Они пришли навсегда

Звонок в дверь раздался в половине десятого утра, когда Валентина Ивановна стояла перед мольбертом в том особом состоянии, когда рука уже знает, что делать, а голова ещё не успела вмешаться. Она держала кисть с охрой, только что смешанной с белилами, и смотрела на холст, где медленно проявлялось что-то похожее на осеннее поле. Запах скипидара и льняного масла стоял в комнате плотно, по-домашнему. Суббота. Никаких гостей она не ждала.

Она решила не открывать. Мало ли кто.

Но звонок повторился, потом ещё раз, потом кто-то начал барабанить кулаком.

— Валя! Открой! Это мы!

Голос Виктора не спутаешь ни с чьим. Только Виктора здесь не было, он ещё вечером уехал к матери в Подмосковье, отвезти лекарства и «побыть немного». Валентина вытерла руки о тряпку, вышла в коридор и открыла дверь.

На лестничной площадке стояли трое.

Полина Сергеевна, семьдесят восемь лет, в бежевом плаще, с ридикюлем под мышкой, смотрела мимо Валентины в глубину квартиры. Рядом с ней, уперев руки в бока, стояла Светлана, сорок восемь лет, в спортивном костюме синего цвета, волосы собраны кое-как. За их спинами высился Никита, восемнадцать лет, длинный, сутулый, уставившийся в экран телефона. У ног троих громоздились сумки, пакеты, клетчатые баулы. И сверху, на одной из сумок, стояла клетка, накрытая тряпкой. Из-под тряпки слышалось тихое бормотание.

— Здравствуй, Валентина, — сказала Полина Сергеевна и шагнула вперёд, прямо в прихожую, будто её пустили.

— Подождите, — Валентина не отступила, она загородила проход плечом. — Что случилось? Витя сказал, что едет на один день.

— Никитка поступил! — Светлана подхватила два тяжёлых пакета и протиснулась следом за матерью. — В университет! Представляешь? Вот радость-то! Мы сразу к вам.

Валентина ещё стояла в дверях, не вполне понимая, что происходит.

— Подождите. Что значит «к вам»? Вы погостить?

— Ну не на улице же ему жить, — Полина Сергеевна уже шла по коридору в сторону гостиной, придерживая рукой стену. — Никитка в Москве учиться будет. Общежитие не дали, сказали мест нет. Мы же семья, Валя.

— В какой комнате диван свободный? — деловито спросила Светлана, заглянув в гостиную и тут же обведя её взглядом. — О, а здесь что, у тебя?..

— Это моя мастерская, — сказала Валентина. Голос у неё был ровным, но что-то внутри начало сжиматься. — Светлана, я вас не приглашала. Это моя квартира.

— Ну и что, что твоя, — Светлана пожала плечами с таким видом, словно это обстоятельство не имело никакого значения. — Никита в гостиной ляжет, ему много не надо. А мы с мамой в комнате, тут же вторая комната есть.

— Нет, — сказала Валентина.

Из коридора послышался грохот, это Никита, не глядя перед собой, волочил клетчатый баул, задел вешалку и сбил Витины туфли. Он поднял голову, посмотрел на Валентину без всякого выражения.

— Здрасте, — сказал он и снова уставился в телефон.

— Ты пойми, — Полина Сергеевна опустилась на табуретку в прихожей, сложила руки на коленях. У неё было лицо человека, который заранее знает, что победит, просто нужно подождать. — Ты пойми, Валя. Не чужие мы тебе. Одна семья. Неужели нельзя немного потесниться?

— Здесь нет места для троих, — сказала Валентина. — Гостиная это моя мастерская, там холсты, краски, там я работаю. Вы не можете там жить.

— Мазня-то? — Светлана хмыкнула, не со злобой, а с тем пренебрежением, которое хуже злобы. — Перенесёшь куда-нибудь. Делов-то.

Из спальни вышел Виктор. Валентина посмотрела на него. Он мялся у косяка, в домашних штанах и старой футболке, смотрел то на жену, то на мать, то в пол.

— Витя, — сказала Валентина, — ты знал?

— Ну, мама позвонила вчера, — он почесал затылок. — Сказала, что Никитка поступил, что надо что-то решать. Я думал, мы поговорим…

— Вот и поговорим, — сказала Валентина.

