Ночь висела над трассой тяжелой, как мокрая тряпка. Фары «Вектора Стеллы» резали темноту, высвечивая белую разметку, которая убегала под колеса с монотонным шорохом. Елена сжимала руль так, что костяшки пальцев побелели. Правая лопатка ныла привычной тупой болью, напоминая о том падении в детдомовском дворе, когда ей было десять. Тогда она упала с турника, а воспитательница сказала: «Сама виновата, нечего было лезть».
На заднем сиденье посапывали дети. Саша устроился у окна, прижав лоб к стеклу, Аня свернулась клубочком на подушке, которую Елена всегда возила с собой. Плюшевого зайца Степана девочка забыла дома, и это почему-то царапало сердце сильнее, чем все остальное.
— Ты чего так медленно едешь, а?
Голос Дмитрия резанул по ушам. Он сидел на переднем сиденье, развалившись так, что его локоть давил на подлокотник между креслами. Запах водки и табака въелся в салон. Елена молча смотрела на дорогу. Спидометр показывал восемьдесят пять, ровно столько, сколько положено на этом участке трассы М-7.
— Слышь, я тебе говорю. Черепаха гребаная.
Андрей на заднем сиденье, рядом с Сашей, молчал. Елена видела его в зеркале заднего вида. Он отвернулся к окну, сжав челюсти. Три рюмки водки на дне рождения матери сделали его лицо одутловатым, глаза мутными.
— Андрюх, ты чего молчишь? Скажи ей, пусть жмет на газ. Мне Кольку домой везти надо, он спать хочет.
Коля, шестилетний сын Дмитрия, спал, уткнувшись в бок отца. Пузырь слюны надувался и сдувался на его пухлой щеке. Елена сглотнула. Горло пересохло. В держателе на присоске болтался телефон, экран погас. Она хотела включить музыку, но побоялась разбудить детей.
— Лен, давай чуть быстрее, а? Митя прав, поздно уже.
Голос Андрея прозвучал тихо, примирительно. Елена почувствовала, как что-то внутри дернулось, словно лопнула тонкая нитка. Но она не ответила. Нажала на газ. Стрелка поползла к девяноста.
— Вот так-то лучше. А то я думал, до утра ехать будем.
Дмитрий икнул и потянулся к окну, приоткрыл его. Холодный ветер ворвался в салон, принес запах мокрой земли и прелых листьев. Елена поежилась. На ней была тонкая кофточка цвета кофе с молоком, которую она надела утром, когда собирала детей в школу. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.
Они выехали из дома на Лесной в шесть вечера. Валентине Петровне, матери Андрея, исполнилось семьдесят два года. Застолье в ее квартире на первом этаже кирпичного дома номер девятнадцать началось в половине седьмого. Елена нарезала хлеб, расставляла тарелки, улыбалась гостям. Дмитрий появился в половине восьмого, уже навеселе. Он заявился без Ольги, которая, как он сказал, осталась у подруги. Коля вцепился в отцовскую руку, испуганно озираясь на незнакомых теток и дядек.
К восьми вечера Дмитрий допил полбутылки водки. Он говорил громко, с хрипотцой, размахивал руками. На левой руке у него был шрам от пореза бутылкой, старый, белесый. Елена видела этот шрам каждый раз, когда Дмитрий протягивал руку за солью или хлебом. В девять он сделал ей первое замечание.
— Леночка, ты чего хлеб так криво нарезала? У нас что, ножа нормального нет?
Она промолчала. Улыбнулась натянуто и унесла тарелку на кухню. Там, у раковины, под которой была старая трещина на кафеле, оставшаяся с ремонта 2018 года, она глубоко вдохнула. Пальцы сами потянулись к обручальному кольцу, начали его крутить. Привычка. Когда нервничала, всегда так делала.
В половине десятого Дмитрий раскричался на детей. Саша и Аня играли в углу комнаты, складывали пазл. Аня засмеялась слишком громко. Дмитрий дернулся.
— Тихо там! Взрослые разговаривают!
Аня замерла, прижав ладошки к губам. Саша взял ее за руку и увел на кухню. Елена видела, как сын кусает губу, как напряглись его узкие плечи под футболкой. Ему было двенадцать, но он был худым, жилистым, весь в нервах. В школе номер три, где он учился в шестом классе, его дразнили за молчаливость. А дома он боялся Дмитрия с тех пор, как в восемь лет пролил сок на диван, и тот толкнул его так, что мальчик ударился о стол.
