– Ты серьезно?
Елена стояла у плиты, помешивая тушеные овощи в старой чугунной сковороде. Пар поднимался к потолку, оседая на вытяжке влажными каплями. Виктор сидел за столом, разложив перед собой листы бумаги, исписанные его ровным почерком.
– Я все посчитал, – продолжил он, не замечая, как жена замерла с деревянной ложкой в руке. – Мы тратим неравномерно. Я плачу за квартиру, за машину, за интернет. А ты?
– А я? – переспросила Елена тихо.
– Ну вот, – он постучал пальцем по бумаге. – Я не вижу твоих расходов. Это несправедливо. Мы оба работаем, оба получаем зарплату. Давай разделим все пополам. Честно.
Она повернулась к нему. Лицо ее было спокойным, даже слишком спокойным. Виктор ожидал возражений, может быть, даже скандала. Но Елена просто кивнула.
– Хорошо.
– Хорошо? – он нахмурился. – То есть ты согласна?
– Да. Раз ты так хочешь, давай разделим.
Она выключила плиту, сняла сковороду с огня и села напротив. Пододвинула к себе один из листов. Пробежала глазами по цифрам.
– Значит, квартплата пополам, – проговорила она. – Интернет пополам. Продукты пополам. Бытовая химия, лекарства, одежда. Все пополам.
– Вот именно, – кивнул Виктор с облегчением. – Справедливо же, правда?
– Справедливо, – повторила Елена и встала. – Ужин готов. Будешь?
– Буду.
Она молча разложила овощи по тарелкам, поставила перед ним, села сама. Они ели в тишине. Виктор чувствовал удовлетворение. Наконец–то он навел порядок в финансах. Это было разумно, логично. Никаких обид, никаких недомолвок. Просто математика.
– Завтра я открою отдельный счет, – сказал он, доедая. – Ты тоже открой. И будем скидываться на общие нужды. По списку.
– По списку, – эхом отозвалась Елена.
Она убрала посуду в раковину, но мыть не стала. Вытерла руки полотенцем и вышла из кухни. Виктор остался сидеть, глядя в окно. За стеклом сгущались ноябрьские сумерки. Рано темнело. Холодно становилось. Он поежился, хотя в квартире было тепло.
Прошла неделя. Виктор открыл счет, Елена тоже. Они составили список общих расходов и договорились переводить деньги раз в месяц. Все четко, все по–честному. Он радовался, что додумался до этого. Теперь он точно знал, сколько уходит и на что. Больше никаких сюрпризов в конце месяца, когда вдруг оказывалось, что денег меньше, чем он рассчитывал.
Но что–то изменилось. Он не мог понять, что именно. Просто в квартире стало как–то… тише. Елена по–прежнему готовила, но теперь только то, что ела сама. Раньше она всегда спрашивала, чего ему хочется. Теперь молчала.
– Лена, а ты сегодня что будешь готовить? – спросил он в субботу утром.
– Себе гречку с курицей.
– А мне?
– А ты что хочешь?
– Ну, может, тоже курицу.
– Тогда купи. Я купила себе одну порцию.
Он растерялся.
– Как купи? Мы же вместе живем.
– Вместе. Но ты хотел справедливости. Я купила себе, ты купи себе. Или давай я приготовлю, но ты оплатишь свою часть продуктов. Чек сохранила.
Она протянула ему бумажку из магазина. Он посмотрел на сумму. Сто двадцать рублей за курицу, пятьдесят за гречку.
– Лена, это же смешно, – попытался он улыбнуться. – Из–за ста рублей разве стоит…
– Ты сам говорил про справедливость, – перебила она ровно. – Если я куплю тебе, получится, что я трачу на тебя свои деньги. А мы же договорились пополам.
– Но это же еда!
– Именно. Еда тоже входит в расходы. Хочешь, чтобы я готовила на двоих, давай делить чек пополам каждый раз. Или ты покупаешь свое, я свое.
Он взял чек, достал кошелек и отсчитал ей восемьдесят пять рублей. Она забрала деньги и положила в карман халата.
– Спасибо. Обед будет через час.
Виктор ушел в комнату, чувствуя какую–то странную пустоту в груди. Раньше он приходил на кухню, и там всегда пахло чем–то вкусным. Елена колдовала над кастрюлями, напевая себе под нос. Спрашивала, как дела на работе, рассказывала про свои. Теперь она готовила молча, быстро, будто это была обязанность, которую нужно выполнить и забыть.
Вечером он заметил, что его рубашка, которую он хотел надеть, мятая. Он открыл шкаф. Все рубашки мятые.
– Лен, ты забыла погладить?
Она подняла глаза от телефона.
– Нет. Я гладила свои вещи. Твои не трогала.
– Почему?
– Ты же хотел все пополам. Я глажу свое, ты свое. Утюг в кладовке, доска тоже.
Он стоял посреди спальни с рубашкой в руках и не знал, что ответить. С одной стороны, она была права. Формально. С другой… Разве он об этом говорил? Разве он имел в виду, что она перестанет гладить ему рубашки?
– Лена, мы тридцать лет вместе, – начал он осторожно. – И ты всегда…
– Всегда делала все сама, – закончила она за него. – Да. Но теперь у нас новые правила. Справедливость. Помнишь?