Она повернулась и пошла в гостиную, встала у мольберта. Холст с осенним полем смотрел на неё. Пятнадцать лет она откладывала деньги с двух работ. Вела бухгалтерию на стороне за копейки, рисовала открытки на заказ, продавала картины через знакомых. Пятнадцать лет, чтобы купить эту двухкомнатную в Москве, недалеко от парка. Она знала здесь каждую трещину в потолке. Эта квартира была её крепостью и её мастерской. И она не собиралась её отдавать.

За спиной слышался шум, голоса, стук сумок. Птица в клетке начала бормотать что-то неразборчивое.

— Кеша хочет кушать! — объявила Полина Сергеевна из коридора.

Следующий час был похож на наводнение. Светлана открывала шкафчики на кухне, смотрела, качала головой. Заглянула в холодильник, фыркнула.

— Галя, ты вообще готовишь?

— Меня зовут Валентина.

— Ну да, Валентина. Тут же есть нечего. Кефир, огурцы и что-то в кастрюле непонятное. Вы что, на диете?

Никита нашёл диван в гостиной, сдвинул в сторону подрамник, прислонённый к стене, и сел, не спрашивая. Достал наушники. Полина Сергеевна командовала куда поставить её сумку, требовала стакан воды, потом чай, потом говорила, что у неё болит поясница и надо лечь. Виктор суетился, носил вещи, заваривал чай, и на жену старался не смотреть.

Валентина стояла посреди своей мастерской и видела, как она перестаёт быть мастерской прямо у неё на глазах.

Потом Светлана сказала, что на балконе можно поставить лишние сумки. Балконная дверь была открыта, там на деревянных рейках Валентина сушила два холста. Не картины, грунтованные полотна, подготовленные к работе. Льняные. Она грунтовала их три раза, давала высохнуть, снова грунтовала. Хорошие холсты, плотные, дорогие ей не по цене, а по вложенному времени.

Она услышала, как открылась балконная дверь. Потом звук, будто что-то упало на пол.

Она вышла на балкон.

Оба холста лежали на мокром бетоне. Вчера шёл дождь, балконный пол ещё не высох. Светлана ставила коробку, деловито, с видом человека, который наводит порядок.

— Ты что сделала? — тихо спросила Валентина.

Светлана обернулась.

— Ну там места не было. Я их просто отодвинула.

— Они грунтованные. Они теперь впитают влагу. Ты понимаешь вообще, что ты сделала?

— Да ладно тебе, — Светлана выпрямилась, смотрела без смущения. — Это же просто ткань. Новую купишь.

Валентина подняла холсты. Один угол уже потемнел от воды. Она держала их в руках, смотрела на Светлану, и что-то в ней сделалось очень тихим, как бывает перед грозой.

— Вон из моего дома, — сказала она.

— Чего?

— Ты слышала.

На пороге балкона появился Виктор.

— Девочки, ну что опять такое, давайте тихо…

— Витя, она уничтожила мою работу, — сказала Валентина. — Она просто бросила холсты на мокрый пол, как тряпки.

— Да ничего я не уничтожила, — фыркнула Светлана.

— Ну потерпи, Валюша, — Виктор говорил тихо, боясь, что мать услышит с кухни. — Они ненадолго. Никитка устроится, найдут что-нибудь. Ненадолго же.

Валентина посмотрела на мужа. У него было лицо человека, который очень хочет, чтобы все вдруг стали друг другом довольны.

Она ничего не ответила. Прошла обратно в комнату, поставила холсты вертикально, прислонила к батарее. Может, просохнут. Может, нет. Она смотрела на пятно влаги на нижнем краю полотна и чувствовала что-то, что трудно назвать одним словом. Не злость. Что-то старше злости.

Вечером, когда Полина Сергеевна задремала в кресле перед включённым телевизором, а Светлана гремела на кухне кастрюлями, Валентина закрыла дверь спальни и позвала Виктора. Он вошёл и сел на кровать, немного сутулясь, как мальчик, которого вызвали к доске.

