— Мам, ну хватит уже! Я же тебя не просила! — Катя резко отставила чашку, и чай плеснул на клеёнку.
Валентина Ивановна замерла у плиты, половник в руке. Внутри что-то сжалось, как всегда, когда дочь повышала голос.
— Я просто хотела помочь, Катенька. Ты же устала, работала вчера допоздна. Я вижу, что тебе тяжело…
— Ты всегда видишь, что мне тяжело! — дочь встала, стул скрипнул. — Я сама разберусь с Мишей, сама решу, что ему надеть, и сама знаю, когда ему давать лекарство. Он просто покашлял пару раз, это не пневмония!
— Но у него же сопли. Я слышала, как он сморкался утром. И ты ему куртку лёгкую надела, на улице холодно…
— Мама! — Катя схватила висок ладонью. — Господи, ну почему ты не можешь просто… просто не лезть? Хоть раз!
Валентина Ивановна опустила половник обратно в кастрюлю. Борщ булькнул, и капли брызнули на плиту. Она медленно вытерла руки о фартук, который принесла с собой из дома, потому что у Кати всегда все не так: полотенца не там лежат, прихватки старые.
— Я… я не понимаю, — голос её дрогнул. — Что я такого сделала? Я же только хочу, чтобы тебе было легче.
— Мне было бы легче, если бы ты приходила просто так, посидеть, попить чай, а не проверять, как я живу! — Катя провела рукой по лицу. Под глазами темные круги, Валентина Ивановна это заметила ещё когда пришла, час назад. — Мне тридцать четыре года. У меня своя семья. Я уже не маленькая девочка.
— Для меня ты всегда… — начала Валентина Ивановна, но дочь перебила:
— Вот именно! Для тебя я всегда маленькая, беспомощная, которая без тебя не справится. А я справляюсь, мам! Справлялась бы ещё лучше, если бы ты не названивала по десять раз на день и не приезжала с утра пораньше проверить, всё ли у меня в порядке.
— Я звоню, потому что волнуюсь…
— Ты звонишь, потому что не можешь жить своей жизнью! — Катя выпалила это быстро, зло, и сразу закрыла рот ладонью, словно испугалась собственных слов.
Повисла тишина. Из комнаты доносился мультик, Миша смеялся над чем-то. Обычный детский смех, беззаботный. А здесь, на кухне, всё сжималось и темнело.
Валентина Ивановна сняла фартук. Пальцы дрожали, завязки не поддавались. Она скомкала его и положила на стул.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я поняла. Я просто хотела, чтобы тебе было хорошо. Всю жизнь я только этого и хотела. Но раз я мешаю…
— Мам, не надо так, — Катя шагнула к ней, но Валентина Ивановна подняла руку, останавливая.
— Нет-нет, всё в порядке. Я понимаю. Ты устала. Я пойду.
Она взяла сумку, нащупала в кармане платок. Глаза уже щипало, но она не заплачет здесь, при Кате. Не даст ей повода думать, что манипулирует. Хотя разве это манипуляция, когда и правда больно?
— Мам…
— Передай Мише, что бабушка его целует, — Валентина Ивановна прошла мимо дочери, не глядя на неё. — И Андрею привет.
Она вышла в коридор, натянула пальто. Руки всё ещё тряслись. В зеркале мелькнуло её отражение: красные пятна на щеках, губы поджаты. Старуха. Вот кого она увидела. Ненужную старуху, от которой дочь хочет избавиться.
— Мама, подожди, давай поговорим нормально…
Но Валентина Ивановна уже открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, и она прислонилась к стене, зажав рот рукой. Всхлип вырвался помимо воли, один, короткий. Потом она выпрямилась, вытерла глаза и пошла вниз по ступенькам.
Всю дорогу до дома она не плакала. Сидела в автобусе, смотрела в окно на серые дома, на людей, спешащих по своим делам. У каждого своя жизнь. У всех свои дети, которые, наверное, тоже не ценят. Или ценят? Может, она что-то делает не так?
