Аня сидела на краю дивана, держа в руках распечатку. Листок был мятый по углам, словно его уже несколько раз сжимали и разворачивали обратно.
— Мам, ну вот объясни мне, — сказала она, не поднимая глаза. — Вот тут написано «горячее: свинина с черносливом, порция 200 граммов». Мы с Женей выбрали рыбу. Мы специально ездили на дегустацию, помнишь? Ты ещё сказала, что судак был хорошим.
— Помню, — ответила Елена. Она стояла у окна, спиной к дочери, смотрела во двор. Там соседский мальчик гонял мяч о стенку гаража. Удар, отскок, удар, отскок.
— И что теперь? Зинаида Петровна позвонила в банкетный зал и просто всё переделала? Они даже нас не спросили!
— Она объяснила им, что она бабушка невесты и что она оплачивает, — сказала Елена тихо. — Они, наверное, решили, что так и надо.
Аня положила листок на колено.
— Мам. Это наша свадьба. Моя и Жени. Почему мы опять молчим?
Елена не ответила сразу. Мяч во дворе ударился об угол гаража и укатился под машину. Мальчик лёг на живот, потянулся рукой.
— Она говорит, что деньги от папы, — сказала Елена наконец.
— Я знаю, что она говорит. — Аня встала, отошла к столу, поставила на него локти. — Но папа не собирался покупать нам свадьбу с тридцатью незнакомыми тётеньками и свининой с черносливом. Папа вообще ничего уже не может сказать. А она говорит за него. И ты ей разрешаешь.
Елена обернулась. Аня смотрела на неё прямо, без злости, просто устало. И это «просто устало» было хуже, чем крик.
— Ань, — начала Елена.
— Нет, мам. Не надо сейчас объяснять. Я не хочу слушать, почему мы должны терпеть. Я хочу понять, когда мы перестанем.
Она взяла листок со свадебным меню, аккуратно сложила его вчетверо и ушла в свою комнату. Дверь закрылась без хлопка, тихо и окончательно.
Елена ещё немного постояла у окна. Мальчик достал мяч из-под машины и снова принялся бить о стену. Удар, отскок, удар, отскок.
—
Зинаида Петровна позвонила через два дня. Звонок был в половину десятого утра, когда Елена ещё не допила первый кофе.
— Лена, я хотела сказать, что окончательно договорилась с залом. Они возьмут нас в субботу, восемнадцатого. Я уточнила по поводу цветов, они предлагают белые хризантемы, это бюджетно и красиво.
Елена сжала кружку обеими руками.
— Зинаида Петровна, мы с Аней хотели в «Причале». Там веранда над водой, мы уже вносили предоплату.
— Лена, там же сквозняки. У Женечки слабые бронхи с детства, ты разве не знала? И потом, «Причал» — это дорого. Зачем деньги на ветер? Я нашла «Лазурный берег», там хороший зал на втором этаже, тепло, и кухня нормальная. Я уже говорила с директором.
— Вы уже внесли предоплату туда?
Короткая пауза.
— Я договорилась. Осталось только подтвердить. Лена, ну что ты всё усложняешь. Я хочу, чтобы свадьба была достойная, как полагается. Серёжа бы хотел того же.
Вот оно. Имя Серёжи. Оно каждый раз появлялось в нужный момент, как козырная карта, которую Зинаида Петровна придерживала в рукаве и доставала, когда разговор шёл не в ту сторону.
Сергей умер два года назад. Инфаркт, неожиданный и быстрый, в 53 года. Он лежал в больнице на плановом обследовании по другому поводу, и его просто не стало в ночь со вторника на среду. Врачи потом говорили, что изменения в сосудах были, и давно, и что надо было смотреть раньше. Зинаида Петровна слушала это «надо было смотреть раньше» и смотрела на Елену. Она не говорила ничего вслух в тот день. Но смотрела.
— Я поговорю с Аней, — сказала Елена в трубку.
— Вот и хорошо. И ещё, Лена. Я составила список гостей. Я хочу пригласить Нину Аркадьевну, Клару Семёновну и Марину Викторовну. Мы вместе всю жизнь, они знали Серёжу.
— Зинаида Петровна, список гостей составляют жених и невеста.
