— Ты пересушила индейку. Опять. Я же просил: су-вид, пятьдесят восемь градусов, ровно два часа. Волокна должны распадаться, а это что? Подошва. Желудок встанет, Таня. Я буду всю ночь пить ферменты, а тебе, конечно, плевать на мой рефлюкс.
Виктор брезгливо отодвинул тарелку белого фарфора, словно на ней лежала не диетическая птица, а дохлая крыса. Он сидел во главе стола, прямой, как натянутая струна, в идеально выглаженной домашней рубашке. На запястье мерцали умные часы, фиксирующие каждый удар его драгоценного сердца. Кухня, выдержанная в серо-стальных тонах, больше напоминала операционную, чем место для семейных трапез. Никаких крошек, никаких лишних запахов, только стерильная чистота и гул вытяжки, работающей на минимальных оборотах.
Татьяна медленно опустила вилку. Звук металла о керамику прозвучал сухо и коротко. Она смотрела на мужа, изучая его лицо, на котором застыло выражение вечного недовольства вселенной. За семь лет брака она выучила эту гримасу наизусть: брови чуть сдвинуты, губы поджаты, взгляд расфокусирован, будто он видит не жену, а графики падения мировых рынков.
— Индейка приготовлена идеально, Виктор. Термощуп показал пятьдесят восемь. Проблема не в мясе, а в том, что ты ищешь повод испортить вечер, — Татьяна говорила ровно, без эмоций, словно зачитывала сводку погоды. — Но давай не будем об этом. Нам нужно обсудить смету. Бригада заканчивает черновую отделку в гостевой. Пора решать: мы делаем там кабинет, как ты хочешь, или все-таки детскую, как мы планировали изначально?
Виктор демонстративно схватился за переносицу, массируя её двумя пальцами. Этот жест означал, что его окружают идиоты, и у него вот-вот начнется мигрень от человеческой глупости.
— Опять? Таня, ты издеваешься? Какая детская? Ты новости открывала сегодня? Индекс Доу-Джонса лихорадит, в Юго-Восточной Азии вспышка нового штамма, логистические цепочки рвутся. Мир стоит на пороге рецессии, а ты хочешь, чтобы я сейчас, в этой турбулентности, думал о цвете обоев для гипотетического ребенка?
— Гипотетического? — Татьяна чуть подалась вперед, и жесткость в её взгляде могла бы резать стекло. — Мы женаты семь лет. Нам по тридцать пять. У нас выплачена ипотека за двести квадратов, на счетах лежит подушка безопасности, которой хватит лет на десять безбедной жизни. Мы не в землянке живем.
— Деньги — это бумага! — Виктор повысил голос, но тут же осекся, вспомнив, что крик вреден для сосудов. — Сегодня они есть, завтра инфляция сожрет их, как термиты дерево. Ты мыслишь узко, на уровне домохозяйки. Посмотри глобально: планета перегрета. Ресурсы истощаются. Зачем обрекать нового человека на борьбу за выживание? Сейчас не время. Совершенно не время. Нужно переждать, посмотреть, куда качнется маятник истории.
Татьяна усмехнулась. Это была не добрая улыбка, а холодная гримаса понимания. Она взяла бокал с водой, сделала глоток, не сводя глаз с мужа. Он выглядел таким убедительным в своем страхе перед будущим, таким логичным. Но она видела сквозь эту логику.
— Опять «не время»! Сначала был кризис, потом пандемия, теперь «обстановка в мире нестабильная»? Хватит искать причины! Ты просто эгоист, который боится, что ему достанется меньше внимания и котлет! Я хочу семью, а не служить тебе до старости!
— Я не ищу причины, я проявляю ответственность! — Виктор резко встал из-за стола. Стул скрежетнул ножками по керамограниту. — Ответственность главы семьи. Тебе легко рассуждать, ты живешь за моей спиной. А я каждый день думаю, как сохранить наш уровень жизни. Ребенок — это хаос. Это неопределенность. Это врачи, вирусы, школы, буллинг, наркотики. Я не готов сейчас взвалить на себя еще и этот груз. Мне нужно сосредоточиться на сохранении капитала.
Он прошелся по кухне, нервно поправляя манжеты. Его раздражало, что Татьяна не отступает. Обычно она замолкала после первого же аргумента про «сложную экономическую ситуацию», уходила в себя, и он мог спокойно вернуться к чтению аналитики. Но сегодня в ней что-то изменилось. Она сидела неподвижно, как статуя, и в этой неподвижности чувствовалась угроза.