– Это не то. Я говорил про деньги.
– Деньги это тоже труд. Как и глажка. Как и готовка. Как и уборка. Если мы делим одно, давай делить и другое. Честно же, правда?
Она встала и вышла из комнаты. Виктор остался стоять с мятой рубашкой. Он попытался вспомнить, когда последний раз гладил что–то сам. Не смог. Может быть, в молодости, когда жил один, до свадьбы? Тогда ему было двадцать шесть.
На следующий день он встал пораньше и попытался погладить рубашку. Получилось плохо. Воротник остался смятым, на спине появились новые складки. Он ругнулся себе под нос и надел так. На работе коллега спросил, не заболела ли жена. Виктор промолчал.
Вечером Елена пришла с работы и сразу ушла к себе. Раньше она всегда первым делом шла на кухню, проверяла, что есть в холодильнике, начинала готовить ужин. Теперь она закрывалась в комнате и сидела там, пока он сам не заходил звать ее.
– Ужинать будешь?
– Буду. Я взяла себе салат в столовой.
– А мне?
– А ты не взял?
– Нет.
– Тогда приготовь себе что–нибудь. Или закажи.
Он заказал пиццу. Сидел на кухне один, жевал остывшие куски и смотрел на закрытую дверь спальни. Там горел свет. Елена явно не спала. Но не выходила.
Когда он закончил, постучал к ней.
– Можно?
– Да.
Она лежала на кровати с книгой. Он сел рядом.
– Лена, мы поговорим?
– О чем?
– Ну вот об этом всем. Ты обиделась?
– Нет, – ответила она спокойно. – Почему я должна обижаться?
– Ты изменилась.
– Я просто следую твоим правилам. Ты хотел справедливости. Вот она.
– Но я не это имел в виду!
Елена отложила книгу и посмотрела на него. В глазах ее не было ни злости, ни обиды. Только усталость.
– А что ты имел в виду, Витя?
– Я хотел, чтобы мы честно делили деньги. Чтобы я не тянул все один.
– Ты не тянул один, – сказала она тихо. – Никогда. Ты просто не видел, что я тянула вместе с тобой. И даже больше.
– Что ты имеешь в виду?
Она села, прислонилась спиной к стене.
– Витя, ты считал деньги. А я считала все остальное. Кто готовит завтрак, обед, ужин? Кто моет посуду? Кто стирает, гладит, убирает? Кто ходит по магазинам, выбирает продукты, проверяет сроки годности? Кто вызывает сантехника, когда течет кран? Кто записывает тебя к врачу? Кто помнит, когда день рождения у твоей сестры? Кто покупает подарки? Кто звонит Алексею, чтобы узнать, как он там?
Виктор молчал.
– Ты посчитал свои деньги и решил, что это несправедливо, – продолжила Елена. – А мой труд ты вообще в расчет не брал. Как будто это само собой разумеется. Как будто это воздух. Есть, и ладно. Но знаешь что? Этот воздух создавала я. Каждый день. Тридцать лет.
– Лена, я не думал…
– Вот именно. Ты не думал. А я думала. Каждый день. Ты приходил домой, и у тебя была чистая квартира, вкусная еда, поглаженная одежда. Ты считал, что это просто происходит. Но это не просто происходило. Это делала я.
Он почувствовал, как внутри что–то сжалось.
– Так что теперь?
– Теперь ничего. Ты хотел справедливости, я согласилась. Теперь мы честно делим все. И деньги, и труд. Ты сам стираешь свои вещи, сам гладишь, сам готовишь себе еду. Я делаю свое, ты свое. Справедливо.
– Но это же… – он запнулся. – Мы же семья.
– Семья, – повторила она. – А в семье разве ведут счет?
Он не нашел, что ответить. Елена взяла книгу и снова открыла ее.
– Спокойной ночи, Витя.
Он вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Прошел на кухню, налил себе воды. Смотрел в окно на темный двор. Фонари светили тускло. Где–то внизу лаяла собака. Холодно было. Хотя батареи горячие.
Прошло еще несколько дней. Виктор пытался наладить быт. Готовил себе яичницу по утрам, покупал полуфабрикаты на ужин. Елена делала то же самое. Они ели за одним столом, но каждый свое. Она больше не спрашивала, как у него дела. Он тоже молчал.
Однажды вечером сломалась стиральная машина. Виктор пытался сам разобраться, но ничего не вышло. Он позвал Елену.
– Лен, машинка не работает.
– Да? – она даже не подошла. – Вызови мастера.
– А ты не можешь?
– Могу. Но это же общее дело. Давай ты вызовешь, раз заметил.
Он нашел номер мастера в интернете, позвонил. Тот сказал, что приедет послезавтра. Виктор записал время, повесил объявление на холодильник.
– Мастер будет во вторник в три часа дня, – сказал он Елене.
– Хорошо.
– Ты будешь дома?
– Нет. Я на работе.
– Я тоже.
Они посмотрели друг на друга.
– Ну и кто его встретит? – спросил Виктор.
– Не знаю. Это твоя проблема. Ты вызывал.
– Лена, ну это же общая машинка!
– Тогда договаривайся на вечер или на выходные. Или бери отгул. Я брать не буду.
