. — Что сажать будем?
— Всё, что обычно. Огурцы, помидоры, перцы. Картошку немного. Капусту. Лук. Морковь. Свёклу.
— Как на колхозном поле, — хмыкнула Марфа.
— Почти, — улыбнулась Анна Петровна. Впервые за много дней ей стало легче. Марфа понимала. Марфа не спрашивала, зачем и кому это нужно. Она просто делала вместе с ней.
К концу мая огород был готов. Они перенесли рассаду огурцов и помидоров, посадили всё остальное. Анна Петровна даже поставила там старую бочку для полива, натаскала воды из колодца. Каждое утро она приходила сюда, проводила часа два-три, потом возвращалась к себе.
А на своём участке при доме она оставила только три грядки: одну с луком, одну с редиской, одну с укропом и петрушкой. Остальное заросло травой. Специально не трогала, пусть зарастает.
Алексей звонил раз в неделю.
— Как дела, мам?
— Нормально.
— Огород как?
— Бросила, — соврала она спокойно. — Ты прав был. Тяжело мне. Оставила только самое малое.
— Вот и умница! — обрадовался Алексей. — Я же говорил. Теперь отдыхай, береги себя.
— Берегу.
Она клала трубку и шла на огород к Марфе. Там уже краснели первые редиски, наливались завязи огурцов, помидоры в теплице стояли стеной зелёной, пахучей. Она полола сорняки, подвязывала кусты, обрывала пасынки. Руки делали всё сами, по памяти.
Марфа приходила каждый день, приносила воду в вёдрах на коромысле — тяжело, но справлялась. Они мало разговаривали. Работали в тишине, только птицы пели, да ветер шелестел листвой яблонь.
— Знаешь, Нюра, — сказала однажды Марфа, присаживаясь на скамейку в тени, — мне хорошо с тобой. Не так одиноко.
— И мне, — призналась Анна Петровна. — Спасибо тебе.
— Да брось. Это я тебе спасибо. Хоть дело есть. А то сидела на крыльце, как памятник.
Они обе засмеялись.
***
Июнь был жарким. Анна Петровна каждый день носила воду для полива. Огурцы требовали много влаги, помидоры тоже. Спина болела всё сильнее, по вечерам она мазала поясницу какой-то мазью, что в аптеке посоветовали от боли в спине после огорода. Помогало плохо, но она терпела.
Алексей звонил, спрашивал, как здоровье.
— Хорошо, — отвечала она.
— Отдыхаешь?
— Отдыхаю.
Он верил. Почему бы не поверить? Он же видел, когда приезжал в мае, что она послушалась, сократила огород. Ему и в голову не могло прийти, что мать его хитрит.
В июле начался сбор урожая. Огурцы сыпались как из рога изобилия. Анна Петровна собирала их ведрами, солила в больших банках, мариновала с укропом и чесноком по бабушкиному рецепту. Марфа помогала мыть банки, резать зелень.
— Ты куда столько закатываешь? — спросила Марфа, глядя на ряды банок в погребе.
— На зиму.
— Тебе одной на три зимы хватит.
— Не одной, — тихо сказала Анна Петровна. — Тебе половина.
Марфа всплеснула руками:
— Нюрка, ты что! Это же твой труд!
— И твой тоже. Ты воду носила, грядки полола. Без тебя бы не справилась. Так что делим поровну.
— Да я так, ерунда… — Марфа смахнула слезу. — Спасибо тебе.
Они сидели в прохладном погребе, пахло укропом, огурцами, сырой землёй. За окошком пело лето.
Анна Петровна думала о том, что это и есть настоящее богатство. Не деньги на карточке, которые сын переводит. А эти банки, этот труд, эта дружба.
Помидоры поспели в конце июля. Красные, мясистые, сладкие. Анна Петровна нарезала их на пробу, посолила, полила маслом. Они с Марфой ели их на веранде, запивая чаем.
— Вкуснотища, — блаженно сказала Марфа. — Таких в магазине не купишь.
— Не купишь, — согласилась Анна Петровна. — Эти с душой выращены.