— Ты не готов взвалить груз? — переспросила она. — А какой груз ты несешь, Витя? Продукты заказываю я. Клининг контролирую я. Счетами занимаюсь я. Твой бизнес работает по инерции уже три года, ты появляешься в офисе раз в неделю, чтобы выпить кофе и наорать на бухгалтера. Ты целыми днями сидишь дома, читаешь медицинские справочники и новости. Ты боишься не за ребенка. Ты боишься, что твой стерильный кокон треснет.
Лицо Виктора пошло красными пятнами. Он ненавидел, когда его тыкали носом в реальность. Ему нравилось быть страдающим атлантом, держащим небо, а не ипохондриком на диване.
— Прекрати. Немедленно прекрати этот разговор, — он тяжело задышал, прижав руку к груди слева. — Ты меня доводишь. У меня пульс зашкаливает. Ты же знаешь, что у меня слабая вегетатика. Ты хочешь, чтобы меня инсульт разбил прямо здесь, на этой кухне? Тебе наследство нужно, да?
— Мне нужен муж, а не пациент, — Татьяна даже не дернулась, чтобы подать ему воды.
— Где тонометр? — Виктор суетливо начал открывать ящики кухонного острова, гремя приборами. — Я точно чувствую, давление подскочило. Сто сорок, не меньше. Вот видишь, до чего ты меня довела своими глупостями? Какой ребенок, Таня? Кто его воспитывать будет, если отец сляжет с гипертоническим кризом? Ты об этом подумала? Нет, ты думаешь только о своих инстинктах.
Он нашел прибор, сел обратно на стул и с видом мученика начал наматывать манжету на руку. Липучка затрещала в тишине слишком громко. Виктор нажал кнопку, аппарат зажужжал, накачивая воздух. Он закрыл глаза, демонстрируя полную отрешенность от мирских проблем. Сейчас цифры на экране были для него важнее, чем судьба их брака. Это был его щит, его убежище. Пока он «болен», с него нельзя ничего требовать. Татьяна смотрела на раздувающуюся манжету и чувствовала, как внутри неё, где-то в солнечном сплетении, начинает закипать ледяная ярость.
Электронный писк тонометра разрезал тишину кухни, словно судейский свисток. Виктор с надеждой уставился на экранчик, ожидая увидеть там критические цифры, которые оправдали бы его бегство от разговора и позволили бы лечь в постель с чувством выполненного долга мученика. Но жидкокристаллический дисплей предательски высветил: сто двадцать на семьдесят восемь. Пульс — шестьдесят пять. Показатели космонавта перед стартом, а не умирающего от гипертонического криза интеллигента.
Виктор недовольно цокнул языком и постучал пальцем по прибору.
— Китайская дешевка. Я же говорил, надо было брать немецкий механический. Он явно занижает. Я чувствую, как у меня стучит в висках, сосуды спазмированы, кровь густая… Мне нужно принять горизонтальное положение.
Он сорвал манжету, швырнул её на стол и, картинно держась за голову, направился в гостиную. Татьяна проводила его взглядом, полным ледяного презрения. В этот момент она не видела перед собой мужчину, которого когда-то полюбила за интеллект и рассудительность. Перед ней удалялась спина капризного ребенка, запертого в теле взрослого, обеспеченного мужчины. Она пошла следом, не собираясь давать ему передышку.
В гостиной Виктор уже оккупировал огромный кожаный диван. Он вытянул ноги, положил под шею ортопедический валик и прикрыл глаза, изображая глубокую медитацию или кому — по выбору зрителя.
— Сто двадцать на восемьдесят, Витя, — произнесла Татьяна, вставая напротив него и скрещивая руки на груди. — Ты здоровее быка. Хватит ломать комедию.
— Ты не понимаешь природы психосоматики, — пробурчал он, не открывая глаз. — Организм мобилизуется перед угрозой, это адреналиновый скачок, он маскирует реальную картину. А потом — откат и коллапс. Ты хочешь моей смерти?
— Я хочу правды, — жестко отрезала она. — Знаешь, я тут проанализировала твою медицинскую карту за последние три года. У тебя удивительная избирательность болезней. Помнишь, когда мы собирались на Байкал? За день до вылета у тебя случилось «обострение гастрита». Билеты сгорели. А когда моя мама хотела приехать на неделю? У тебя началась «жуткая мигрень» на запахи, и ты запретил в доме готовить и пускать посторонних. Когда нужно было ехать к нотариусу оформлять дачу на двоих — у тебя «прихватило спину».