Андрей тогда тоже промолчал. Сказал только: «Митя, полегче». Больше ничего.
Личные границы в семье, думала Елена, стоя у окна в квартире свекрови и глядя на темную улицу. Она читала об этом в интернете, в статьях для женщин. Как перестать терпеть родственников, как сказать «нет», как защитить себя и детей. Но все эти слова разбивались о реальность, как волны о бетонную плиту. Потому что Андрей молчал. Потому что она боялась остаться одна с Сашей и Аней. Потому что у нее не было никого, кроме этой семьи. Детдом в Твери, куда ее отдали в шестнадцать после смерти матери, научил ее цепляться за людей, которые хоть как-то были рядом.
В десять вечера начались сборы. Елена собрала детей, помогла им одеться. Дмитрий вышел на крыльцо, закурил. Коля заплакал, потому что хотел спать. Дмитрий бросил окурок в снег.
— Андрюх, подвези нас. Ольга не приедет, я ей звонил.
Андрей кивнул.
— Конечно, садитесь.
Елена сжала ручку сумки. Она знала, что скажет Андрей. Он всегда соглашался. Всегда.
Они сели в машину. Дмитрий устроился на переднем сиденье, хотя обычно там сидел Андрей. Коля примостился рядом с ним. Саша и Аня забрались назад, Андрей сел между ними. Елена завела мотор. «Вектор Стелла» мягко тронулся с места. В салоне пахло кофе и детскими салфетками, которые она всегда возила в бардачке.
Первые двадцать минут ехали молча. Дмитрий дремал, роняя голову на грудь. Коля заснул, уткнувшись в его бок. Елена вела машину ровно, на автомате. Восемьдесят километров в час, не больше. Она боялась превышать скорость, особенно ночью, особенно с детьми.
Потом Дмитрий очнулся. Потер глаза, зевнул.
— Ты чего ползешь?
Елена не ответила. Держала руль крепко, смотрела на дорогу. Белая разметка убегала под колеса. Фары высвечивали знак «Опасный поворот» за два километра до поворота на Вишневку.
— Я тебе говорю, давай быстрее.
Она молчала. Андрей на заднем сиденье тоже молчал. Елена видела его в зеркале. Он смотрел в окно, будто там было что-то интересное. Но там была только темнота и редкие огоньки фонарей.
Семейные манипуляции, подумала Елена. Еще одно слово из тех статей. Дмитрий умел манипулировать. Он был младшим братом, и всю жизнь использовал это. Андрей защищал его с детства, когда их отец, грубый мужик с заводскими кулаками, бил обоих. После смерти отца в 2015 году Дмитрий стал приходить к ним в гости. Сначала раз в месяц. Потом чаще. Потом каждую неделю. И каждый раз он говорил что-то обидное, делал что-то неприятное. А Андрей молчал. Всегда молчал.
Елена вспомнила свадьбу племянницы три года назад. Это был теплый июньский день. Она надела новую блузку, голубую, с вышивкой. Дмитрий подошел к ней, когда она стояла у стола с супом. Он взял тарелку, зачерпнул ложкой и вдруг перевернул ее, вылив суп на блузку Елены.
— Ой, прости. Стирай, невестка, это тебе не детдом.
Он сказал это громко, при всех. Гости засмеялись. Кто-то сказал: «Митька, ты что, спятил?» Но Дмитрий только ухмыльнулся. Елена стояла, чувствуя, как горячий суп пропитывает ткань, обжигает кожу. Она подняла глаза на Андрея. Он сидел за столом, отвел взгляд и пробормотал: «Митя, зачем так?» Больше ничего.
Вечером, дома, Елена плакала в ванной. Андрей постучал в дверь.
— Лен, ну не плачь. Он же не специально.
Она не ответила. Стирала блузку в раковине, тер ткань так сильно, что пальцы онемели.
Сейчас, в машине, эта память нахлынула так ярко, что Елена почувствовала запах того супа, услышала смех гостей. Она сжала руль сильнее. Правая лопатка заныла. Она вспомнила еще один день. Два года назад. Мать Елены умирала в больнице в Твери. Рак легких, последняя стадия. Елена собиралась ехать. Пять часов на автобусе. Она попросила Андрея поехать с ней.