Они помолчали. Потом Марфа спросила:
— А что дальше? Алёша же рано или поздно приедет. Увидит, что огорода нет.
— Пусть видит. Я же не вру. Мой огород правда заброшен.
— А если захочет огурцов?
Анна Петровна улыбнулась грустно:
— Тогда и посмотрим.
***
Звонок раздался в середине августа. Анна Петровна как раз перебирала картошку в погребе, отбирала подгнившую.
— Мам, привет! — голос Алексея был бодрым. — Слушай, мы тут решили на выходных к тебе рвануть. Шашлыки пожарим. Дети соскучились по бабушке.
У Анны Петровны ёкнуло сердце.
— Хорошо, — сказала она. — Приезжайте.
— Только ты там ничего особенного не готовь, — попросил Алексей. — Мясо привезём своё, маринованное. Овощей нарежь каких-нибудь. У тебя же редиска, огурчики должны быть? Свежие, с грядки?
— Редиска есть, — медленно ответила Анна Петровна.
— Ну вот и отлично. Ещё помидорчиков твоих нарви, а? Света говорит, в прошлый раз не попробовали, а она читала, что домашние помидоры полезнее магазинных. Ну всё, мам, целую. В субботу будем!
Трубка замолчала.
Анна Петровна медленно опустилась на ящик с картошкой. Руки похолодели.
Помидорчиков нарви. Огурчиков.
С какой грядки? С заросшей бурьяном? С той, что он сам велел бросить?
Она поднялась, поднялась по ступенькам из погреба. Прошла на свой участок. Три жалкие грядки зеленели среди высокой травы. Лук уже выкопала ещё в июле. Редиски осталось немного, огурцов — ни одного. Помидоры она вообще не сажала здесь.
Всё было на огороде у Марфы. Там краснели помидоры, там хрустели последние огурцы, там наливалась капуста, росла морковь.
Анна Петровна прошла к забору, перелезла к соседке.
— Марфа!
— Чего? — та вышла на крыльцо с вязанием.
— Алёша в субботу едет. Просит огурцов и помидоров нарвать.
Марфа медленно опустила спицы.
— Ну вот, — сказала она. — Началось.
— Что мне делать?
— А ты как хотела? — Марфа встала, подошла ближе. — Ты же сама затеяла всё это. Теперь доводи до конца.
— Мне страшно, — призналась Анна Петровна. — Вдруг он совсем отвернётся? Перестанет звонить?
— Нюр, — Марфа положила руку ей на плечо. — Если он из-за огурцов отвернётся, то он и не поворачивался никогда. Подумай сама.
Анна Петровна кивнула. Горло сжалось.
— Тебе решать, — продолжала Марфа. — Хочешь — я дам тебе огурцов, помидоров. Скажешь, что твои. Он не узнает.
— Нет, — твёрдо сказала Анна Петровна. — Не хочу врать больше. Хватит.
— Тогда держись. Будет буря.
— Будет, — вздохнула Анна Петровна.
***
Суббота выдалась солнечной и тёплой. Алексей приехал около полудня, один, без семьи.
— Света с детьми к её матери поехали, — пояснил он, выходя из машины. — А я решил всё-таки к тебе заскочить. Соскучился.
Он обнял мать, и Анна Петровна почувствовала, как сжимается сердце. Когда он был маленьким, она прижимала его к себе так же, и он пах молоком и детством. Сейчас от него пахло дорогим одеколоном и сигаретами.
— Проходи, — сказала она. — Чай поставлю.
— Да погоди с чаем, — Алексей огляделся. — Давай сначала мангал поставлю, мясо пожарим. Ты стол на веранде накроешь?
— Накрою.
— Овощи нарезала?
— Сейчас нарежу.
Анна Петровна прошла в дом. Достала из холодильника магазинные помидоры и огурцы, которые купила вчера в посёлке, зная, что этот разговор неизбежен. Начала резать. Руки дрожали.
Алексей возился во дворе с мангалом, насвистывал. Потом зашёл в дом, увидел нарезанные овощи на тарелке.
— Э, мам, — нахмурился он. — Это что?
— Помидоры, огурцы.
— Магазинные?
— Ну… да.