Он стоял перед ней и чувствовал, как внутри нарастает раздражение.
– Раньше ты всегда встречала мастеров!
– Раньше у нас был общий быт. А теперь справедливость. Ты сам хотел. Я не буду делать за тебя твою работу.
– Какую мою работу? Это наша квартира!
– Наша. Значит, и ответственность наша. Пополам. Давай по очереди. В этот раз ты, в следующий я.
Виктор перезвонил мастеру и договорился на субботу. Мастер приехал, починил машинку. Счет был на три тысячи рублей. Виктор заплатил и показал чек Елене.
– Твоя половина полторы тысячи.
Она молча перевела ему деньги. Он посмотрел на уведомление в телефоне и почувствовал себя странно. Раньше он просто платил, и все. Не было этих переводов, этих делений. Была просто жизнь. А теперь каждая мелочь превращалась в бухгалтерию.
В воскресенье он попытался постирать свои вещи. Засыпал порошок, включал машинку. Но что–то пошло не так. Вещи вышли какие–то жесткие, с разводами. Он вспомнил, как Елена всегда добавляла какой–то кондиционер. Он не знал, какой. Не знал даже, где он стоит.
– Лен, где у нас кондиционер для белья?
– В ванной, на полке.
– А какой лучше?
– Для чего?
– Для рубашек.
– Не знаю. Я пользуюсь тем, что покупаю себе. Ты купи свой.
Он пошел в магазин. Стоял перед полкой с бытовой химией и не понимал, что выбрать. Флаконов было штук двадцать. Разные цвета, запахи, производители. Раньше он просто носил вещи в корзину, а потом доставал их чистыми и поглаженными. Он не знал, что между этими двумя моментами происходит целая наука.
Купил первый попавшийся. Дома постирал еще раз. Стало лучше, но все равно не так, как у Елены. Ее вещи всегда пахли свежестью, а его почему–то отдавали чем–то кислым.
Вечером он сидел на кухне и пил чай. Елена сидела напротив со своим. Раньше они пили из одного чайника. Теперь она заваривала себе отдельно.
– Почему ты завариваешь свой чай? – спросил он.
– Ты любишь черный, я зеленый.
– Но ты всегда пила черный.
– Я пила черный, потому что ты пил черный. А мне нравится зеленый. Теперь я пью то, что нравится мне.
Он посмотрел на свою кружку.
– Тридцать лет ты пила не то, что хочешь?
– Не только чай, Витя. Много чего. Но ты не замечал.
Он хотел спросить, что именно, но промолчал. Боялся услышать ответ.
Прошла еще неделя. Виктор все больше уставал. Оказалось, что готовить, стирать, убирать, это не просто дела. Это время. Время, которого у него не было. Раньше он приходил с работы и мог просто лечь на диван, посмотреть телевизор. Теперь он приходил и начинал вторую смену. Надо было приготовить ужин, помыть посуду, постирать рубашку на завтра. К десяти вечера он валился с ног.
А Елена, наоборот, будто расцвела. Теперь она делала только свое, и у нее появилось время. Она записалась на йогу, начала снова вязать, встречалась с подругами. Раньше она всегда говорила, что некогда. Теперь оказалось, что время есть.
Однажды он пришел домой, а ее не было. Записка на столе.
«Ушла к Оксане. Вернусь поздно.»
Он стоял с этой запиской и не мог понять, почему ему так обидно. Она имеет право. Конечно, имеет. Но раньше она всегда была дома. Всегда ждала его. Всегда спрашивала, не голоден ли он.
Он открыл холодильник. Там был йогурт, яблоки, ее зеленый чай. Его еды не было. Он заказал еду, сел ждать. В квартире было тихо. Только холодильник гудел и батареи постукивали.
Когда Елена вернулась, было уже одиннадцать. Она прошла в ванную, потом к себе в комнату. Даже не зашла на кухню.
– Как сходила? – крикнул он ей в спину.
– Хорошо.
– А что делали?
– Разговаривали. О жизни.
– О чем конкретно?
Она обернулась.
– Витя, а тебе правда интересно или ты просто спрашиваешь?
Он растерялся.
– Интересно.
– Правда?
Он задумался. А правда ли? Он всегда спрашивал автоматически. Как дела, как работа, как подруги. Слушал краем уха, кивал, думал о своем.
– Лена, о чем ты говоришь?
Она прислонилась к косяку двери.
– Я говорю о том, что ты никогда по–настоящему не интересовался моей жизнью. Ты спрашивал, но не слушал. Ты видел меня, но не замечал. Я была фоном. Удобным, комфортным фоном. Как обои на стене.
– Это не так!
– Тогда скажи, когда у меня день рождения?
Он открыл рот и закрыл. Мысленно перебирал месяцы. Весна? Лето?
– Четвертого марта, – сказала она за него. – Я родилась четвертого марта. Мне будет пятьдесят пять. Но ты, конечно, забыл.
– Я не забыл, просто…
– Просто не помнил. Ничего, Витя. Я привыкла. Я всегда помнила твой день рождения. Помнила, что ты любишь бефстроганов, что терпеть не можешь лук, что у тебя аллергия на пыльцу березы. Я знала все про тебя. А ты про меня?