— Андрюш, мне страшно одной.
Он посмотрел на телефон.
— Лен, у меня с Митькой рыбалка запланирована. Мы месяц назад договорились.
— Но моя мама умирает.
— Я понимаю. Но я не могу его подвести. Ты справишься, ты сильная.
Она поехала одна. Мать умерла через три дня. Елена держала ее холодную руку и думала, что у нее никого нет. Совсем никого.
— Лен, ты меня слышишь? Чего молчишь?
Голос Дмитрия вернул ее в настоящее. Он наклонился ближе, его дыхание обдало ее лицо водкой и луком.
— Слышу, тише, дети спят.
— А мне что, шептать теперь? Я тебе по-хорошему говорю, давай быстрее. Или ты права качать вздумала?
Елена нажала на газ. Девяносто километров в час. Девяносто пять. Дмитрий откинулся на спинку, удовлетворенно хмыкнул. Молчаливое согласие мужа, подумала она. Вот что убивало ее сильнее всего. Не Дмитрий. А то, что Андрей всегда молчал. Всегда соглашался. Всегда отводил глаза.
Она вспомнила разговор с подругой Машей год назад. Они сидели в кафе «Родник» на улице Садовой, пили кофе. Маша была разведена, воспитывала дочь одна. Она сказала:
— Лен, ты же как тряпка. Он на тебя ноги вытирает, а ты терпишь.
Елена тогда возмутилась.
— Маш, это семья. Понимаешь? Настоящая семья. У меня никогда такой не было.
— Настоящая семья не унижает.
Елена не ответила. Допила кофе и ушла. Вечером плакала в машине, стоя на парковке у магазина «Уют». Слезы катились по щекам, капали на руль. Она думала, что Маша не понимает. Она не знает, каково это, расти в детдоме, видеть, как родители других детей приходят на праздники с подарками, а у тебя никого нет. Каково это, цепляться за любую возможность быть частью чего-то большего, чем ты сама.
Право на свой дом, думала она сейчас. Право сказать «нет». Право не пускать на порог человека, который тебя унижает. Но где взять это право, если муж молчит? Если свекровь звонит каждую неделю и говорит: «Леночка, Митя же наш, родной, ты что, не понимаешь?»
Машина неслась по трассе. Сто километров в час. Елена чувствовала, как руки начинают дрожать. Она всегда боялась скорости. Когда училась водить, инструктор говорил: «Ты слишком осторожная. Надо смелее». Но смелость не приходила. Она ездила медленно, пропускала всех, боялась превышать. А Дмитрий всегда это замечал. Всегда делал замечание.
— Вот так-то лучше, Лен. Молодец.
Его голос звучал одобрительно, почти ласково. Елена почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не хотела его одобрения. Не хотела слышать, как он говорит ей «молодец», будто она ребенок, выполнивший домашнее задание.
Коля заворочался во сне, захныкал. Дмитрий погладил его по голове.
— Спи, сынок, скоро приедем.
Елена взглянула в зеркало. Андрей сидел неподвижно, глаза закрыты. Спит? Или притворяется? Она не знала. И не хотела знать.
Трасса М-7 тянулась ровной лентой. Семь километров до Заречного. Елена видела впереди знак, белый на синем фоне. «Заречный, 7 км». Еще чуть-чуть, и они будут дома. На улице Лесной, дом семнадцать, квартира сорок два. Четвертый этаж без лифта. Обои цвета кофе с молоком. Линолеум в коридоре, потертый у порога. Балкон с рассадой цветов. Ее дом. Ее и Андрея. Ее и детей.
— Эй, Лен, ты чего притормозила?
Елена не заметила, как скорость упала до восьмидесяти. Она вздрогнула.
— Что?
— Я говорю, чего тормозишь? Давай, давай, жми на газ.
Она молча снова ускорилась. Дмитрий откинулся, довольный. Потом вдруг сказал:
— А помнишь, Лен, когда ты не могла Аньку родить? Думали, все, бесплодная курица. А потом бац, и родила.
Елена почувствовала, как дыхание перехватило. Это было восемь лет назад. После рождения Саши они с Андреем пытались завести второго ребенка. Три года ничего не получалось. Врачи говорили, что все в порядке, просто нужно время. Но Дмитрий на одном из семейных ужинов, когда Елена сидела за столом, устало улыбалась гостям, вдруг сказал громко, при всех:
— Андрюх, может, тебе другую найти? Эта же бесплодная курица, одного еле родила.