— Я же просил с грядки! — он покачал головой. — Ну ты даёшь. Специально попросил деревенских, а ты магазинные нарезала. Пойдём, сорвём свежих.
— Алёш, — тихо сказала Анна Петровна. — У меня нет огурцов. И помидоров тоже.
Он остановился на полпути к двери.
— Как нет? У тебя же огород.
— Огорода нет. Я же говорила тебе. Я его бросила.
— Ну как бросила… — он растерялся. — То есть совсем-совсем? Ничего не посадила?
— Посадила немного. Лук, редиску. Всё уже съедено.
— А огурцы? Помидоры?
— Не сажала.
Алексей молчал. Потом резко вышел во двор. Анна Петровна слышала, как хлопнула калитка. Он пошёл смотреть участок.
Она стояла у окна и видела, как он ходит между заросших травой грядок, останавливается, оглядывается. Лицо его менялось — недоумение, раздражение, что-то ещё, чего она не могла разобрать.
Он вернулся минут через пять. Лицо жёсткое.
— Мам, что это значит? — спросил он резко. — Ты хоть понимаешь, что натворила? Огород — в бурьяне! Земля же пропадёт! Зарастёт полностью!
Анна Петровна смотрела на него молча.
— Я же не это имел в виду, когда говорил бросить! — продолжал Алексей. — Я говорил, уменьши, не надрывайся. А ты что? Вообще забила? Это же… это же безответственно!
— Безответственно? — тихо переспросила она.
— Ну да! Земля — это ресурс. Её надо использовать. А ты её бросила, как… как ненужную тряпку.
— Ты сам сказал, что она мне не нужна, — напомнила Анна Петровна. — Что овощи можно в магазине купить.
— Я не это имел в виду!
— А что ты имел в виду, Алёша? — она шагнула ближе. — Объясни мне. Когда ты говорил, что мой труд бессмыслен, что огурцы никому не нужны, что я зря надрываюсь — что ты имел в виду?
— Я имел в виду, что ты должна о себе думать! — он повысил голос. — О здоровье!
— О здоровье, — повторила она. — А когда тебя просила приехать весной, помочь грядки вскопать, ты что ответил? Что некогда. Что работа. Что в магазине всё есть.
— Мам, ну причём тут…
— При том, Алёша, что ты хотел, чтобы я бросила огород, пока он мне не был нужен. А сейчас приехал, и тебе вдруг захотелось огурчиков с грядки. Свеженьких. Хрустящих. — голос её дрожал. — Но так не бывает. Чтобы огурцы выросли, их надо посадить. Полить. Прополоть. Это труд, Алёша. Каждодневный труд.
— Я знаю, что это труд! — вспылил он. — Но я не понимаю, зачем ты всё бросила! Могла же хоть немного оставить!
— Могла, — согласилась Анна Петровна. — Но не захотела. Ты же сам говорил — это бессмысленно.
Алексей провёл рукой по лицу. Помолчал. Потом спросил тише:
— Ладно. Хорошо. Я не прав был, прости. Но неужели нельзя было хоть чуть-чуть посадить? Ну для себя? Ты же сама любишь свои огурцы.
— Люблю, — кивнула она. — Очень люблю.
— И что теперь?
— А теперь у меня их нет.
— Совсем?
— Совсем.
Он сел на стул, растерянно глядя в пол.
— Блин, — пробормотал он. — А я так рассчитывал… Хотел увезти баночку солёных огурцов. Ты так вкусно их делаешь. Детям бы понравилось, я уверен. Даже Свете.
Анна Петровна стояла и смотрела на сына. На его растерянное лицо, на руки, которые никогда не держали лопату, на чистые джинсы, на которых ни пятнышка земли.
— Алёш, — сказала она мягко. — Огурцы есть.
Он поднял голову.
— Где?
— У Марфы Семёновны. Мы вместе огород делали. На её участке, за домом.
— То есть как? — он не понял. — Ты у неё работала?
— Мы вместе работали. Она мне помогала, я ей. Огород большой вырос. Хороший урожай.
Алексей медленно кивал, усваивая информацию.
— И огурцы есть?