Он молчал.
– Какой мой любимый цвет? – спросила она.
Он попытался вспомнить. Она часто носила серое. Но любимое ли?
– Голубой, – сказала Елена. – Я люблю голубой. Но у меня в шкафу одно серое и черное, потому что ты всегда говорил, что яркое мне не идет. И я перестала покупать яркое.
– Лена, я не хотел…
– Не хотел, но делал. Не специально, просто по умолчанию. Ты был главный, а я фон. Ты решал, я подстраивалась. Ты жил, а я обслуживала твою жизнь.
Она зашла в комнату и закрыла дверь. Он остался стоять в коридоре. Сердце билось часто. Почему–то стало трудно дышать.
Он лег спать поздно, но не мог уснуть. Ворочался, слушал ее дыхание за стеной. Она спала спокойно. А он смотрел в потолок и думал.
Когда он в последний раз спрашивал ее, как она себя чувствует? Не формально, а по–настоящему? Когда в последний раз говорил ей что–то хорошее? Он пытался вспомнить. Не мог. Потому что всегда было некогда. Работа, дела, усталость. А она всегда была рядом. Незаметно. Как воздух.
Утром он встал раньше ее и попытался приготовить завтрак. Хотел сделать сырники, как она делала. Но они развалились на сковороде, прилипли, подгорели. Он выключил плиту и сел за стол. Елена вышла, посмотрела на сковороду, ничего не сказала. Достала себе йогурт и вышла.
– Лен, подожди.
Она остановилась.
– Я хотел сказать… Прости. Я правда не думал, что это будет так.
– Что именно так?
– Ну вот это все. Что мы станем чужими.
– Мы не стали чужими, Витя. Мы просто перестали делать вид, что мы близкие.
– Но мы же тридцать лет вместе!
– Да. Тридцать лет я делала все для тебя. А ты принимал как должное. Теперь я перестала. И ты вдруг заметил, что тебе плохо. Но тебе плохо не потому что ты скучаешь по мне. А потому что тебе некомфортно. Тебе не хватает не меня. Тебе не хватает моего труда.
– Это не так!
– Тогда скажи, чего тебе не хватает? Моих разговоров? Мы почти не разговаривали. Моей улыбки? Ты не замечал, улыбаюсь я или нет. Моей близости? Мы не были близки уже много лет.
Он сжал кулаки.
– Значит, все? Ты решила, что мы закончились?
– Я не решала. Это ты решил, когда принес свои бумажки с расчетами. Ты сам разделил нас. Я просто согласилась.
Она ушла на работу. Он остался сидеть на кухне среди грязной посуды и подгоревших сырников. За окном шел дождь. Серый, холодный ноябрьский дождь.
Вечером позвонил Алексей, их сын.
– Пап, привет. Как дела?
– Нормально, – соврал Виктор. – Ты как?
– Да все хорошо. Слушай, я тут подумал, может, на выходных приеду? Мама просила помочь с полками.
– Какими полками?
– Ну она говорила, что надо в кладовке перевесить. Ты разве не знаешь?
– Нет.
– Странно. Ладно, я ей сам позвоню. Мам, кстати, как? Голос у нее какой–то усталый последнее время.
Виктор промолчал.
– Пап, ты там?
– Да, я тут. Слушай, Леша, а ты маме часто звонишь?
– Ну да, пару раз в неделю. А что?
– А мне?
Повисла пауза.
– Пап, ну ты же всегда занят. Ты сам говорил, что на работе завал, что некогда.
– Понятно.
– Ты чего? Что–то случилось?
– Нет, ничего. Приезжай, будем рады.
Он положил трубку и задумался. Выходит, сын звонил маме, а не ему. Потому что с мамой можно поговорить, а с папой некогда. И это правда. Он всегда отмахивался. Дела, работа, устал. А Елена слушала. Всегда слушала. И сына, и его. Всех, кроме себя.
В субботу Алексей приехал. Виктор обрадовался, хотел обнять, но сын прошел мимо, прямо к матери.
– Мам, привет! Ты как?
Елена улыбнулась. Виктор не видел ее улыбки целую неделю.
– Хорошо, сынок. Как ты? Похудел, что ли?
– Да нет, все нормально. Так, где эти полки?
Они ушли в кладовку. Виктор слышал их голоса, смех. Алексей что–то рассказывал, Елена спрашивала. Им было хорошо вдвоем.
Он вышел в коридор.
– Леш, может, помочь?
– Не, пап, мы справимся. Ты отдыхай.
Отдыхай. Его отстранили. Вежливо, но отстранили. Он вернулся в комнату, сел у окна. На улице дети играли в снежки. Первый снег выпал ночью. Мокрый, тяжелый.
Вечером они ужинали втроем. Елена приготовила много, как раньше. Пирог с капустой, борщ, котлеты. Виктор ел и чувствовал, что это не для него. Это для Алексея. Сын нахваливал, просил добавки. Елена светилась.
– Мам, а ты чего такая довольная? – спросил Алексей. – У тебя что–то изменилось, да?
– Да вроде нет.
– Есть. Ты какая–то другая. Легче, что ли.