— Слушай меня, Витя, — сказала она. — Я скажу один раз. Сейчас ты берёшь такси, отвозишь маму, Светлану и Никиту в гостиницу. Я готова оплатить первый месяц. Полностью. Без разговоров.

— Валь, ну мама же больная…

— Я готова заплатить за гостиницу. Это моё окончательное слово. Если ты этого не сделаешь сегодня, я ухожу. Не завтра, не послезавтра. Сегодня ночью.

Виктор долго молчал. Он смотрел на свои руки, на широкие ладони мастера, привыкшие к железу.

— Это же мама, — сказал он.

— Я знаю, кто это. И я знаю, чья это квартира.

Она не кричала. Она не плакала. Она просто сидела на краю кровати и смотрела на него, и он, видимо, что-то прочитал в этом взгляде, потому что встал, потянулся к телефону и начал вызывать такси.

Разговор с матерью и сестрой она слышала через дверь. Голос Полины Сергеевны поднялся до визга. Светлана хлопнула дверцей холодильника. Никита спросил что-то басом, коротко, ему что-то ответили. Потом долго собирали сумки. Попугай Кеша заорал из клетки. Потом стихло. Потом хлопнула входная дверь.

Валентина вышла в гостиную. Мольберт стоял на месте, немного сдвинутый. На полу рядом с диваном лежала чужая шерстяная носочка. Пахло чужой едой.

Она открыла окно, достала тряпку и начала убираться. Медленно, тщательно, как будто возвращала себе что-то утраченное.

Утром следующего дня, около восьми, позвонил Виктор.

— Валь. У мамы сердце. Она ночью плохо спала, утром давление скакнуло, вызвали врача…

— Скорую вызвали?

— Вызвали, но она отказалась ехать в больницу. Говорит, не поедет. Плачет. Валь, я не могу её вот так оставить в гостинице, она же…

— Витя, — сказала Валентина.

— Я понимаю. Но ты же понимаешь тоже. Она мать. Как я могу?

Валентина держала телефон и смотрела в окно. Там был её маленький балкон с цветами. Герань, толстянка, несколько горшков с тем, что она называла «просто зелёное». Она поливала их каждые три дня.

— Витя. Ты везёшь её в квартиру?

Долгая пауза.

— Только на пару дней. Пока ей лучше не станет. Валь, ну я не могу иначе.

Она положила трубку.

Через час она услышала ключ в замке. Виктор вошёл первым. За ним, опираясь на его руку, двигалась Полина Сергеевна. Держалась за сердце, смотрела в пол, но когда подняла глаза на Валентину, в них мелькнуло что-то острое и совсем не больное.

— Полегче стало, слава богу, — сказал Виктор. Он не смотрел на жену. — Валюш, она просто полежит немного…

Полина Сергеевна опустилась в кресло, прикрыла глаза, сложила руки на коленях. За спиной у неё висела сумка.

Валентина стояла в коридоре. Она смотрела на мужа. Он смотрел куда угодно, только не на неё. Она смотрела на свекровь, которая лежала в кресле с выражением человека, добившегося своего.

Она не кричала. Истерики не было. Она просто прошла в спальню, достала небольшую дорожную сумку, положила туда смену одежды, краски, блокнот, зарядку, документы. Закрыла молнию. Вышла в коридор.

— Витя, — сказала она. — Ты сделал выбор. Я уезжаю.

Он обернулся. На лице у него было выражение человека, которого ударили, хотя он и ожидал удара.

— Валь…

— Слушай внимательно. У тебя месяц. За этот месяц ты либо решаешь вопрос с матерью, и мы живём дальше. Либо я подаю на развод, и тогда ты выселяешься из моей квартиры по суду. Я купила её сама. Ты это знаешь.

— Ты не можешь так, — тихо сказал он.

— Уже могу, — сказала она.

Она взяла сумку, надела куртку, обулась. Полина Сергеевна за всё это время не открыла глаз. Только пальцы на коленях чуть сжались.

Валентина вышла и закрыла дверь без хлопка.

Она позвонила подруге Людмиле, с которой дружила ещё с художественного училища. Та жила в получасе езды, в небольшой однушке, одна. Сказала: «Приезжай, конечно». Не стала задавать лишних вопросов по телефону.