— Лена, я за всё плачу. — Голос стал чуть холоднее, ровнее. — Мне кажется, это нормально, что я хочу видеть рядом близких людей.
Елена поставила кружку на стол. Кофе был уже холодный.
— Хорошо. Я поговорю с Аней, — повторила она.
Когда она нажала отбой, за спиной стояла Аня. В пижаме, со спутанными волосами, она явно только встала и слышала последнюю часть разговора.
— Ты снова сказала «хорошо», — произнесла Аня.
— Ань…
— Ты сказала «хорошо» и «поговорю с Аней». Как будто я это должна принять и переварить. Мам, она уже и зал поменяла, и теперь ещё своих подруг зовёт. Мы с Женей вообще на своей свадьбе будем?
Она не плакала. Аня редко плакала, она была больше в Сергея, держалась, пока могла. Но в глазах стояло что-то такое, от чего у Елены перехватывало дыхание.
— Я понимаю, — сказала Елена.
— Нет, мам. Ты не понимаешь. Или понимаешь, но тебе страшнее сказать ей «нет», чем смотреть, как я это всё глотаю. — Она помолчала. — Я Женьке сказала. Он предлагает просто вернуть деньги и делать всё самим. У нас есть немного, мы возьмём кредит.
— Кредит на свадьбу, Ань. Это же…
— Это лучше, чем то, что происходит сейчас.
Аня ушла на кухню, поставила чайник. Елена осталась в коридоре, держась за холодную кружку с остывшим кофе. За окном шёл мелкий, нудный дождь. Именно такой, который не льёт по-настоящему, а просто висит в воздухе и мочит всё вокруг.
—
Она позвонила маме в тот же вечер. Просто потому, что больше было некому.
Валентина Ивановна жила в двадцати минутах езды, в той же квартире, где Елена выросла. Она была из тех людей, которые говорят мало, но попадают точно. Ей шёл семьдесят третий год, она плохо слышала на левое ухо и отлично видела насквозь.
— Рассказывай, — сказала она, когда сняла трубку. Не «алло», не «привет», а сразу «рассказывай». Она всегда знала, когда Елена звонила не просто так.
Елена рассказала. Про меню, про зал, про список гостей с Ниной Аркадьевной и Кларой Семёновной. Про то, что Зинаида Петровна говорит «Серёжа бы хотел», и Елена каждый раз замолкает, как будто ей рот зажимают.
Валентина Ивановна слушала молча. Потом спросила:
— А ты чего хочешь?
— Мам, я хочу, чтобы Аня была рада на своей свадьбе.
— Это про Аню. А ты чего хочешь?
Елена помолчала.
— Я хочу, чтобы всё это прекратилось.
— Ну вот. Это уже честно. — Валентина Ивановна помолчала в свою очередь. — Она тебя обвиняет в Серёже?
— Не прямо. Но…
— Но ты себя сама обвиняешь. И она это видит. И пользуется.
— Мама.
— Я не осуждаю. Я говорю как есть. — Голос у неё был спокойный, без жалости, именно такой, какой нужен. — Лена, она потеряла сына. Это страшно. Но она не имеет права делать из тебя виноватую на всю жизнь. И из Ани делать куклу на своей свадьбе тоже не имеет права.
— Деньги же от Серёжи.
— Серёжины деньги или нет, но тех, кто принимает решения на свадьбе, зовут жених и невеста. Это закон, Лена. Не юридический, а человеческий.
— Ты думаешь, мне надо ей сказать?
— Я думаю, что мне надо с ней поговорить.
Елена почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Не облегчение ещё, но что-то похожее на него.
— Мама, не надо скандала.
— А кто тебе сказал, что я умею скандалить? — В голосе Валентины Ивановны мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Я умею разговаривать. Это разные вещи.
—
Через три дня Зинаида Петровна пригласила их на «семейный совет». Это было её выражение, «семейный совет», которое она произносила так, будто речь шла о заседании президиума. В её квартире на Парковой собрались все: сама Зинаида Петровна, Нина Аркадьевна, Клара Семёновна. Нина Аркадьевна была плотная, в вязаной кофте с крупными пуговицами, она кивала каждому слову Зинаиды Петровны. Клара Семёновна сидела прямо, как на уроке, и смотрела на всех одинаково строго.