Гости замолчали. Валентина Петровна всплеснула руками: «Митя, что ты говоришь?» Но Дмитрий только рассмеялся. Елена встала из-за стола, ушла в ванную. Рыдала там, пока Андрей не постучал.
— Лен, выходи, он пьяный, не обращай внимания.
Она не вышла. Сидела на краю ванны, обхватив себя руками, и думала, что хочет исчезнуть. Просто раствориться в воздухе. Через полгода она забеременела Аней. Родила в декабре 2018 года. Дмитрий тогда пришел в роддом, принес цветы.
— Ну вот, Лен, я же говорил, что получится. Молодец.
Она взяла цветы, промолчала. Но внутри что-то сломалось окончательно. С того дня она начала бояться его еще больше. Не его самого. А того, что он может сказать. Какие слова выберет, чтобы унизить.
Сейчас, в машине, она услышала, как Андрей на заднем сиденье зашевелился.
— Митя, хватит.
Голос тихий, почти шепот. Дмитрий обернулся.
— Что хватит? Я что, плохое сказал? Я ж по-хорошему. Радуюсь за вас.
Андрей снова замолчал. Елена закусила губу. Она чувствовала, как внутри нарастает что-то странное, горячее и тяжелое одновременно. Словно камень в груди начал плавиться, превращаясь в лаву.
— Лен, я тебе говорю, давай быстрее. Или ты хочешь, чтобы я сам руль взял?
Он протянул руку, схватил руль. Шрам на его левой руке побелел от напряжения. Елена дернулась.
— Отпусти!
— Чего отпусти? Я тебе помогаю. Ты ж ползешь как черепаха.
Машина качнулась. Елена вцепилась в руль обеими руками, пытаясь удержать его. Дмитрий дергал на себя. Елена чувствовала, как сердце колотится, как по телу разливается холодная дрожь.
— Митя, отпусти, блин!
Голос Андрея, резкий, испуганный. Дмитрий отпустил руль, рассмеялся.
— Вот так-то лучше. А то я думал, она нас в кювет свезет.
Елена не ответила. Руки тряслись. Она сбросила скорость до семидесяти, вела машину медленно, осторожно. Дмитрий фыркнул.
— Опять тормозишь. Ладно, мне надоело. Высади нас здесь.
— Где здесь? Мы же на трассе.
— Ну и что? Высади, говорю. Мы с Колькой пешком дойдем.
Елена посмотрела на него. Дмитрий был серьезен. Лицо красное, глаза мутные. Коля спал у него на руках, посапывая.
— Митя, ты чего? До города семь километров. Ночь на дворе.
— А мне что? Ты ж так медленно едешь, быстрее пешком будет. Высаживай.
Елена остановила машину на обочине. Белая разметка исчезла, впереди было только темное пятно земли, редкие огоньки фонарей. Дмитрий открыл дверь, холодный ветер ворвался в салон. Коля проснулся, заплакал.
— Па, я хочу домой.
— Сейчас, сынок, сейчас.
Дмитрий вылез из машины, потянул за собой Колю. Мальчик стоял на обочине, дрожал от холода. На нем была тонкая куртка, шапка съехала на затылок. Елена смотрела на них через лобовое стекло. Дмитрий стоял, раскачиваясь, держал Колю за руку. Потом наклонился к окну.
— Ну чего ты встала? Езжай.
Елена не двигалась. Андрей на заднем сиденье молчал. Она повернулась к нему.
— Андрей, скажи ему, пусть сядет обратно.
Андрей смотрел в окно. Молчал. Елена почувствовала, как внутри что-то окончательно лопнуло. Тонкая нитка, которая держала все вместе, порвалась. Она посмотрела на Дмитрия, на Колю, на дорогу. Потом на Андрея. Потом снова на дорогу.
— Лен, ну давай, сажай их обратно, поехали.
Голос Андрея, тихий, примирительный. Елена не ответила. Нажала на газ. Машина тронулась с места. Дмитрий застыл, не веря. Потом закричал:
— Ты куда, чёрт?!
Елена не обернулась. Вела машину ровно, восемьдесят километров в час. В зеркале заднего вида она видела Дмитрия и Колю, стоящих на обочине. Потом они исчезли в темноте.