— Есть. И помидоры. И всё остальное.
— Ну так давай возьмём! — он повеселел. — Сходим, нарвём. Зачем скрывала-то?
Анна Петровна покачала головой.
— Не пойдём.
— Почему?
— Потому что это не мой огород.
— Но ты же говорила, вы вместе…
— Вместе работали. Но земля Марфина. И урожай, соответственно, тоже. Я не могу его так просто взять и отдать тебе.
— Мам, ну это же между вами, — Алексей развёл руками. — Договоритесь.
— О чём договариваться? — спросила Анна Петровна. — Она мне помогала бескорыстно. Три месяца каждый день приходила, воду носила, полола. Я не могу теперь прийти и забрать её часть урожая.
— Но ты же тоже работала!
— Работала. И свою часть получила. Половину банок с огурцами в моём погребе — это моя доля. За мой труд.
Алексей молчал. Потом сказал:
— Ну хорошо. А мне дашь?
Анна Петровна посмотрела на него долгим взглядом.
— А ты что для этих огурцов сделал, Алёша?
— Как это что? Я… я же сын твой.
— И что?
— Ну как что? — он начал раздражаться снова. — Я тебе помогаю. Деньги присылаю.
— Деньги, — повторила она. — А огурцы за деньги не растут, сынок. Они за труд растут. За мозоли на руках. За больную спину. За то, что каждое утро, не выспавшись, идёшь их поливать. Ты это делал?
— Нет, но…
— Вот именно. Нет. Ты даже весной не приехал помочь вскопать. Был занят.
— У меня работа!
— У всех работа, — устало сказала Анна Петровна. — У Марфы Семёновны тоже дела были. Она старше меня на десять лет, спина у неё ещё хуже болит. Но приходила. Каждый день. Потому что понимала — одной мне не справиться.
— Так наймите кого-то! Я же деньги давал!
— Деньги, — снова повторила она и покачала головой. — Всё деньгами. А сам приехать, рядом постоять, лопату в руки взять — это нельзя?
Алексей вскочил.
— Нельзя! — крикнул он. — Понимаешь? У меня времени нет на это! Я шесть дней в неделю работаю! Проекты, совещания, дедлайны! Я устаю так, что к вечеру с ног валюсь! И в выходные мне надо отдохнуть, с семьёй побыть, а не три часа в одну сторону ехать, чтобы грядки копать!
— Понимаю, — тихо сказала Анна Петровна. — Ты устаёшь. Тебе нужен отдых. А мне, значит, в семьдесят лет грядки копать — нормально?
— Мам, ну при чём тут это? Ты же сама хотела!
— Хотела, — кивнула она. — Но тебе-то всё равно было. Пока не понадобились огурцы.
Повисла тишина. Алексей стоял посреди кухни, тяжело дыша. Анна Петровна сидела за столом, сложив руки на коленях.
— Я не хотел тебя обидеть, — наконец сказал он тише. — Правда. Я просто думал, что так будет легче для тебя.
— Легче было бы, если бы ты просто приехал, — ответила она. — Не на шашлыки. Не в гости на три дня. А приехал помочь. Вместе поработали бы, вместе отдохнули. Чай попили. Поговорили. Но тебе было некогда.
— Мне и правда некогда.
— Знаю. Работа важнее.
— Работа кормит семью!
— А огород кормил нашу семью сорок лет, — тихо напомнила Анна Петровна. — Когда зарплаты не было, когда кризисы, когда денег не хватало — огород выручал. Ты ел эту картошку, эти огурцы, эти помидоры. Вырос на них.
Алексей молчал.
— Но ты это не ценишь, — продолжила она. — Для тебя это просто еда. Которую можно в магазине купить. А для меня это жизнь. Понимаешь? Не хобби. Не развлечение. Жизнь.
— Я понимаю, — прохрипел он.
— Нет, не понимаешь, — она покачала головой. — Если бы понимал, приехал бы помочь. Хотя бы раз.
Она встала, подошла к окну. За ним зеленел огород Марфы, скрытый от дороги яблонями.