У Людмилы пахло кошкой и акриловыми красками. Валентина сидела на диване, пила чай и молчала. Людмила тоже молчала, только подливала чай и иногда клала руку ей на колено. Вечером Валентина достала блокнот и начала рисовать. Просто карандашом, не думая. Получилось что-то похожее на пустую комнату с открытым окном.

Про то, что происходило в квартире после её ухода, она узнала позже, уже от самого Виктора.

В первые два дня Полина Сергеевна лежала. Требовала бульон, особый, только из куриной грудки, без лука, потому что лук у неё давление поднимает. Виктор варил бульон. Потом она потребовала тёплые носки, потому что ноги мёрзнут. Виктор нашёл носки. Потом она сказала, что из-за батареи в спальне плохо пахнет и она не может дышать, и нужно открыть форточку, но не ту, а ту, нет, не эту, другую. Виктор открывал форточки.

На третий день приехали Светлана и Никита. Приехали «навестить бабушку», но как-то незаметно остались обедать. Потом Никита сказал, что у него болит голова от гостиничного шума, и прилёг на диван. В шесть вечера Светлана сказала, что уже поздно и в гостиницу не хочется, может, она ляжет здесь. Виктор открыл рот. Потом закрыл.

К концу первой недели Виктор вставал в начале седьмого. Надо было поставить кашу для матери, особую, овсяную, не из пакетика, а настоящую, с молоком. Потом бежать в магазин, потому что Светлана вечером составила список. Кефир, хлеб белый (не серый, белый), сыр твёрдый (не плавленый, Светлана плавленый не ест), ещё что-то, ещё что-то. После магазина, на завод, к восьми. После завода снова в магазин, потому что забыл сметану. Дома, полы грязные. Никита ходил в уличных кедах и не разувался.

— Витя, у неё миска не вымыта, — кричала из комнаты Полина Сергеевна.

Витя шёл мыть миску.

— Витя, скажи Светке, чтобы она не хлопала дверью, у меня от этого в ушах звенит!

Витя шёл говорить Светке.

— Витя, ты что, совсем за собой не следишь? Ходишь как бомж, майка мятая.

Витя шёл гладить майку.

По ночам Полина Сергеевна спала плохо. Или говорила, что плохо спит. Она включала в своей комнате телевизор на небольшую громкость, что в час ночи в тишине звучит как обычная громкость. Виктор лежал на диване в гостиной, потому что спальню отдал матери, смотрел в потолок и слушал, как сквозь стену бормочет телевизор.

В середине второй недели, поздно вечером, когда он мыл посуду после ужина на четверых (Светлана с Никитой снова остались), мать зашла на кухню, встала у него за спиной и сказала:

— Ты знаешь, что у тебя на заводе платят мало. Тебе давно надо было сменить работу.

Виктор тёр тарелку и молчал.

— Я всегда говорила, у тебя нет амбиций. Вот Коля Петраков, помнишь, жил в нашем доме, он в торговлю пошёл, у него теперь своя точка.

Виктор тёр вторую тарелку.

— И с Валентиной твоей, конечно, тоже. Говорила я тебе: художница, это не профессия. Кто на картинки живёт?

— Мам, — сказал Виктор.

— Что «мам»? Я правду говорю. Вы с ней двадцать лет живёте, детей нет, квартира у неё записана только на неё. Ты вообще подумал, что ты здесь никто юридически?

Виктор поставил тарелку в сушилку. Взял следующую.

— Всё она считает. Всё её. Моя квартира, мои деньги. Нормальная жена за мужем идёт.

— Мам, хватит.

— Что, не нравится правда? Я же не со зла. Я тебе желаю хорошего.

Он промолчал. Допил посуду, вытер руки, вышел в коридор. Остановился у зеркала. На него смотрел мужчина с тёмными кругами под глазами и мятой майкой.

Он вспомнил, как Валентина всегда гладила его рубашки с вечера. Просто так, молча, без просьб. Как утром на столе стоял горячий чай и что-нибудь к нему, необязательно много, просто что-нибудь. Как в квартире всегда был порядок, не стерильный, живой, такой, при котором не стыдно впустить человека. Как в гостиной пахло льняным маслом и красками, и он иногда заглядывал туда просто постоять рядом, пока она работает.