Виктор поднял глаза. Действительно, она будто помолодела. Морщинки никуда не делись, седина тоже. Но что–то в выражении лица изменилось. Она больше не выглядела уставшей.
– Просто я теперь забочусь о себе, – сказала Елена. – Раньше я все делала для других. А теперь делаю для себя.
– Ну и правильно! – кивнул сын. – Ты столько лет всем отдавала. Пора и о себе подумать.
Виктор хотел что–то сказать, но промолчал. Алексей остался ночевать. Утром они пили кофе, Елена снова напекла, блинов с медом. Сын уезжал довольный.
– Мам, ты чаще приезжай ко мне. Или я буду приезжать.
– Хорошо, сынок.
– Пап, ты тоже приезжай.
– Да, конечно.
Но в голосе сына не было той теплоты, с которой он говорил с матерью. Виктор слышал разницу. Острую, больную разницу.
Когда Алексей уехал, квартира снова стала пустой. Елена убрала посуду и ушла к себе. Виктор остался сидеть на кухне.
Прошла еще неделя. Потом еще одна. Декабрь принес морозы. Виктор заболел. Простыл, видимо, на работе. Проснулся с температурой, болело горло, ломило тело.
– Лен, я заболел, – сказал он.
Она вышла из комнаты, посмотрела на него.
– Температура есть?
– Да. Тридцать восемь и два.
– Прими жаропонижающее. В аптечке есть.
– Можешь принести?
– Витя, ты взрослый человек. Аптечка в ванной, на полке.
Он с трудом встал, дошел до ванной. Нашел таблетки, запил водой. Вернулся в постель.
Раньше, когда он болел, Елена не отходила. Мерила температуру каждый час, готовила куриный бульон, заваривала чай с малиной, укрывала одеялом. Сидела рядом, гладила по голове. Он засыпал под ее руку. Теперь она даже не зашла проведать.
Он лежал целый день один. К вечеру стало хуже. Температура поднялась до тридцати девяти. Голова раскалывалась. Он позвал ее.
– Лена!
Она приоткрыла дверь.
– Что?
– Мне плохо.
– Вызвать врача?
– Не знаю. Может, посидишь со мной?
Она молча подошла, пощупала лоб.
– Горячий. Надо обтереть. Сделаешь сам или помочь?
– Помоги, пожалуйста.
Она принесла таз с водой, полотенце. Обтерла его лоб, шею, руки. Движения были ровные, спокойные, но без нежности. Это было похоже на процедуру, которую делают медсестры в больнице.
– Лен, – прохрипел он. – Почему ты так?
– Как?
– Холодно.
Она выжала полотенце.
– Я делаю то, что нужно. Ты болен, тебе нужна помощь. Я помогаю.
– Но ты же раньше…
– Раньше я делала это с любовью. Теперь просто делаю. Разве не справедливо? Ты хотел, чтобы мы были партнерами, а не мужем и женой. Вот я и веду себя как партнер. Помогаю, но без чувств.
– Значит, чувств больше нет?
Елена посмотрела на него долгим взглядом.
– Не знаю, Витя. Правда не знаю. Столько лет я чувствовала за двоих. Может быть, я просто устала.
Она ушла. Он остался лежать в мокрой постели и смотреть в потолок. Слезы текли по вискам, но он не вытирал их. Ему было все равно.
Болел он неделю. Елена исправно давала лекарства, готовила еду, но все это было механически. Когда он выздоровел, похудел на пять килограммов. Она не заметила. Или не захотела замечать.
В начале декабря на работе дали премию. Неплохую, двадцать тысяч. Раньше Виктор приносил деньги домой, и они вместе решали, на что потратить. Обычно Елена говорила, что надо купить, он соглашался. Теперь он пришел домой с премией и не знал, что делать.
– Лен, мне дали премию.
– Поздравляю.
– Может, купим что–нибудь для дома?
– Для дома? Это общее. Значит, пополам. Ты готов скинуться десять тысяч?
Он задумался.
– А может, просто так? Ну, у меня премия, я куплю.
– Нет. Мы же договорились. Все пополам. Если хочешь купить что–то общее, я скинусь. Если нет, трать на себя.
Он потратил на себя. Купил новое пальто, которое давно хотел. Пришел домой довольный. Елена посмотрела на него в новом пальто и ничего не сказала. Раньше она бы радовалась вместе с ним. Говорила, как хорошо сидит, как идет. Теперь молчала.
За ужином он попытался заговорить.
– Нравится пальто?
– Хорошее.
– Дорогое, кстати. Пятнадцать тысяч.
– Раз купил, значит, нужно было.
Больше она ничего не добавила. Он доел и ушел в комнату. Включил телевизор, но не смотрел. Просто сидел и думал.
Раньше любая его покупка, любая новость, любое событие, все это обсуждалось вместе с Еленой. Они говорили обо всем. Вернее, он говорил, она слушала. Теперь она не слушала. Ей было все равно.
Он понял вдруг, что ему не хватает не ее труда. Ему не хватает ее внимания. Он привык, что она всегда рядом, всегда в курсе, всегда участвует. А теперь она отстранилась. И образовалась пустота. Холодная, неуютная пустота.
Под Новый год Алексей позвонил.
– Пап, мам, что у вас происходит?
– Ничего, – ответил Виктор. Елена молчала.