— Марфа Семёновна помогла мне, — сказала Анна Петровна, глядя туда. — Не за деньги. Не потому что должна была. А просто так. По-человечески. Потому что одинокие мы обе. Потому что понимает, что значит земля для такой, как я. И когда урожай собрали, я отдала ей половину. Потому что она заслужила. Трудом своим заслужила.
Она обернулась к сыну.
— А ты, Алёша, не заслужил. Прости. Но это правда.
Лицо Алексея побелело. Он открыл рот, закрыл. Потом тихо спросил:
— То есть ты мне не дашь даже банку огурцов?
— Не дам.
— Потому что я не помог тебе вскопать огород?
— Потому что ты не ценишь мой труд. А кто не ценит труд, тот не заслуживает плоды этого труда.
Алексей стоял, глядя в пол. Потом кивнул, резко, отрывисто.
— Ясно. Понял.
Он пошёл к двери.
— Алёш, — окликнула его Анна Петровна.
Он обернулся. На лице — обида, злость, растерянность.
— Ты всегда можешь приехать и помочь, — сказала она. — В следующем году. Весной. Вскопаем вместе, посадим. Вместе соберём урожай. И тогда огурцы будут и твои тоже.
— Некогда мне, — буркнул он. — Работа.
— Знаю. Работа.
Он ушёл во двор. Анна Петровна слышала, как он гасит мангал, собирает вещи. Потом хлопнула дверца машины, завёлся мотор.
Она не вышла проводить. Стояла у окна и смотрела, как его чёрный джип разворачивается и уезжает, поднимая пыль.
Когда всё стихло, она тихо заплакала.
***
Вечером пришла Марфа Семёновна.
— Ну как? — спросила она, садясь рядом на скамейку у крыльца.
— Как и ожидала, — Анна Петровна вытерла глаза. — Обиделся.
— Позвонит ещё?
— Не знаю. Может, нет.
— Жалеешь?
Анна Петровна помолчала. Потом покачала головой.
— Нет. Сказала правду. Как есть.
— Молодец, — Марфа похлопала её по руке. — Держалась.
Они сидели молча, глядя на закат. Небо розовело, воздух наливался прохладой. Где-то кричали грачи.
— Знаешь, Марфа, — тихо сказала Анна Петровна. — Я не хотела его наказать. Я хотела, чтобы понял.
— Поймёт ли?
— Не знаю. Может, нет. Но хоть попыталась.
— Попыталась, — согласилась Марфа. — И правильно сделала. Кто землю поливал, тот и огурцы есть будет. Справедливо.
— Справедливо, — эхом отозвалась Анна Петровна.
Они помолчали ещё. Потом Марфа сказала:
— Пойдём, банку огурцов откроем. Посидим, поедим. По труду нашему.
— Пойдём, — согласилась Анна Петровна.
Они поднялись и пошли в дом. На кухне Марфа достала из принесённой авоськи банку солёных огурцов — тех самых, хрустящих, пупырчатых, пахнущих укропом и летом.
Анна Петровна открыла банку, выложила огурцы на тарелку. Они сели за стол, и каждая взяла по огурцу.
— За нас, — сказала Марфа.
— За нас, — кивнула Анна Петровна.
Огурцы хрустели. Такие, какие бывают только когда их вырастишь сам. Когда каждый из них помнишь — как сажал, как поливал, как срывал.
Они ели молча, и на душе у Анны Петровны было горько и светло одновременно.
***
Прошла неделя. Алексей не звонил.
Анна Петровна ждала, но не надеялась. Она продолжала жить своей жизнью: ходила на огород к Марфе, собирала последние помидоры, выкапывала картошку. Дни текли размеренно, тихо.
Вечером в субботу, когда она сидела на крыльце с вязанием, зазвонил телефон.
Она вздрогнула, посмотрела на экран. Алексей.
Рука потянулась к трубке, замерла. Сердце колотилось.
Анна Петровна взяла телефон, нажала на зелёную кнопку.
— Алло, — сказала она тихо.
— Мам, — голос Алексея был глухим. — Привет.
— Привет, сынок.
Молчание.
— Мам, я… — он запнулся. — Я хотел сказать… Прости. Я был не прав.