Он тогда думал, что это само собой разумеется. Что так просто живут. Что это нетрудно.

На третьей неделе Никита нашёл, что в кладовке стоят удочки Виктора, и попросил взять порыбачить. Виктор сказал нет, Никита надулся и неделю ходил демонстративно молчаливый. Светлана сказала, что Виктор мог бы быть добрее к племяннику, парень в чужом городе, сложно ему. Виктор спросил, когда они возвращаются в гостиницу. Светлана сказала, что мама ещё слабенькая. Виктор спросил, что показал последний анализ. Светлана сказала, что никакого анализа не было, врача не вызывали.

— Как не вызывали? У неё же было сердце.

— Ну само прошло. Она же не хотела в больницу.

Виктор сел на стул посреди кухни. Посидел немного. Потом достал телефон и позвонил в поликлинику. Записал мать на приём. Она сказала, что не пойдёт, ей и так нормально. Виктор сказал, что повезёт её сам. Полина Сергеевна поджала губы и стала смотреть телевизор.

Через два дня, после приёма, врач сказала, что давление немного повышено, это возрастное, и прописала таблетки. Никакого острого сердечного приступа в анализах не было. Хроника, возраст, но ничего критического.

Виктор ехал домой в автобусе и думал. Мать сидела рядом и рассказывала, какая молодая врач и ничего не понимает. Он смотрел в окно и думал.

Он думал о том, что пятнадцать лет Валентина тянула быт и работу. Что она брала заказы на ночь, чтобы днём рисовать. Что она экономила на себе, покупала дешёвые краски и откладывала на хорошие холсты. Что она никогда не просила его помочь с уборкой, просто делала сама. Что когда его мать приезжала раньше, на день-два, Валентина всегда накрывала стол, молчала, если что-то было не так, и потом долго сидела у мольберта в темноте, приходя в себя.

Он думал, что никогда не спрашивал её, как она.

Просто не спрашивал.

На четвёртой неделе случился разговор, после которого всё сдвинулось.

Полина Сергеевна сидела за кухонным столом и пила чай. Светлана пришла в обед, сидела напротив. Виктор стоял у плиты, разогревал суп, слышал их разговор.

— Валька-то звонила тебе? — спросила Светлана.

— Не звонила. И правильно, нечего было.

— Ну ничего. Образумится. Куда денется.

— Она думает, что квартира всё решает, — сказала Полина Сергеевна. — Ну и пусть думает. Витя мягкий, он вернётся к ней, куда он. Лишь бы не совсем распустилась.

— Мам, — сказал Виктор от плиты.

— Что?

— Я слышу.

— Ну и слышь. Я правду говорю.

— Нет, — сказал Виктор. Он выключил плиту. Повернулся. — Ты неправду говоришь. Ты говоришь про неё то, чего не знаешь.

Полина Сергеевна приподняла брови.

— Это я-то не знаю? Я твою жену двадцать лет знаю.

— Ты её не знаешь совсем, — сказал Виктор. — Ты знаешь, что она не молчит, когда ты лезешь не туда. А это тебе не нравится. Вот и всё, что ты о ней знаешь.

За столом стало тихо. Светлана смотрела в кружку. Полина Сергеевна смотрела на сына так, будто он только что сказал что-то на иностранном языке.

— Ты это что, — начала она медленно.

— Мам. Я собираюсь поговорить с тобой серьёзно. Тебе надо возвращаться домой. У тебя своя квартира. К Светлане поедешь.

— У Светланы нет места.

— Найдётся. Или снимем тебе комнату. Я помогу. Но здесь ты больше не живёшь.

— Это ты из-за Вальки своей?

— Это из-за меня, — сказал Виктор.

Он ел свой разогретый суп в тишине. Мать потом ещё что-то говорила, Светлана что-то добавляла, голоса поднимались и опадали, но он уже как будто слышал их издалека.

Вечером того же дня он позвонил Светлане отдельно, уже когда та ушла. Сказал, что мать переедет к ней на следующей неделе. Светлана начала объяснять, что у неё маленькая квартира и Никита. Виктор сказал, что готов платить аренду комнаты для матери, треть от своей зарплаты, как он делал это раньше, до Москвы. Светлана замолчала. Потом сказала: «Ну ладно».