Елена приехала с Аней. Аня держалась ровно, только чуть сжала губы, когда увидела накрытый стол с пирогами и расставленные чашки. Всё было красиво, как на демонстрацию. Елена подумала, что Зинаида Петровна готовилась.
Валентина Ивановна приехала на полчаса позже. Позвонила в дверь, сняла пальто в прихожей сама, не дожидаясь помощи, и вошла в гостиную. Зинаида Петровна посмотрела на неё с удивлением.
— Валентина Ивановна, я вас не ждала.
— Я знаю, — ответила та просто и села на свободный стул рядом с Аней.
Зинаида Петровна кашлянула и начала. Она говорила долго, с расстановкой, называя конкретные цифры: зал столько-то, меню столько-то, цветы столько-то. Она объясняла, что в «Лазурном береге» кухня проверенная, что она лично была там на юбилее у Нины Аркадьевны три года назад и осталась довольна. Что приглашение близких подруг, это не прихоть, а дань уважения к памяти Серёжи, который этих людей любил и ценил.
Клара Семёновна несколько раз важно кивнула.
Аня слушала, глядя в стол.
Когда Зинаида Петровна закончила, Валентина Ивановна негромко спросила:
— Всё?
— Всё, — ответила Зинаида Петровна, немного опешив от такой простоты.
— Хорошо. Теперь я скажу. — Валентина Ивановна поставила чашку на блюдце, без стука, аккуратно. — Зинаида Петровна, я слышала всё, что вы сказали. Про зал, про меню, про подруг. Я понимаю, что вы потеряли сына и что вам тяжело. По-настоящему понимаю. Но я пришла сюда сказать одну вещь, и она простая. Эта свадьба не ваша.
Нина Аркадьевна перестала кивать.
— Она не ваша и не моя, — продолжала Валентина Ивановна. — Она Ани и Жени. Они выбрали зал. Они выбрали меню. Они составили список тех, кого хотят видеть рядом в этот день. И они имеют на это полное право. Не потому что деньги, а потому что это их жизнь.
Зинаида Петровна выпрямилась.
— Валентина Ивановна, я уважаю ваше мнение, но деньги мои. И они от Серёжи. Это его дочь выходит замуж.
— Аня не его дочь, — сказала Валентина Ивановна.
В комнате стало тихо. Аня подняла глаза.
— Аня, дочь Лены и её первого мужа, — поправила сама себя Валентина Ивановна ровно. — Серёжа растил её как родную, это правда. Он был хорошим отчимом. Но это не значит, что вы можете решать за неё, какой будет её свадьба.
Зинаида Петровна открыла рот, потом закрыла.
— Это жестоко, — сказала она наконец. — Напоминать мне сейчас…
— Нет. Жестоко, это делать из Ани бесплатное приложение к вашим подругам и вашей памяти о сыне. — Валентина Ивановна не повышала голоса. Это было самое сильное в ней: она говорила тихо и попадала каждым словом. — Вы можете помнить Серёжу так, как вы хотите. Но не за их счёт.
Клара Семёновна тихонько поставила свою чашку.
Нина Аркадьевна смотрела на Зинаиду Петровну, как будто ждала подсказки.
Зинаида Петровна молчала. Лицо у неё было напряжённое, скулы обозначились резче.
— Лена, — сказала она, не отводя взгляда от Валентины Ивановны, — ты прислала мать говорить за тебя?
Елена почувствовала, как у неё сжались пальцы под столом. Она смотрела на свекровь, на её прямую спину, на серёжки в ушах, маленькие жемчужные, которые та носила, не снимая, уже много лет. Потом посмотрела на Аню. Аня не смотрела на мать, она смотрела в окно, и в её профиле было что-то такое, что Елена вдруг ясно увидела: дочь устала ждать.
— Нет, — сказала Елена. — Мама приехала сама. А я… я хочу сказать кое-что сама.
Зинаида Петровна развернулась к ней.
— Зинаида Петровна, я знаю, что вам больно. Я знаю, что вы без Серёжи живёте с дырой внутри, которую ничем не заткнуть. Я тоже жила с ним двенадцать лет. Мне тоже больно, по-своему. — Голос у неё был ровный, она сама удивлялась этому. — Но вы взяли его деньги и превратили их в инструмент. Каждый раз, когда я не соглашаюсь с вами, вы говорите «Серёжа бы хотел» или смотрите на меня так, что я снова чувствую себя виноватой в том, что его нет.