Виктор резко открыл глаза. В них плескалась злость загнанного в угол зверька.
— Ты считаешь, я симулирую? Ты обвиняешь меня во лжи? — его голос задрожал от праведного негодования. — Я — человек с тонкой душевной организацией, Таня! Я остро реагирую на стресс. А ты — источник этого стресса. Ты давишь на меня, ты требуешь невозможного.
— Я требую нормальной жизни! — Татьяна повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Я требую семьи, о которой мы договаривались. Ты превратил нашу квартиру в бункер, а себя — в хрустальную вазу. Но даже ваза иногда приносит пользу, в неё можно цветы поставить. А ты только сосешь энергию.
Виктор сел, отшвырнув валик. Его лицо исказилось. Маска спокойного аналитика слетела, обнажив брезгливость.
— Нормальной жизни? — передразнил он её. — Ты хоть представляешь, что такое твоя «нормальная жизнь» с ребенком? Это конец всему. Это конец моему здоровью, которое ты так презираешь. Младенец — это бактериологическая бомба. Это постоянные инфекции из сада, это сопли, это ротавирусы, которые выкосят нас обоих. Ты хочешь, чтобы я загнулся от какой-нибудь детской заразы в свои тридцать пять?
Он вскочил с дивана и начал мерить шагами комнату, размахивая руками. Теперь он был в своей стихии — он запугивал, рисовал картины апокалипсиса, в которые сам искренне верил.
— А сон? — продолжал он нагнетать. — Хроническая депривация сна снижает иммунитет на сорок процентов! Это доказанный факт. Крик, постоянный, ультразвуковой вой днем и ночью. Это же прямой путь к неврозу и депрессии. Я работаю головой, Таня! Мне нужна тишина, мне нужна концентрация. А ты хочешь притащить в дом существо, которое будет гадить, орать и требовать внимания двадцать четыре часа в сутки. Ты готова превратить наш уютный, чистый, налаженный быт в филиал инфекционного отделения?
Татьяна слушала этот поток сознания и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь — любви уже давно не было, она растворилась в запахе корвалола и антисептиков. Умирало уважение. Она видела перед собой не мужчину, который боится ответственности, а эгоиста, который возвел свой комфорт в абсолют. Для него ребенок был не продолжением рода, не плодом любви, а досадной помехой, вроде шумных соседей или плохой погоды.
— Ты говоришь о ребенке как о таракане, — тихо сказала она. В её голосе звучало не столько возмущение, сколько брезгливое удивление. — Как о грязи, которую ты боишься занести на подошве.
— Я говорю о реальности! — рявкнул Виктор, останавливаясь перед ней. — Я не витаю в облаках, как ты. Я знаю, чем это заканчивается. Женщины дуреют от гормонов, перестают следить за собой, дом превращается в свинарник. А мужчине остается только пахать, чтобы обеспечить всё это безумие, и подыхать от инфаркта в сорок лет, потому что ему даже прилечь негде. Нет, дорогая. Я себя не на помойке нашел. Я слишком ценю свою жизнь, чтобы спустить её в унитаз памперсов и бессонных ночей.
— Твою жизнь? — переспросила Татьяна, глядя ему прямо в глаза. — А где в этом уравнении моя жизнь, Витя? Или я просто персонал, который обеспечивает функционирование твоего драгоценного организма?
Виктор на секунду замялся, но тут же нашел, как ему казалось, убийственный аргумент:
— Твоя жизнь — быть рядом с сильным, умным мужчиной, который оберегает тебя от ошибок. Я спасаю тебя от кабалы, дурочка. Ты мне еще спасибо скажешь, когда посмотришь на своих подруг с их выводками и ипотеками. Мы свободны. Мы богаты. Зачем тебе это ярмо?
Он попытался улыбнуться — снисходительно, по-отечески, но улыбка вышла кривой и хищной. Татьяна молчала. Она поняла, что спорить о «счастье материнства» с этим человеком бесполезно. Он был глух. Но теперь она знала, куда бить, чтобы разрушить эту стену самодовольства.
В комнате повисла тяжелая, душная пауза, какая бывает в закрытых помещениях, где слишком долго не открывали окна. Слова Виктора о «свободе» еще висели в воздухе, но звучали они фальшиво, как рекламный слоган просроченного продукта. Татьяна сделала шаг к мужу. Она двигалась плавно, но в каждом её движении читалась угроза. Это была походка хищника, который наконец-то загнал жертву и больше не собирается играть в прятки.