Нет, она всё делает правильно. Она всегда всё делала правильно. Когда Петя умер, Кате было всего десять. Валентина Ивановна могла бы устроить личную жизнь, к ней приходил Володя из соседнего подъезда, хороший мужик, непьющий, с руками. Но она отказала. Ради Кати. Чтобы ребёнку не пришлось привыкать к чужому дяде. Чтобы не обделить её вниманием.
Работала на фабрике, получала копейки, но на Катю не жалела ничего. Английский платный, музыкалка, новые джинсы к первому сентября. Сама донашивала старое, в отпуск не ездила. Зачем? Лучше Катеньке.
И вот теперь: «Не лезь».
Квартира встретила тишиной. Валентина Ивановна скинула туфли, прошла на кухню, поставила чайник. Села за стол и только тогда позволила себе опустить голову на руки. Слёзы хлынули сами, горячие, обидные.
Неблагодарность. Вот что это.
Она отдала дочери всю себя, без остатка, а та швыряет ей в лицо: «Живи своей жизнью». Какой жизнью? Что у неё есть, кроме Кати и Миши? Подруги? Да, Таня иногда зовёт куда-то, но это всё ерунда, развлечения. Несерьёзно это всё. Настоящее, важное — это семья. Это дочь, внук. Это когда ты нужна.
А теперь она, выходит, не нужна.
Чайник закипел, щёлкнул. Валентина Ивановна встала, налила кипяток в чашку, бросила пакетик. Села обратно, обхватив чашку руками. Тепло растекалось по ладоням, но внутри оставалось холодно.
Телефон пискнул. Она вздрогнула, схватила его. Катя? Нет, Таня.
«Валь, привет! Не передумала насчёт театра в субботу? Билеты уже купила, комедия, говорят, смешная. Давай съездим, а?»
Валентина Ивановна уставилась на экран. Театр. Когда последний раз она была в театре? Лет двадцать назад, наверное. С Петей ещё ходили. Потом всё некогда было. То Катя заболела, то уроки надо было проверить, то ещё что.
Она начала печатать: «Таня, спасибо, но не могу. У Кати сейчас…»
Остановилась. Стёрла. У Кати что? У Кати всё нормально. У Кати своя жизнь, в которую Валентина Ивановна «лезет».
Она отложила телефон, не ответив.
Встала, прошла в комнату. Открыла шкаф, достала с верхней полки коробку с фотографиями. Села на диван, высыпала их рядом с собой.
Вот Катя маленькая, в первом классе, с букетом. Серьёзная такая, косички торчат в стороны. Валентина Ивановна сама заплетала каждое утро, с лентами. Вот выпускной, Катя в белом платье, Валентина Ивановна рядом, обнимает её за плечи. Обе улыбаются.
Вот Катя с Андреем на свадьбе. Валентина Ивановна помнила этот день. Она так волновалась, что дочь уходит к чужим людям. Но Андрей показался ей хорошим парнем. Правда, он всегда держался немного отстранённо. Вежливо, но без особого тепла. Она думала, это он стесняется. Теперь понимала: просто не хотел сближаться.
Вот Миша, совсем крошка, в роддоме. Валентина Ивановна ездила каждый день, таскала передачи, помогала Кате. Та ещё слабая была, не могла сама. Как же она обходилась бы без неё?
Или обошлась бы?
Этот вопрос вдруг впился занозой. А правда, обошлась бы?
Валентина Ивановна сгребла фотографии обратно в коробку, захлопнула крышку. Встала, подошла к окну. За окном вечерело. Фонари уже зажглись, люди шли домой с работы. У каждого своя жизнь.
Телефон зазвонил. Она бросилась к нему. Катя! Нет, опять Таня.
— Але, Валь? Ты чего молчишь? Я тебе написала.
— Видела, — Валентина Ивановна прокашлялась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Таня, я… не знаю насчёт театра.