— Лен, ты с ума сошла?!
Андрей рванулся вперед, схватил ее за плечо. Елена не дрогнула.
— Отпусти.
— Останови машину! Ты что делаешь?!
— Я еду домой.
— А Митя?! А Коля?!
Елена остановила машину. Повернулась к Андрею. Смотрела ему в глаза. Он был бледный, губы дрожали.
— Он сам вышел. Я не выгоняла.
— Лен, это же ночь! Трасса! Ты понимаешь, что творишь?!
— А ты понимаешь, что творишь?
Голос Елены был ровным, спокойным. Она сама удивилась этому спокойствию. Внутри не было ни паники, ни страха. Только странная легкость, будто с плеч сняли тяжелый мешок.
— Лен, пожалуйста, вернись за ними.
— Нет.
— Лен!
— Я сказала, нет. Он сам вышел. Пусть сам добирается.
Андрей молчал. Смотрел на нее, не веря. Елена завела мотор, тронулась с места. Андрей откинулся на спинку, закрыл лицо руками. Саша на заднем сиденье проснулся, сонно протер глаза.
— Мам, мы приехали?
— Скоро, сынок, спи.
Саша снова закрыл глаза. Аня посапывала, свернувшись клубочком. Елена вела машину по трассе. Впереди показались огни Заречного. Улица Лесная. Дом семнадцать. Дом.
Они приехали в половине двенадцатого. Елена заглушила мотор, вышла из машины. Ноги подкашивались. Правая лопатка ныла так, что хотелось застонать. Андрей вылез следом, открыл заднюю дверь. Разбудил Сашу и Аню.
— Идемте, дети, домой.
Они поднялись на четвертый этаж. Лифта не было, Елена поднималась медленно, держась за перила. В квартире было темно, пахло стиркой и цветами с балкона. Елена включила свет, помогла детям раздеться. Саша пошел в свою комнату, Аня забралась в кровать, не раздеваясь.
— Мам, а где дядя Митя?
— Не знаю, солнышко. Спи.
Аня зевнула, закрыла глаза. Елена накрыла ее одеялом, поцеловала в лоб. Потом вышла на кухню. Андрей стоял у окна, смотрел на улицу. Молчал.
Елена налила себе воды из-под крана, выпила залпом. Вода была холодная, обжигала горло. Она поставила стакан в раковину, увидела трещину на кафеле над раковиной. Старая трещина, которую они не стали заделывать в 2018 году, когда делали ремонт. Андрей говорил тогда: «Ладно, потом доделаем». Но так и не доделали.
— Лен, что ты наделала?
Голос Андрея, тихий, почти шепот. Елена обернулась. Он стоял у окна, не глядя на нее.
— Я ничего не делала. Он сам вышел.
— Ночью. На трассе. С ребенком.
— Он сам вышел.
— А ты могла остановиться! Могла забрать их!
— Могла. Не стала.
Андрей повернулся к ней. Лицо красное, глаза влажные.
— Ты понимаешь, что они могли погибнуть?!
— Понимаю.
— И тебе плевать?!
Елена молчала. Смотрела на него, на его красное лицо, на дрожащие губы. Потом сказала тихо:
— А тебе плевать, что я восемь лет терпела? Что дети боятся? Что я каждую ночь плачу в ванной?
Андрей молчал. Отвел глаза. Елена вздохнула.
— Иди спи. Ты пьяный.
Она вышла из кухни, прошла в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. Слышала, как Андрей ходит по квартире, что-то бормочет. Потом тишина. Он лег спать в зале, на диване.
Елена лежала с закрытыми глазами. Сна не было. Она думала о Дмитрии и Коле, стоящих на обочине. Думала о том, как они добирались домой. Но почему-то не чувствовала вины. Только усталость. Такую сильную, что тело казалось свинцовым.
Утром ее разбудил телефон. Восемь пятнадцать. На экране высветилось имя: «Валентина Петровна». Елена посмотрела на телефон, положила его обратно на тумбочку. Не взяла трубку. Телефон звонил еще три раза. Потом смолк.
Елена встала, пошла на кухню. Андрей сидел на диване в зале, смотрел в телевизор. Экран был выключен. Он сидел и смотрел в черное стекло.
— Доброе утро.