— Свободны? — переспросила она, обводя рукой их идеально обставленную, похожую на музей гостиную. — Витя, мы не свободны. Мы — сторожа твоего комфорта. Мы охраняем твой покой, твое пищеварение, твой режим сна. Ты называешь это жизнью? Это существование в вакуумной упаковке.
Виктор фыркнул, скрестив руки на груди. Его лицо вновь приобрело выражение высокомерного снисходительства, хотя в уголках глаз затаилась тревога. Он не привык, чтобы Татьяна говорила с ним в таком тоне. Обычно его «железная логика» давила её аргументы в зародыше, но сейчас механизм дал сбой.
— Ты утрируешь, — процедил он сквозь зубы. — Я создаю базу. Фундамент. Чтобы ты могла ни в чем не нуждаться.
— У нас есть база, Витя! — резко оборвала его Татьяна. — Хватит врать про бедность и кризис. У нас на счетах лежит сумма, на которую можно вырастить троих детей и дать им образование в Оксфорде. У нас две квартиры, загородный дом, акции. Мы не голодаем. Но каждый раз, когда я покупаю что-то не по списку, ты требуешь отчет. Ты экономишь не потому, что денег нет. Ты экономишь, потому что боишься, что на тебя любимого останется чуть меньше.
Лицо Виктора пошло красными пятнами. Упоминание денег всегда действовало на него как красная тряпка. Он считал себя великим стратегом, а жена сейчас выставляла его мелочным скупцом.
— Это рациональное потребление! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Ты транжира, Таня! Ребенок — это бездонная бочка. Ты знаешь, сколько стоят памперсы? А коляски? А врачи? Это миллионы, выброшенные на ветер, на биологическую функцию! Я не собираюсь понижать свой уровень жизни ради того, чтобы ты поиграла в куклы.
— Вот мы и добрались до сути, — тихо произнесла Татьяна, и её спокойствие пугало больше, чем его крик. — Дело не в мировой экономике. И не в твоем здоровье. Дело в том, что ты жадный. Патологически жадный до всего: до денег, до тишины, до моего времени.
Она подошла к нему вплотную. Виктор невольно отшатнулся, упершись спиной в книжный шкаф.
— Ты помнишь прошлый вторник? — спросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Я пожарила котлеты. Из мраморной говядины, как ты любишь. Их было пять штук. Ты съел три. А потом ходил вокруг сковородки и ныл, что тебе мало белка, что у тебя тренировка была тяжелая, хотя ты просто лежал на коврике и дышал. И ты доел четвертую. А когда я потянулась за последней, ты посмотрел на меня так, будто я у тебя кусок печени вырезаю.
— К чему этот бред про еду? — Виктор попытался рассмеяться, но вышло жалко. — Ты попрекаешь меня куском мяса? Это низко, Таня.
— Это не про мясо, Виктор. Это про тебя. Ты испугался, что тебе не достанется. Ты всегда боишься, что тебе не достанется лучшего куска. Лучшего места в самолете. Самой мягкой подушки. Моего внимания.
Виктор замер. Его глаза расширились, в них плескалась уже не злость, а паника разоблачения. Татьяна попала в точку, в самый центр его черной дыры, которую он называл душой.
— Ребенок, — продолжила она безжалостно, — это конкурент. Самый страшный конкурент для такого махрового эгоиста, как ты. Ему нужно отдавать. Отдавать время, силы, деньги, любовь. А у тебя нет функции «отдавать». Ты работаешь только на вход. Ты как пылесос, Витя. Ты сосешь из меня заботу, энергию, молодость. И ты в ужасе от мысли, что в доме появится кто-то, кто будет важнее тебя. Кто-то, кому я отдам лучший кусок, а не тебе.
— Замолчи! — заорал Виктор, и вены на его шее вздулись толстыми жгутами. — Да! Да, черт возьми! Я не хочу делить тебя с кем-то еще! Я женился на тебе, чтобы ты была моей женой, а не прислугой для вечно орущего спиногрыза! Почему я должен терпеть в своем доме третьего лишнего? Почему я должен жертвовать своим сном, своим комфортом ради существа, которое даже спасибо не скажет?
Он оттолкнулся от шкафа и начал метаться по комнате, размахивая руками, словно отгоняя невидимых мух.
— Я хочу приходить домой и видеть улыбающуюся женщину, а не загнанную лошадь с мешками под глазами! Я хочу, чтобы в выходные мы спали до обеда, а не бежали в поликлинику! Я хочу жить для себя! Я заслужил это! И я не позволю какому-то мелкому паразиту разрушить мой мир! Да, я не хочу детей! Никогда не хотел! Это ярмо, это тюрьма!