Анна Петровна закрыла глаза.
— За что прости?
— За всё. За то, что не ценил. За то, что не приезжал. За то, что думал, будто деньги решают всё.
Она молчала, не доверяя голосу.
— Я тут думал всю неделю, — продолжал Алексей. — И понял… ты права. Я действительно не понимал. Для меня огород — это просто участок земли. А для тебя — это жизнь. И я… я просто не видел этого. Не хотел видеть.
Анна Петровна открыла глаза, посмотрела на темнеющее небо.
— Ты сейчас видишь? — спросила она тихо.
— Начинаю, — честно ответил он. — Не сразу. Но начинаю.
Она слышала, как он дышит в трубку. Тяжело, прерывисто.
— Я вспомнил, — сказал Алексей, — как в детстве ты меня на огород брала. Помнишь? Я маленький был, лет пять, наверное. Ты мне грядочку отдельную выделила, сказала: «Это твоя. Сам посадишь, сам ухаживать будешь». Я редиску посадил.
— Помню, — улыбнулась Анна Петровна сквозь слёзы. — Ты каждый день бегал проверять, выросла ли.
— Да. И когда первая редиска появилась, я так радовался. Выдернул, помыл под краном, сам съел. Говорил, что вкуснее ничего не ел. Помню этот вкус до сих пор.
Она молчала, слушала.
— А потом я вырос, — продолжал Алексей. — Уехал. Забыл. Забыл, что значит вырастить что-то своими руками. Что это не просто еда. Это… это часть тебя. Твой труд. Твоя душа.
— Алёш…
— Подожди, мам, дай договорю, — он всхлипнул. — Мне стыдно. Очень стыдно. Я приехал к тебе и требовал огурцы, как в магазин пришёл. Даже не подумал, что за каждым огурцом — твоя согнутая спина, твои больные руки, твой пот. Я просто хотел получить. Не давая ничего взамен.
— Ты даёшь, — тихо сказала Анна Петровна. — Деньги присылаешь.
— Деньги, — горько усмехнулся он. — Мам, я понял одну вещь. Деньги — это легко. Нажал кнопку в телефоне, перевёл. Две минуты делов. А приехать к тебе, взять лопату, три часа копать рядом с тобой, разговаривать, быть вместе — это труд. Настоящий. И я от этого труда отказывался. Потому что мне было неудобно. Тяжело. Некогда.
Анна Петровна вытерла слёзы, текущие по щекам.
— Сынок, я не хотела тебя ранить…
— Ты не ранила. Ты открыла глаза. Больно, да. Но нужно было. — Он помолчал. — Мам, можно я в следующие выходные приеду?
— Приезжай, — сразу сказала она. — Конечно, приезжай.
— Я не на шашлыки. Я помочь. Что там у тебя надо? Забор чинить? Дрова колоть? Я приеду, сделаю. Руки-то помнят, как топор держать.
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Помнят. Забор точно надо чинить. С южной стороны покосился.
— Значит, починю. И, мам… — он замялся. — А весной… Весной я правда приеду. На субботник. Вскопаем вместе огород. Если ты ещё… если ты захочешь его делать.
Анна Петровна посмотрела на свой участок, заросший травой. Потом перевела взгляд на огород Марфы, скрытый за яблонями.
— Захочу, — сказала она. — Обязательно захочу. Только теперь мы с Марфой Семёновной будем вместе делать. У неё места хватит на троих.
— Тогда и мне найдётся грядка?
— Найдётся. Если поработаешь — найдётся.
Алексей засмеялся. Негромко, но искренне.
— Поработаю, мам. Обещаю.
Они помолчали. Тёплое, доброе молчание.
— Я тебя люблю, — сказал Алексей. — Прости, что редко говорю. Но люблю. Очень.
— И я тебя люблю, сынок.
— Целую. До выходных.
— До выходных.
Гудки.
Анна Петровна положила трубку на колени и сидела так, не двигаясь. Вечер сгущался, звёзды одна за другой проступали на небе. Где-то в огороде трещал кузнечик.