Зинаида Петровна не отводила взгляд.
— А ты не виновата? — спросила она. Тихо, почти без интонации, но от этого тише стало ещё ощутимее.
Аня коротко выдохнула.
— Виновата, — сказала Елена. Она не ожидала, что скажет это так просто. — Я виновата, что не настояла на обследовании. Что позволяла ему говорить «всё нормально, я здоров». Что не скандалила, не тащила к врачу силой. Да. Виновата. Я с этим живу каждый день.
Зинаида Петровна, казалось, не ожидала такого ответа. Она чуть откинулась.
— Но, — продолжила Елена, и это «но» вышло у неё твёрже, чем всё предыдущее, — носить эту вину вечно, это мой выбор или нет. И я выбираю не нести её так, чтобы вы могли дёргать за неё, когда вам нужно, чтобы я замолчала. Это не память о Серёже. Это что-то другое.
В комнате было так тихо, что было слышно, как за окном едет машина.
Нина Аркадьевна смотрела в стол.
Клара Семёновна смотрела на Зинаиду Петровну.
Зинаида Петровна смотрела на Елену. Долго. Потом отвела глаза куда-то в сторону, к буфету, где стояла фотография Серёжи в рамке. Молодой, в рубашке в клетку, улыбается.
—
Домой они ехали молча, все трое. Валентина Ивановна сидела на переднем сиденье, Аня сзади. Аня смотрела в окно, на огни вечернего города. Потом сказала:
— Бабуль, ты знала, что она так скажет? Про вину?
— Подозревала, — ответила Валентина Ивановна.
— И ты специально дала маме договорить самой?
— Я не давала. Она сама.
Аня помолчала.
— Мам, — сказала она.
— Что?
— Ты молодец.
Елена не ответила. Она смотрела на дорогу и думала о том, что молодец, это, наверное, не то слово. Она просто произнесла вслух то, что носила в себе два года. И оно не убило её. Это было странно и непривычно, как первый глоток холодной воды после долгой жары: резко, но облегчает.
—
На следующий день она позвонила Зинаиде Петровне.
Звонить не хотелось. Елена сидела с телефоном минут десять, прежде чем нажала вызов. Думала о том, что свекровь может бросить трубку. Может начать плакать. Может сказать что-то такое, после чего всё станет ещё хуже.
Зинаида Петровна взяла трубку после третьего гудка.
— Да.
— Зинаида Петровна, это Лена. Я звоню, чтобы сказать вот что. Мы с Аней и Женей приняли решение. Мы возвращаем деньги. Переведём на вашу карту или привезём наличными, как вам удобнее.
Пауза.
— Это Аня решила? — спросила Зинаида Петровна.
— Это мы все решили вместе.
Снова пауза. Долгая, такая, что Елена почти уже собиралась сказать «вы слышите меня», но Зинаида Петровна заговорила сама:
— Лена, я не хотела… — Она остановилась. — Я просто хотела, чтобы было красиво. Чтобы достойно. Серёжа любил, когда всё красиво.
— Я знаю, — сказала Елена. И это тоже было правдой.
— Вы устроите свадьбу без меня?
— Мы устроим свадьбу так, как хотят Аня и Женя. И мы хотим, чтобы вы были. Если хотите прийти.
Долгое молчание.
— Я подумаю, — сказала Зинаида Петровна.
— Хорошо.
Когда Елена отложила телефон, она обнаружила, что руки у неё не дрожат. Это тоже было странно.
—
Деньги они перевели через два дня. Аня отправила перевод с коротким сообщением: «Зинаида Петровна, спасибо, что хотели помочь. Деньги возвращаем, хотим сделать всё сами». Никаких объяснений, никаких извинений, никаких оправданий. Просто факт.
Зинаида Петровна не ответила ни в тот день, ни через день.
Аня больше не ждала ответа. Она позвонила в «Причал», объяснила ситуацию, попросила вернуть бронь. Им пошли навстречу, предоплата засчиталась. Потом они с Женей поехали на дегустацию во второй раз и снова выбрали судака. Женя при этом сказал, что судак, это рыба-победитель, и Аня засмеялась. Елена сидела рядом и думала, что давно не слышала, как дочь смеётся так, без оглядки.