– Врете. Мама, ты что, не приедешь на праздники?
– Не знаю, Леша. Я подумаю.
– А ты, пап?
– Я тоже подумаю.
– То есть вы даже вместе не будете? Вы что, поругались?
Виктор посмотрел на Елену. Она смотрела в окно.
– Не поругались. Просто у нас сейчас сложный период.
– Мам, скажи хоть ты что–то.
Елена взяла трубку.
– Леш, у нас с папой все нормально. Не волнуйся. Просто мы сейчас разбираемся в некоторых вещах. Это нормально для отношений.
– Для отношений в браке, – добавил Алексей. – Мам, вы же не разводитесь?
Повисла тишина.
– Нет, – сказала Елена. – Мы не разводимся.
Но голос ее был таким, что даже Алексей почувствовал неладное.
– Мам, если что, я всегда на твоей стороне.
– Спасибо, сынок.
Она положила трубку. Виктор сидел напротив.
– Почему ты так сказала?
– Как?
– Что мы не разводимся. Так, будто мы могли бы.
– А разве нет?
– Лена, ты хочешь развода?
Она сложила руки на столе.
– Я не хочу развода, Витя. Но я не хочу и жить так, как мы жили. Я устала быть невидимкой. Я устала тянуть все одна и слышать, что ты тянешь один. Я устала от твоей справедливости, которая справедлива только для тебя.
– Я не понимаю! Чего ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты наконец увидел меня. Не как повариху, не как прачку, не как уборщицу. А как человека. Как женщину. Как жену. Я хочу, чтобы ты заметил, что я есть. Что у меня есть чувства, желания, мечты. Что я не приложение к твоей жизни, а отдельная личность.
– Но я всегда…
– Всегда что? Считал меня само собой разумеющейся? Да, всегда. И я это терпела. Потому что любила. Потому что думала, что так и должно быть. Но потом ты принес свои расчеты, и я поняла, что ты не просто не замечаешь меня. Ты считаешь, что вообще ничего не получаешь. Что я живу за твой счет. И что–то во мне сломалось, Витя. Что–то очень важное.
Он молчал.
– Я не хочу развода, – повторила Елена. – Но я не могу вернуться к тому, что было. Я не могу снова стать твоей тенью. Либо мы начинаем жить по–другому, либо так и будем сидеть на этой кухне и молчать.
Она встала и ушла. Виктор остался сидеть. За окном падал снег. Тихо, медленно. Укрывал землю белым покрывалом. Он смотрел на снег и думал.
Что он хочет? Вернуть все как было? Да, хочет. Но разве Елена вернется? Нет, не вернется. Она изменилась. Она нашла себя. И ему от этого было страшно. Потому что он понял, что без нее он не справится. Не со стиркой, не с готовкой, не с уборкой. А просто с жизнью. Он не умел жить сам. Он умел жить только с ней, рядом, опираясь на нее. А она перестала быть опорой. Она стала отдельным человеком, которому он не нужен.
Новый год встретили молча. Елена накрыла стол, но скромно. Салат, запеченая курица, шампанское. Они сидели, смотрели телевизор, чокались под куранты. И сразу разошлись по комнатам.
Ночью Виктор не спал. Слушал тишину. В квартире было тепло, но ему было холодно. Холод шел изнутри. Из той самой пустоты, которая образовалась на месте привычного комфорта.
Утром он встал рано и пошел на кухню. Елена уже сидела там с чашкой зеленого чая.
– С Новым годом, – сказал он.
– С Новым годом, – ответила она.
Они сидели молча. Потом Виктор набрался смелости.
– Лен, а можно мне с тобой чай?
Она подняла глаза.
– Зеленый?
– Да.
Она молча налила ему из своего чайника. Он сделал глоток. Непривычно, но не противно.
– Вкусно, – сказал он.
– Правда?
– Да. Я раньше не пробовал.
– Я предлагала. Ты отказывался.
– Дурак был.
Она не ответила. Они допили чай. Он встал, помыл обе чашки. Она смотрела на него.
– Ты что делаешь?
– Мою посуду.
– Мою тоже?
– Да. Можно?
– Можно.
Он вытер чашки, поставил на полку. Повернулся к ней.
– Лен, я понял. Не сразу, но понял. Ты была права. Я был эгоистом. Я не видел тебя. Я пользовался тобой и не замечал этого. Прости меня.
Она сидела неподвижно.
– Витя, извинения это хорошо. Но что дальше?
– Дальше я хочу все исправить.
– Как?
– Не знаю. Но хочу попробовать. Научи меня. Научи жить по–другому.
Елена посмотрела ему в глаза. Долго, внимательно.
– Я не буду учить тебя, Витя. Это не моя работа. Ты сам должен научиться видеть, чувствовать, понимать. Я устала быть учительницей.
– Тогда что мне делать?
– Я не знаю. Это твой выбор.
Она встала и вышла. Виктор остался стоять на кухне. За окном светило зимнее солнце. Яркое, но холодное.
Прошло еще несколько дней. Виктор пытался измениться. Готовил не только себе, но и Елене. Спрашивал, что она хочет. Убирал квартиру. Гладил не только свои вещи. Но она не реагировала. Принимала все как должное. Так же, как он когда–то принимал ее труд.