Слова вылетали из него грязным потоком, обнажая все то, что он скрывал за маской интеллигентного скептика. Все эти годы он врал про нестабильность, про болезни, про карьеру. Он просто хотел быть единственным ребенком в семье — капризным, требовательным, избалованным сорокалетним мальчиком.
Татьяна смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме брезгливости. Словно она случайно перевернула красивый камень и увидела под ним скопище склизких червей. Иллюзии рассыпались в прах. Перед ней стоял не муж, не партнер, а паразит, который удачно мимикрировал под человека.
— Опять не время… — прошептала она, вспоминая все его отговорки. — Сначала был кризис, потом пандемия, теперь обстановка в мире нестабильная… Хватит искать причины.
Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, вытесняя затхлый запах его страхов.
— Ты просто эгоист, который боится, что ему достанется меньше внимания и котлет, — громко и четко произнесла Татьяна, бросая эти слова ему в лицо, как перчатку. — Я хочу семью, Витя. Я хочу живой дом, где есть смех, где есть проблемы, где есть жизнь. А не служить тебе до старости, меняя твои грелки и выслушивая нытье про давление. Ты просто пустышка.
Виктор застыл посреди комнаты с открытым ртом. Он ожидал слез, истерики, мольбы — всего того, чем обычно заканчивались их ссоры. Но он не ожидал этого холодного, медицинского диагноза. Он понял, что перегнул палку, что проговорился, но его эго не позволяло ему отступить.
— Ах так? — прошипел он, сужая глаза. — Значит, я эгоист? А ты кто? Инкубатор? Ты думаешь, ты кому-то нужна со своим тикающим биологическим часиками? Без меня ты — ничто. Ты привыкла к хорошей жизни, дорогая. Посмотрим, как ты запоешь, когда окажешься в реальном мире, без моих денег и моей защиты.
Но Татьяна уже не слушала. Она смотрела сквозь него, на дверь, ведущую в коридор. Решение, которое зрело в ней годами, наконец-то оформилось в твердую, как сталь, уверенность.
Виктор ожидал взрыва. Он приготовился к крикам, к тому, что Татьяна начнет швырять в него подушками или, на худой конец, разрыдается, упав на колени. Это был бы понятный, привычный сценарий, в котором он, великодушный и мудрый, мог бы её простить, объяснить её истерику «гормональным сбоем» и позволить остаться. Но Татьяна молчала. Она прошла мимо него с таким равнодушием, будто он был предметом мебели — громоздким, неудобным шкафом, который давно пора выбросить на свалку.
Она вошла в спальню и достала с антресоли чемодан. Звук открываемой молнии прозвучал в тишине квартиры громче выстрела.
Виктор поспешил за ней, чувствуя, как холодный липкий страх начинает ползти по спине. Не тот придуманный страх перед мифическими болезнями, а настоящий ужас потери контроля.
— Что это за демонстрация? — его голос дрогнул, потеряв бархатные нотки уверенности. — Ты решила пугать меня уходом? Таня, это смешно. Куда ты пойдешь? К маме в ее «двушку» с коврами на стенах? После нашего элитного комплекса?
Татьяна не ответила. Она методично укладывала вещи: белье, джинсы, несколько свитеров. Её движения были точными и экономными, без лишней суеты. Она не забирала всё. Она брала только то, что позволяло ей выжить в первое время.
— Ты слышишь меня?! — Виктор схватил её за локоть. — Я не дам тебе ни копейки! Слышишь? Если ты сейчас переступишь этот порог, ты останешься ни с чем. Я заблокирую карты. Я найму лучших адвокатов. Ты будешь грызть локти, Татьяна!
Она медленно высвободила руку. В её глазах не было страха, только бездонная, ледяная усталость.
— Оставь всё себе, Витя, — тихо сказала она, и от этого спокойного тона Виктору стало по-настоящему жутко. — Оставь себе деньги, квартиру, машину. И свои драгоценные котлеты тоже оставь. Ешь их хоть по десять штук за раз. Подавись ими.
— Ты блефуешь, — прошептал он, отступая на шаг. — Ты не сможешь без меня. Ты привыкла к комфорту. Кто будет о тебе заботиться?