Он убрался в квартире. По-настоящему. Вымыл плиту, которая покрылась за три недели чужим жиром. Отдраил ванную. Поменял постельное бельё. В гостиной расставил всё обратно, как было, мольберт у окна, подрамники вдоль стены, краски на столике с ящиками. Он не знал точно, где что стоит, и ставил примерно, как помнил.

Потом позвонил слесарю и поменял замки.

Не потому, что боялся мать или сестру. Просто хотел, чтобы Валентина поняла: он сделал это не на словах.

Он позвонил ей в пятницу вечером. Телефон долго не брали. Потом она взяла.

— Я всё сделал, — сказал он.

— Что именно ты сделал, Витя?

— Мама уехала к Светлане. Светлана и Никита в гостинице. Я снял для мамы комнату неподалёку, плачу аренду. В квартире уборка. И замки поменял.

Долгая пауза.

— Замки зачем?

— Чтобы ты понимала, что я серьёзно.

Ещё пауза.

— Я приеду завтра утром, — сказала она.

Она приехала в десять. Позвонила в дверь. Он открыл, и она вошла, поставила сумку в прихожей, огляделась. Прошла по коридору. Заглянула в гостиную. Молчала.

Он стоял и смотрел на неё. Она была в том же тёмно-синем пальто, в котором ушла. Волосы убраны просто, без затей. Она была немного бледнее, чем обычно, или ему казалось.

Она подошла к мольберту. Потрогала рукой. Посмотрела на то, как расставлены краски. Он расставил не совсем правильно, и она переставила несколько тюбиков молча, просто по привычке.

Потом подошла к балконной двери. Открыла. Посмотрела на горшки с цветами. Они стояли на своих местах. Земля во всех горшках была влажная.

— Ты их поливал, — сказала она. Не вопрос, просто слово.

— Раз в три дня, — сказал он. — Ты так делала.

Она стояла и смотрела на цветы. На герань, на толстянку, на «просто зелёное». Всё живое, ничего не завяло.

Она вернулась в комнату.

— Витя, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты не знаешь, что я хотела сказать.

— Я знаю, что натворил. И я знаю, что одного месяца мало. Я просто хочу, чтобы ты была здесь.

Она смотрела на него. Он выглядел усталым. Не так, как устают за один тяжёлый день, а так, как устают, когда долго не высыпаются и много думают.

Она прошла на кухню. Поставила чайник. Достала кружки, чай, нашла в шкафу сушки, которые сама же и купила три недели назад. Всё было на своих местах.

Он сел на табуретку у стола. Она стояла у окна, пока закипал чайник, смотрела на улицу.

— Я не знаю, что будет в следующий раз, — сказала она, не оборачиваясь. — Когда снова что-то случится. Когда тебе снова придётся выбирать.

— Не придётся.

— Ты так думаешь сейчас.

— Я так думаю сейчас, — согласился он. — Другого у меня нет.

Чайник щёлкнул. Она взяла его, налила в обе кружки. Поставила его перед ним, свою взяла в руки. Сушки так и остались лежать на тарелке между ними.

Они пили чай. За окном был февраль, серый и тихий. Во дворе кто-то выгуливал собаку, маленькую, рыжую, она носилась по лужам.

— Валь, — сказал Виктор.

Она посмотрела на него.

— Налей ещё, а?

Она взяла чайник. Посмотрела на него секунду. Налила. Поставила чайник обратно.

Помолчали.

— Холсты те, что намокли, — сказала она, — я их всё-таки восстановила. Перегрунтовала. Один вышел даже лучше.

— Это хорошо, — сказал он.

За окном рыжая собака остановилась, потыкалась носом в лужу и побежала дальше. Валентина смотрела на неё. Потом перевела взгляд на горшок с геранью на подоконнике. Листья были крепкие, без пятен.

Она подумала, что человек, который три недели поливал цветы раз в три дня, что-то, наверное, понял. Или хотя бы начал.

Она не произнесла этого вслух.

— Чай остывает, — сказала она.

— Да, — сказал он и взял кружку.

Источник