Однажды вечером он не выдержал.
– Лена, я стараюсь!
– Вижу.
– И что?
– Ничего.
– Как ничего? Я же делаю все, что ты хотела!
Она отложила книгу.
– Я не хотела, чтобы ты делал все, Витя. Я хотела, чтобы ты понял, почему я устала. Понял, а не изобразил понимание. Ты сейчас делаешь вид, что заботишься обо мне. Но это не забота. Это откуп. Ты пытаешься вернуть комфорт, делая вид, что изменился.
– Это не так!
– Тогда ответь, почему ты начал это делать?
Он запнулся.
– Потому что ты просила.
– Нет. Я не просила. Я сказала, что устала. А ты начал делать, потому что тебе плохо. Тебе некомфортно. Ты хочешь вернуть то, что было. Но делаешь это для себя, а не для меня.
Он сел на диван.
– Я не понимаю разницы.
– Вот именно, – сказала Елена тихо. – Ты не понимаешь. И не поймешь, пока не перестанешь думать только о себе.
Она ушла к себе. Виктор сидел один в темнеющей комнате. Сумерки наползали медленно. Он не включал свет. Просто сидел и думал.
Она права. Он делал все для себя. Чтобы ей стало лучше, и она вернулась. Вернулась к нему, к прежней жизни. Но она не хотела возвращаться. Она хотела чего–то другого. Чего именно, он не знал.
Наступил конец января. Морозы усилились. Виктор простудился снова. На этот раз Елена даже не зашла проведать. Он лежал один, пил таблетки, заказывал еду. Выздоровел сам.
Когда он вышел на работу, коллеги спросили, как дела дома. Он сказал, что все нормально. Но лицо его говорило обратное. Он осунулся, постарел. Глаза потухли.
– Виктор Николаевич, вы бы в отпуск сходили, – посоветовала бухгалтер. – Отдохнули.
– Да, наверное.
Но он не хотел в отпуск. Дома было еще хуже, чем на работе. Дома была Елена, которая больше не была его Еленой. Которая жила рядом, но отдельно. Как сосед по коммунальной квартире.
Вечером он пришел и застал ее на кухне. Она пила чай и листала журнал.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
– Как день?
– Нормально.
Он сел напротив.
– Лен, поговорим?
– О чем?
– О нас.
Она закрыла журнал.
– Хорошо. Говори.
Он помолчал, подбирая слова.
– Я понимаю, что виноват. Понимаю, что был плохим мужем. Но скажи, есть ли у нас шанс?
– На что?
– На то, чтобы снова стать семьей.
Елена посмотрела на него внимательно.
– Витя, мы и так семья. Формально. Но если ты спрашиваешь, можем ли мы снова стать близкими, то я не знаю. Я правда не знаю.
– Почему?
– Потому что за эти месяцы я поняла, что мне хорошо одной. Мне хорошо без того груза, который я тащила. Я наконец–то живу для себя. И мне это нравится.
– Значит, я тебе не нужен?
Она задумалась.
– Не так. Ты мне не нужен как… как костыль. Как тот, на кого я опираюсь и ради кого жертвую собой. Но нужен ли ты мне как человек, как муж, как друг? Не знаю. Потому что я не уверена, что ты можешь им быть.
– Я могу! Я изменюсь!
– Витя, ты не слышишь. Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня. Это опять будет жертва. Ты должен измениться ради себя. Понять, что жизнь, это не контроль и не расчеты. Это чувства, внимание, забота. И заботиться надо не потому что так правильно, а потому что хочется.
– Мне хочется!
– Нет. Тебе хочется вернуть комфорт. Это разные вещи.
Он опустил голову.
– Я не знаю, что делать.
– Я тоже не знаю, Витя. Давай просто жить дальше. Посмотрим, что будет.
Она встала и ушла. Он остался сидеть за столом. Часы на стене тикали мерно. Холодильник гудел. За окном выла вьюга.
Февраль принес еще больше холода. Виктор все реже пытался заговорить с Еленой. Все чаще молчал. Они жили как параллельные линии. Рядом, но не пересекаясь.
Однажды поздним вечером он не мог уснуть. Встал, пошел на кухню. Елена тоже сидела там. Одна, в темноте. Только уличный фонарь светил в окно.
– Не спится? – спросил он.
– Не спится.
Он сел рядом.
– Лена, тебе холодно?
– Нет. А что?
– Просто мне холодно. Все время холодно.
Она посмотрела на него.
– Это не от мороза, Витя.
– Знаю.
Они сидели в тишине. Потом Виктор заговорил снова.
– Помнишь, как мы познакомились?
– Помню.
– На танцах. Ты была в синем платье.
– В голубом, – поправила она.
– Да, в голубом. Ты танцевала, и я не мог отвести глаз. Ты была такая красивая.
– Была, – согласилась Елена.
– Ты и сейчас красивая.
Она усмехнулась.
– Не надо, Витя. Мне пятьдесят четыре года. Я седая, усталая, в морщинах. Не надо врать.
– Я не вру. Просто я долго не смотрел на тебя. А сейчас смотрю. И вижу, что ты все та же. Мои глаза постарели, но ты нет.