— Заботиться? — Татьяна горько усмехнулась, застегивая чемодан. — Витя, я пять лет работала сиделкой у здорового мужика. Я обслуживала твои фобии, я охраняла твой сон, я готовила тебе диетическое, я слушала твои бредни. Я не жила, я была функцией в твоем умном доме. Знаешь, что самое страшное? Я ведь почти поверила, что это и есть любовь. Что любовь — это когда ты растворяешься в другом человеке. А оказалось, что любовь — это когда тебя не сжирают заживо.
Она покатила чемодан в прихожую. Колесики гулко стучали по дорогому ламинату, отсчитывая последние секунды их брака. Виктор семенил следом, путаясь в полах своего шелкового халата. Он выглядел жалким. Вся его напускная вальяжность испарилась, остался только перепуганный маленький человек, у которого отбирают любимую игрушку.
— А как же я? — вырвалось у него, и в этом вопросе была вся суть его натуры. — У меня же давление! После такого стресса у меня может случиться криз! Если я упаду здесь, меня никто даже не найдет! Ты хочешь стать убийцей?
Татьяна уже надевала пальто. Она посмотрела на него в зеркало прихожей, поправляя шарф. В отражении она увидела красивую, еще молодую женщину, у которой наконец-то появился блеск в глазах. Блеск свободы.
— У тебя есть тонометр, Витя. И скорая помощь в быстром наборе, — ответила она, берясь за ручку двери. — И, кстати, твое давление в норме. Ты здоровее космонавта. Твоя единственная болезнь — это отсутствие души. Но от этого таблеток не придумали.
— Не уходи! — крикнул он, пытаясь перегородить ей путь, но как-то вяло, неубедительно. — Таня, давай обсудим! Хорошо, я согласен на кошку! Или собаку! Маленькую, гипоаллергенную!
— Прощай, — коротко бросила она.
Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком. Щелкнул замок.
Виктор остался стоять в пустой прихожей. Тишина, о которой он так мечтал, которую он оберегал годами, навалилась на него тяжелым одеялом. Но теперь эта тишина не успокаивала. Она звенела в ушах. Она давила на перепонки.
Он постоял минуту, прислушиваясь к звукам на лестничной клетке. Может, она сейчас вернется? Может, она просто хотела напугать его, а сейчас стоит там, плачет и ждет, когда он откроет?
Он подошел к двери и прильнул к глазку. Пусто. Лифт уже уехал вниз.
— Ну и катись, — пробормотал Виктор, шаркая тапками обратно в кухню. — Дура. Истеричка. Потом сама приползешь, будешь в ногах валяться, но я так просто не прощу. Я условия поставлю.
Он вошел в свою идеальную кухню. Там пахло дорогим кофе и чистотой. На столе все так же лежал тонометр. Виктор автоматически сел, надел манжету и нажал кнопку. Прибор зажужжал, накачивая воздух.
Сто двадцать пять на восемьдесят. Легкий стресс, не более. Организм работал как часы.
Виктор посмотрел на плиту. Там, в сковородке, лежали оставшиеся две котлеты. Сочные, из мраморной говядины. Теперь ему не нужно ни с кем делиться. Никто не посмотрит с укоризной, никто не скажет, что он ест слишком много. Он победил. Он отстоял свою территорию, свой комфорт, свою еду.
Он положил котлету на тарелку, отрезал кусок и отправил в рот. Мясо было великолепным, тающим на языке. Но почему-то, когда он попытался проглотить, кусок встал поперек горла. Виктор жевал, глядя в темное окно, где отражалась его собственная одинокая фигура в пустой кухне.
Внезапно он осознал, что тишина в квартире стала абсолютной. Мертвой. Никто не гремел посудой, никто не вздыхал в соседней комнате, никто не ходил на цыпочках, оберегая его покой. Теперь его покой был вечным и нерушимым, как в склепе.
— Ничего, — громко сказал он пустоте, и его голос эхом отразился от кафеля. — Зато никто не орет. Зато я поживу для себя.
Он потянулся за второй котлетой, но рука замерла. Аппетит пропал. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась сосущая, холодная пустота, которую нельзя было заполнить ни едой, ни деньгами, ни показателями идеального здоровья.
Виктор оттолкнул тарелку. Он положил голову на руки и впервые за много лет прислушался к себе по-настоящему. Сердце билось ровно и сильно, перегоняя кровь по здоровым сосудам. Но зачем оно билось — он больше не знал. В этой идеальной стерильной жизни, которую он так яростно защищал от «грязи» и «шума», не осталось ничего, кроме него самого. И это оказалось самым страшным наказанием…