Она не знала, что будет дальше. Приедет ли Алексей правда. Поможет ли. Поймёт ли до конца. Но сейчас, в эту минуту, ей было легче.
Потому что она сказала правду. Потому что не промолчала. Потому что показала, что труд — это не то, что можно купить или заменить деньгами. Это то, что делает человека человеком.
Марфа Семёновна вышла из дома, прошла к забору.
— Нюра, ты чего сидишь в темноте?
— Алёша звонил, — ответила Анна Петровна.
— И что?
— Просил прощения. Сказал, что весной приедет помогать.
Марфа присвистнула.
— Ничего себе. Подействовало, значит.
— Подействовало, — кивнула Анна Петровна. — Или нет. Время покажет.
— Покажет, — согласилась Марфа. — Главное, ты своё сделала. Правду сказала. А дальше — как Бог даст.
— Как Бог даст.
Марфа помолчала, потом спросила:
— Чай будешь? Я яблочного пирога напекла.
— С нашими яблоками?
— С нашими. С антоновки, что у меня под окном.
— Пойдём, — Анна Петровна поднялась. — Я огурцов солёных принесу. Доедим последнюю банку.
— Давай доедим, — улыбнулась Марфа. — По труду нашему.
Они вошли в дом Марфы. Тёплый, уютный, пахнущий пирогом и яблоками. Анна Петровна достала банку огурцов из своего погреба, принесла. Марфа поставила чайник, разрезала пирог.
Они сидели за столом — две пожилые женщины, уставшие, с больными спинами и мозолистыми руками. Но глаза у обеих светились.
— Знаешь, Марфа, — сказала Анна Петровна, отпивая чай, — я тут подумала. Может, правда огород в следующем году поменьше сделать?
— Это ещё почему? — удивилась Марфа.
— Да сил уже не те. Спина каждый день ноет. Может, и правда цветочков побольше посадить, как Алёша говорил?
Марфа задумалась, похрустела огурцом.
— А знаешь что, — сказала она, — давай так. Огород сделаем, но поменьше. Грядок десять, не больше. Самое основное: огурцы, помидоры, зелень. А остальное место — под цветы. И отдыхать будем больше. Чаю пить, на скамеечке сидеть.
— И внуков позовём, — добавила Анна Петровна. — Пусть тоже свои грядки сделают. Как Алёша в детстве.
— Вот это дело, — одобрила Марфа. — Пусть знают, откуда еда берётся. Не из магазина, а из земли.
Они допили чай, доели пирог и огурцы. Потом Анна Петровна собралась уходить.
— Спасибо тебе, Марфа, — сказала она на пороге. — За всё. За помощь. За понимание. За дружбу.
— Да брось ты, — смутилась Марфа. — Это я тебе спасибо. Ты мне жизнь вернула. А то сидела бы я тут одна, как сова, и чахла потихоньку.
Они обнялись. Крепко, по-настоящему.
Анна Петровна пошла к себе. Луна уже взошла, освещала дорогу серебристым светом. Было тихо и спокойно.
Она вошла в свой дом, зажгла свет. Телефон на столе молчал. Но теперь это была не пугающая тишина, а просто… тишина. Обычная. В которой можно жить.
Анна Петровна прошла в комнату, легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза.
Завтра надо будет выкопать последнюю морковь. Проверить капусту — не повредили ли гусеницы. Собрать семена укропа на будущий год.
А через неделю приедет Алексей. Починит забор. Может, дров наколет на зиму.
А весной… Весной они вместе вскопают огород. Она, Марфа и Алексей. Посадят огурцы, помидоры. Может, внуки приедут, им грядочки выделят.
И когда наступит лето, и огурцы зацветут, и помидоры покраснеют, она позовёт всех к столу. Откроет банку своих солёных огурцов. И скажет:
«Вот. Это мы вместе вырастили. Кто землю поливал, тот и огурцы ест. Так справедливо».
И, может быть, тогда Алексей поймёт. По-настоящему поймёт.
А если нет… Что ж. Она всё равно скажет правду. Потому что правда важнее удобства. Потому что человеческое достоинство важнее тихой обиды.
Анна Петровна вздохнула и уснула. Спокойно. Без тяжести на сердце.