—
За неделю до свадьбы Зинаида Петровна позвонила сама.
Звонок был утром, Аня была дома одна, Елена уехала на работу.
— Аня, это Зинаида Петровна. — Голос был сухой, без лишнего.
— Здравствуйте, — сказала Аня.
— Я получила деньги. Я хотела сказать… — Короткая пауза. — Ты пригласила меня?
— Да. Мы оставили вам место.
— Хорошо. Я приду.
Аня помолчала секунду.
— Хорошо, — сказала она. — Мы рады.
— Аня, — произнесла Зинаида Петровна, и голос у неё чуть изменился, стал менее ровным, — я хотела, чтобы было достойно. По-настоящему достойно. Для Серёжиной памяти.
— Я понимаю, — ответила Аня. — Но это наша свадьба. Наша с Женей. Мы сделаем её достойной по-своему.
Зинаида Петровна не ответила сразу.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо.
—
В день свадьбы Елена проснулась раньше всех. За окном было серо, и она, по привычке, успела подумать, что, наверное, будет дождь, но к десяти утра небо расчистилось, и над рекой, там, где стоял «Причал», засветило позднее летнее солнце. Не горячее, а такое, мягкое, осеннее, которое светит, но не жжёт.
Аня была красивая. Не потому что платье или причёска, а потому что она была спокойная. Нет, не совсем спокойная: руки у неё немного тряслись, когда Елена помогала ей застегнуть пуговицы сзади. Но в глазах не было той усталости, что жила там последние недели. Были другие вещи: ожидание, радость, что-то ещё, для чего Елена не могла подобрать слово.
Женя стоял у веранды над водой и смотрел на реку. Когда Аня вышла, он обернулся и сразу перестал смотреть куда-либо ещё.
Валентина Ивановна приехала на такси, в синем платье, которое Елена помнила ещё с каких-то давних времён. Она обняла Аню, потом Елену, потом потрепала Женю по плечу и сказала:
— Ну, хорошая пара. Живите.
Зинаида Петровна приехала с Ниной Аркадьевной. Только с ней, без Клары Семёновны. Она была в тёмно-синем костюме, с жемчужными серёжками, с сумочкой, которую держала обеими руками перед собой. Когда она вошла на веранду и увидела реку, гирлянды вдоль перил и столы с белыми скатертями, она остановилась. Постояла так несколько секунд.
Аня подошла к ней первая.
— Зинаида Петровна, здравствуйте. Я рада, что вы пришли.
Зинаида Петровна посмотрела на неё. Потом на реку. Потом снова на Аню.
— Красиво, — сказала она. Без продолжения, просто «красиво».
— Мы старались.
Зинаида Петровна кивнула и прошла к своему месту.
—
За обедом она сидела рядом с Ниной Аркадьевной, тихая, не такая, как обычно. Она ела судака, не говоря ничего о рыбе. Она слушала тосты, один раз даже чуть улыбнулась, когда Женин друг рассказывал историю про то, как Женя три раза приходил свататься и каждый раз уходил без ответа, потому что Аня решила его помучить. Она посмотрела на Аню в этот момент с каким-то сложным выражением, которое Елена не смогла прочитать до конца.
После обеда, когда началась музыка и народ потихоньку выходил танцевать или стоять у перил смотреть на воду, Аня подошла к Зинаиде Петровне.
Елена стояла в стороне и видела этот разговор, но не слышала его. Она видела, как Аня что-то говорит, как Зинаида Петровна сначала смотрит мимо, потом всё-таки смотрит на Аню. Как Аня берёт её руку, коротко, не надолго, просто на секунду накрывает своей ладонью. Как Зинаида Петровна не отнимает руки.
Потом Аня вернулась к Жене, они пошли танцевать. А Зинаида Петровна осталась сидеть, смотреть на воду.
Елена подошла к маме.
— Ты видела? — сказала Валентина Ивановна.
— Видела.
— Молодая умница. Знает, когда протянуть руку.
Елена кивнула. Потом посмотрела на свекровь: та всё сидела, прямая, с жемчужными серёжками, со сцепленными на коленях руками. Нина Аркадьевна что-то говорила ей на ухо, но Зинаида Петровна, кажется, не слушала. Она смотрела на реку и о чём-то думала своём.