Елена промолчала.
– Я скучаю по тебе, Лен. Ты рядом, а я скучаю. Как будто ты уехала очень далеко.
– Я не уехала. Я просто перестала быть твоей.
– А чьей ты теперь?
– Своей, – просто сказала она.
Виктор кивнул.
– Понимаю. И это правильно, наверное. Но мне от этого не легче.
– Мне тоже было нелегко все эти годы. Но ты не замечал.
– Прости.
– Я простила, Витя. Давно. Но прощение, это не возврат к прежнему. Это просто отпускание обиды.
Они снова замолчали. Ветер бился в стекло. Где–то внизу хлопнула дверь подъезда.
– Значит, все? – спросил Виктор тихо. – Мы так и будем жить? Вместе, но врозь?
Елена долго молчала. Потом ответила:
– Не знаю, Витя. Правда не знаю. Может быть, что–то изменится. Может быть, нет. Время покажет.
– А если не изменится?
– Тогда ты получишь то, что хотел. Справедливость. Каждый сам за себя. Без обязательств, без жертв. Чисто, ровно, правильно.
– Но это же не жизнь, – прошептал он.
– Нет, – согласилась Елена. – Это не жизнь. Но ты сам выбрал это. А я просто согласилась.
Она встала и пошла к двери. На пороге обернулась.
– Спокойной ночи, Витя.
– Спокойной ночи, Лена.
Она ушла. Он остался сидеть один на холодной кухне. Смотрел в темное окно, за которым кружил снег. Белый, холодный, бесконечный снег. И понимал, что теплом его больше никто не согреет. Потому что тепло создавала она. А теперь она ушла. Не из квартиры. Из его жизни. И он не знал, как вернуть ее. Не знал, можно ли вообще вернуть то, что разрушил собственными руками.
Он сидел до утра. Когда за окном посерело, он встал, включил свет, поставил чайник. Заварил себе зеленый чай. Выпил медленно, обжигаясь. Потом пошел в ванную, умылся, оделся, вышел на работу.
Елена еще спала. Или делала вид, что спит. Он тихо закрыл за собой дверь и вышел в холодный февральский рассвет.
Холод обжег лицо. Он поднял воротник пальто, того самого нового пальто, которое купил на премию, и пошел по пустынной улице. Фонари еще горели. Дворник сгребал снег. Где–то далеко гудел трамвай.
Он шел и думал о том, что справедливость, которую он так хотел, оказалась самым несправедливым, что могло быть. Потому что она разрушила то, что держалось не на расчетах, а на любви. На невидимом труде, на тихой заботе, на ежедневных жертвах, которые он принимал как должное.
Теперь у него была свобода. Свобода от обязательств, от благодарности, от необходимости замечать кого–то кроме себя. Но вместе с этой свободой пришло одиночество. Глубокое, холодное одиночество, которое не прогнать ни новым пальто, ни правильными расчетами, ни даже запоздалым раскаянием.
Он дошел до остановки и встал ждать автобус. Рядом стояла женщина с ребенком. Малыш жался к матери, она обнимала его, грела. Виктор смотрел на них и вспоминал, как Елена так же обнимала Алексея. Как она грела его не только руками, но и всем собой. Всей своей любовью, которую он тогда не ценил. Да и потом не ценил. Тридцать лет не ценил.
Автобус пришел. Он сел у окна. Поехал через спящий город. Мимо домов, мимо людей, мимо жизней, о которых он ничего не знал. И понял вдруг, что не знает и собственной жизни. Той, что была рядом с ним все эти годы. Жизни Елены, которую он не замечал.
На работе его спросили, все ли в порядке. Он ответил, что все хорошо. Сел за стол, включил компьютер. Работал весь день механически, не думая. Вечером поехал домой.
Елена уже была там. Сидела на кухне с журналом. Он разделся, вымыл руки, сел напротив.
– Как день? – спросила она.
– Нормально. Твой?
– Тоже ничего.
Они помолчали.
– Будешь ужинать? – спросил Виктор.
– Я уже поела.
– Понятно.
Он достал из холодильника купленную по дороге еду, разогрел, сел есть. Елена встала, собралась уходить. Он остановил ее.
– Лена, посиди со мной.
Она замерла.
– Зачем?
– Просто посиди. Не хочу один.
Она вернулась, села. Смотрела, как он ест.
– Вкусно? – спросила она.
– Обычная еда. Не как твоя.
– Моя тоже обычная.
– Нет. Твоя особенная. Я понял это только сейчас.
Она не ответила. Он доел, убрал посуду. Помыл, вытер, поставил на место. Сел снова.
– Лена, а можно я тебя обниму?
Она посмотрела на него удивленно.
– Зачем?
– Хочу. Давно хотел, но боялся.
– Боялся чего?
– Что ты оттолкнешь.
Елена задумалась. Потом встала, подошла к нему. Он обнял ее неловко, осторожно. Она стояла неподвижно, не отвечая на объятие. Но и не отстраняясь.
– Ты не обнимаешь меня, – сказал он.
– Не могу. Отвыкла.
Он отпустил ее. Она вернулась на свое место.
– Извини, – сказал Виктор.
– За что?
– За все.
Елена кивнула.
– Я знаю.