А за окном шумели яблони, звёздное небо простиралось над деревней, и где-то на огороде, на грядке, укрытой от посторонних глаз, последние огурцы ждали утра.
Ждали рук, которые их вырастили.
Рук, которые знают цену труду.
***
В субботу Алексей приехал. Один, без семьи, в рабочей одежде. Привёз с собой инструменты, новые доски для забора, гвозди.
Анна Петровна встретила его на крыльце. Они обнялись. Долго, молча.
— Ну что, — сказал Алексей, отстранившись, — показывай, где твой забор ломаный.
Они прошли к южной стороне участка. Алексей оценил работу, кивнул.
— Сделаем. К вечеру управлюсь.
И он работал. Не спеша, но уверенно. Снял старые доски, прибил новые. Анна Петровна принесла ему чай, бутерброды. Он ел, сидя на траве, вытирал пот со лба.
— Отвык от физической работы, — признался он, улыбаясь. — Устал уже.
— Ничего, привыкнешь, — ответила она. — Главное — начать.
К вечеру забор был готов. Ровный, крепкий. Алексей отошёл, полюбовался.
— Хорошо получилось, — сказал он с гордостью.
— Очень хорошо, — согласилась Анна Петровна. — Спасибо, сынок.
Они сидели на крыльце, пили чай. Алексей вдруг спросил:
— Мам, а можно я ту банку огурцов всё-таки возьму? Или уже все съели?
Анна Петровна улыбнулась.
— Алёш, ты же знаешь правило. Кто землю поливал…
— …тот и огурцы ест, — закончил он. — Знаю. Я просто… Я заработал хоть чуть-чуть? Забор ведь починил.
Она задумалась. Потом кивнула.
— Заработал. Одну банку можешь взять.
— Правда? — обрадовался он, как ребёнок.
— Правда. За труд.
Она спустилась в погреб, принесла банку солёных огурцов. Алексей взял её в руки, покрутил, посмотрел на свет.
— Красота, — сказал он тихо. — Спасибо, мам.
— Пожалуйста.
Он уехал вечером. Помахал рукой из окна машины, и Анна Петровна стояла, пока джип не скрылся за поворотом.
Потом вернулась в дом. Села у окна. Посмотрела на починенный забор, на пустой огород, на яблони.
И впервые за долгое время почувствовала, что всё будет хорошо.
Не сразу. Не быстро.
Но будет.
Потому что правда всегда сильнее обиды.
А труд всегда ценнее денег.
И огурцы, выращенные своими руками, всегда вкуснее магазинных.
Всегда.
Телефон зазвонил поздним вечером, когда Анна Петровна уже собиралась ложиться спать. Она взяла трубку, не глядя на экран.
— Алло?
— Мам, — голос Алексея был взволнованным. — Ты спишь?
— Нет ещё. Что случилось?
— Ничего. Просто… мы эти огурцы открыли. Всей семьёй попробовали.
— И как?
Алексей помолчал.
— Мам, — сказал он тихо, — я забыл, какие они вкусные. Совсем забыл. Ксюша съела три штуки, просит ещё. Света говорит, что действительно лучше магазинных. А я… — он запнулся. — Я вспомнил детство. Вспомнил, как мы с тобой и с папой на кухне сидели, ели твои огурцы. Помнишь?
Анна Петровна закрыла глаза.
— Помню, сынок. Помню.
— Я весной обязательно приеду, — твёрдо сказал Алексей. — Обязательно. И грядку сделаю. Свою. Как в детстве. Чтобы мои дети видели, что еда — это не только из магазина. Что это труд. И любовь.
Слёзы потекли по щекам Анны Петровны. Тихие, светлые.
— Приезжай, — прошептала она. — Я буду ждать.
— Я приеду, мам. Честное слово.
Они попрощались. Анна Петровна положила трубку и долго сидела в темноте.
Одна банка огурцов.
Всего одна банка.
Но она сделала то, чего не смогли сделать сотни слов.
Она вернула сыну память. О детстве. О семье. О том, что важно.
И это был урожай намного ценнее любых огурцов.