Елена не знала, о чём. Может, о Серёже. Может, о том, что она сделала неправильно или правильно. Может, просто о воде.
—
Уже ближе к вечеру, когда гости начали расходиться и музыка стала тише, Аня нашла Зинаиду Петровну у перил веранды. Та стояла одна, Нина Аркадьевна ушла попрощаться с кем-то из гостей.
Аня встала рядом. Помолчала. Потом спросила:
— Вам понравилось?
Зинаида Петровна помолчала немного.
— Рыба была неплоха, — сказала она.
Аня чуть усмехнулась.
— Я рада.
Они обе смотрели на воду. Река была тёмная уже, вечерняя, и огни с берега ложились на неё длинными дрожащими полосами.
— Аня, — сказала Зинаида Петровна. Помолчала. — Я хотела… как лучше. Ты понимаешь?
— Понимаю, — ответила Аня.
— Не вышло.
— Нет. — Аня не стала делать вид, что вышло. — Не вышло.
Зинаида Петровна тихо выдохнула. Маленькая, прямая, в тёмно-синем костюме, она вдруг показалась Ане просто старой женщиной, которой очень одиноко.
— Серёжа вас любил, — сказала Зинаида Петровна. — Тебя и маму твою.
— Я знаю, — сказала Аня.
— Я просто не хотела, чтобы его совсем не было на этом… — Она не договорила.
Аня кивнула.
— Он был. По-своему, — сказала она негромко. — Мы помнили о нём.
Зинаида Петровна не ответила. Только сжала перила руками чуть крепче.
Аня не торопила её. Они стояли рядом, над тёмной водой, в конце длинного дня, который мог быть другим, но стал именно таким, каким он стал.
Наконец Зинаида Петровна сказала:
— Я, наверное, поеду. Устала.
— Конечно, — сказала Аня. — Я вас провожу.
Она проводила её до машины. Нина Аркадьевна уже ждала внутри. Зинаида Петровна взялась за ручку двери, потом обернулась.
— Аня.
— Да?
Зинаида Петровна смотрела на неё. Долго, как будто что-то взвешивала.
— Позвони как-нибудь, — сказала она наконец. — Просто так. Не по делу.
Аня посмотрела на неё.
— Позвоню, — сказала она.
Машина уехала. Аня постояла на улице, пока огни не скрылись за поворотом. Потом вернулась внутрь, к Жене, к музыке, к реке.
Позвонит ли она? Наверное, да. Когда-нибудь. Не скоро, не сразу, но позвонит.
А что будет после этого звонка, этого она пока не знала.
—
Елена нашла маму сидящей на скамейке у края веранды. Та сняла туфли и поставила их рядом, а сама сидела в чулках, смотрела на воду.
— Мам, ты что, ноги стёрла?
— Немного. — Валентина Ивановна подвинулась, освобождая место. — Садись. Посидим.
Елена села. Снизу пахло рекой и немного водорослями. Гирлянды над ними светили ровно, без мигания. Откуда-то издалека доносилась музыка.
— Ну как? — спросила Валентина Ивановна.
— Хорошо, — сказала Елена. Потом подумала и добавила: — По-настоящему хорошо.
— Вот и хорошо.
Они помолчали.
— Мама, — сказала Елена, — ты думаешь, Зинаида Петровна изменится?
Валентина Ивановна посмотрела на воду.
— Нет, — сказала она спокойно. — Такие не меняются. Они могут только чуть-чуть двигаться. Иногда.
— И это достаточно?
— Смотря для чего.
Елена кивнула, хотя не очень понимала, что именно она принимает этим кивком.
— А ты изменишься? — спросила Валентина Ивановна.
Елена немного удивилась вопросу.
— Не знаю.
— Честно, — сказала мама и похлопала её по руке. — Честно, это уже много.
Над рекой прошёл лёгкий ветер, покачал гирлянды. Где-то смеялась Аня, её смех был слышен даже отсюда, и Елена на секунду закрыла глаза, просто чтобы услышать его лучше.
Потом открыла и снова посмотрела на тёмную воду.
— Мам, пойдём ещё чаю выпьем?
— Пойдём, — согласилась Валентина Ивановна, нашарила туфли. — Только не торопи меня, я их надену сама…