Он не ответил. Елена прошла на кухню, поставила чайник. Достала из холодильника яйца, хлеб. Начала готовить завтрак. Руки двигались автоматически, разбивали яйца, мешали на сковороде. Елена смотрела на свои руки и думала, что они больше не дрожат. Впервые за много лет.
Дети проснулись в девять. Саша молчал, ел яичницу, не поднимая глаз. Аня болтала, спрашивала про школу, про рисование. Елена отвечала коротко, улыбалась. Андрей не вышел из зала.
В десять телефон зазвонил снова. Ольга, жена Дмитрия. Елена не взяла трубку. Потом позвонила тетя Вера, сестра Валентины Петровны. Елена не взяла трубку. Телефон звонил весь день. Елена не отвечала.
Вечером, когда дети легли спать, Андрей вышел на кухню. Елена мыла посуду. Он встал рядом, облокотился о стол.
— Мама звонила.
— Знаю.
— Она говорит, что Митя пришел домой в два ночи. Коля заболел.
Елена не ответила. Мыла тарелку, тщательно, до скрипа.
— Лен, ты слышишь?
— Слышу.
— Тебе плевать?
Елена положила тарелку на сушку, вытерла руки полотенцем. Повернулась к Андрею.
— Нет, не плевать. Мне жаль Колю. Но Дмитрий сам вышел из машины.
— Ты могла остановиться.
— Могла. Не стала.
Андрей молчал. Потом сказал тихо:
— Мама требует, чтобы ты извинилась.
— Не извинюсь.
— Лен, это же семья.
— Семья не унижает.
Андрей вздрогнул, будто она ударила его. Отвернулся, вышел из кухни. Елена слышала, как он ложится на диван в зале, как скрипят пружины. Она налила себе чай с мятой, села за стол. Пила медленно, маленькими глотками. Чай был горячий, обжигал губы. Но это было приятно. Что-то живое, реальное.
Следующие дни прошли в молчании. Андрей не разговаривал с ней. Утром уходил на работу, вечером возвращался, садился перед телевизором. Елена готовила, убиралась, отводила детей в школу. Вечером, когда дети ложились спать, она мыла посуду, поливала цветы на балконе. Не думала о Дмитрии. Не думала о свекрови. Просто жила.
На третий день позвонила Ольга. Елена взяла трубку.
— Лена, это Оля.
— Здравствуй.
— Лен, что случилось? Митя говорит, ты его бросила на трассе.
— Он сам вышел.
— Как сам? Ночью? С Колькой?
— Да.
Ольга молчала. Потом тихо:
— Лен, я не знаю, что между вами произошло. Но Коля болеет. Температура третий день держится.
Елена почувствовала укол вины. Но не сильный. Тупой, как старая заноза.
— Мне жаль, Оль. Но я не виновата.
— А кто? Митя говорит, ты специально.
— Он врет.
Ольга вздохнула.
— Ладно. Я не буду с тобой спорить. Просто знай, что мама Андрея очень расстроена.
— Знаю.
Ольга повесила трубку. Елена положила телефон на стол, допила чай. Руки не дрожали. Голос был ровным. Она сама себя не узнавала.
На пятый день Андрей впервые сам позвонил матери. Елена слышала, как он говорит в трубку, стоя на балконе.
— Мама, хватит. Я разберусь сам.
Голос дрожал, но он говорил. Елена замерла, слушая. Потом Андрей повесил трубку, вернулся в комнату. Сел на диван, закрыл лицо руками. Елена подошла, села рядом.
— Спасибо.
Он не ответил. Но кивнул. Коротко, почти незаметно. Елена встала, вышла из комнаты. Сердце стучало громко, будто хотело выпрыгнуть из груди. Но это не был страх. Это было что-то другое. Надежда, может быть.
Дни шли. Телефон звонил реже. Валентина Петровна звонила раз в два дня, требовала разговора с Андреем. Он отвечал коротко: «Мама, потом». Дмитрий звонил пять раз за неделю. Елена не брала трубку. Однажды он оставил голосовое сообщение. Кричал, угрожал «разобраться». Елена удалила сообщение, не дослушав.
На пятнадцатый день Дмитрий пришел к их двери. Елена была дома одна, дети в школе, Андрей на работе. Раздался звонок. Потом стук.
— Лена! Открой!
Она стояла за дверью, молча. Сердце колотилось. Дмитрий стучал, кричал. Потом затих. Елена слышала, как он топчется на площадке, ругается. Потом шаги по лестнице. Он ушел.
Вечером, когда Андрей вернулся, Елена рассказала ему. Андрей молчал. Потом сказал:
— Он больше не придет.
— Откуда ты знаешь?
— Я с ним разговаривал. На работе. Сказал, что если он еще раз появится у нашей двери, я вызову полицию.
Елена смотрела на него, не веря. Андрей отвел глаза.
— Прости, Лен. Я должен был это сделать давно.
Она не ответила. Подошла, обняла его. Он стоял неподвижно, потом обнял ее в ответ. Неловко, осторожно. Будто боялся сломать.
Прошло три недели с той ночи на трассе. Елена вернулась к работе в фирму «СтройДом». Офис на улице Садовой, 28, второй этаж. Она сидела за своим столом, вела отчеты, разговаривала с коллегами. Все было как обычно. Но внутри что-то изменилось. Она больше не боялась звонков. Не крутила обручальное кольцо на пальце. Не плакала в ванной по ночам.
Андрей начал разговаривать с ней. Сначала короткими фразами. «Чай вкусный». «Дети хорошо выглядят». Потом чуть больше. «Как прошел день?» «Что на ужин?» Елена отвечала коротко, не настаивая. Давала ему время.
Однажды вечером, когда дети легли спать, Андрей сказал:
— Я боялся.
Елена подняла глаза от посуды.
— Чего?
— Потерять брата. Как отца. Отец умер, и я подумал, что если я не буду защищать Митю, он тоже уйдет.
Елена не ответила. Слушала.
— Но я не понимал, что теряю тебя. И детей.
Она вытерла руки полотенцем, подошла к нему. Села напротив.
— Я не уйду, Андрей. Но я не буду терпеть.
Он кивнул.
— Я понял.
Они сидели молча. Слышно было, как Аня ворочается в кровати, как Саша что-то бормочет во сне. Андрей потянулся к ее руке, взял ее. Елена сжала его пальцы. Не крепко, но достаточно, чтобы он почувствовал.
На двадцать первый день вечером Андрей пришел домой с работы усталый. Бросил сумку у двери, прошел на кухню. Елена стояла у плиты, помешивала суп. Саша делал уроки за столом, Аня рисовала.
— Лен, мне Митя вчера звонил.
Елена не обернулась. Продолжала помешивать суп.
— И что он хотел?
— Сказал матери, что ты его чуть не убила.
Елена поставила ложку на стол, повернулась к Андрею. Он стоял у двери, смотрел на нее.
— Он сам вышел.
— Я знаю.
— А Коля?
Елена молчала. Смотрела в окно, на фонарь за стеклом. Свет желтый, мягкий. На улице Лесной было тихо. Редкие машины проезжали мимо, шуршали шинами по асфальту.
— Я не знаю. Он сам вышел. Коля был с ним.
Андрей молчал. Потом подошел ближе.
— Я не знал, что ты так…
Он не закончил. Елена посмотрела на него.
— А я не знала, что ты можешь молчать восемь лет.
Он вздрогнул. Отвел глаза. Потом тихо:
— Прости.
Елена не ответила. Слышно было, как Аня просит Сашу помочь с рисунком. Саша бурчит что-то, но подвигает тетрадь ближе. Андрей сел напротив Елены за стол. Молчал. Елена смотрела на него, на его усталое лицо, на редеющие волосы на макушке, на бороду клинышком. Он постарел за эти три недели. Или она просто не замечала раньше.
— Чай остыл.
Андрей кивнул. Посмотрел на чашку перед собой. Елена встала, налила ему свежего. Поставила перед ним. Он взял чашку, обхватил ее обеими руками. Смотрел в чай, будто там было что-то важное. Елена села обратно. Саша закончил помогать Ане, вернулся к своим урокам. Аня засопела над рисунком, высунув язык от старания.
Андрей пил чай медленно. Елена смотрела на него. Потом на детей. Потом в окно. Фонарь за стеклом горел ровным желтым светом. Улица Лесной была тихой. Дом семнадцать, квартира сорок два, четвертый этаж. Ее дом. Их дом.
Андрей поставил чашку на стол. Посмотрел на Елену. Она встретила его взгляд. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Но промолчал. Елена тоже молчала. Они сидели так, молча, слушая, как дети возятся в углу, как тикают часы на стене, как за окном шуршат шины редких машин.