— Да ладно тебе, — Танин голос был бодрым, лёгким. — Один раз живём! Сходим, посмеёмся. Сколько можно сидеть дома? Я вот сегодня из бассейна, так хорошо! Плавала, потом в сауне посидела. Душа радуется.
— У тебя дети взрослые, внуки…
— Ну и что? У меня своя жизнь тоже есть. Дочка приезжает, когда хочет, я к ней, когда зовёт. А так я живу для себя. Чего мне дома киснуть?
— Это эгоизм, — Валентина Ивановна сказала тихо, но твёрдо. — Когда у дочери дети маленькие, когда ей тяжело, а ты в театры ходишь.
— Валя, — Таня вздохнула. — У твоей Кати ребёнку семь лет. Она взрослая баба, работает, муж есть. Какое тяжело? Ты что, думаешь, она без тебя не справится?
— Справится, — Валентина Ивановна чуть не выплюнула это слово. — Она мне сегодня так и сказала: «Не лезь, мам, справлюсь».
— Ну вот видишь! — Таня обрадовалась. — Значит, ты свободна. Пошли в театр, а?
— Не могу я, Танечка, — Валентина Ивановна почувствовала, что опять навернулись слёзы. — Как-то… неправильно это. У меня дочь на меня злится, а я в театр пойду? Нет, я лучше дома посижу, подумаю.
— Ну как хочешь, — Таня не стала настаивать. — Если что, звони. Билет твой у меня, вдруг передумаешь.
Положили трубки. Валентина Ивановна села обратно на диван. В голове толкались мысли, одна мрачнее другой. Катя больше не позвонит. Обиделась. Или, хуже, не обиделась, просто решила дистанцироваться. Вот так и будут теперь жить: редкие звонки по праздникам, формальные встречи.
А что, если она заболеет? Кто ей стакан воды подаст?
Она тряхнула головой, прогоняя мысли. Нельзя так. Она не какая-то несчастная старуха. Она вполне ещё крепкая женщина, пятьдесят восемь лет, это не возраст. Просто… одиноко.
Одиноко, когда ты всю себя отдала, а тебе говорят: «Не надо».
День прошёл. Потом ещё один. Катя не звонила. Валентина Ивановна тоже не звонила. Она не хотела навязываться. Пусть дочь одумается, поймёт, что была не права. Тогда и помирятся.
Но на третий день она не выдержала. Оделась, поехала к школе. Миша как раз заканчивал уроки. Она постояла за углом, дождалась, когда дети повалили из дверей. Вот он, её мальчик, в синей куртке. Бежит с приятелем, смеётся. Здоровый, весёлый. Никакой пневмонии, конечно. Катя права.
Но вдруг он опять простудится? Сопли перейдут в бронхит. Мало ли. Дети сейчас слабые, болеют часто.
— Валентина Ивановна?
Она вздрогнула, обернулась. Андрей. Стоял рядом, сумку на плече, смотрел серьёзно.
— Андрей, здравствуй, — она улыбнулась натянуто. — Я вот… проходила мимо, решила Мишу встретить…
— Проходили мимо, — он повторил ровно. — Валентина Ивановна, давайте поговорим?
У неё ёкнуло внутри. Неужели Катя ему всё рассказала? Конечно, рассказала. Жена мужу жалуется. Ещё и приукрасила, наверное.
— Давай, — она кивнула. — Только недолго, мне ещё домой ехать.
— Пять минут, — он кивнул в сторону сквера через дорогу. — Там скамейка есть.
Сели. Миша уже скрылся в толпе детей, ушёл с группой продлёнки. Андрей молчал, подбирал слова. Валентина Ивановна ждала, стиснув сумку на коленях.
— Катя плачет, — сказал он наконец. — Каждый вечер. Приходит с работы, ложится на кровать и плачет. Думает, что я не слышу.
— Почему она плачет? — Валентина Ивановна почувствовала, как горло сжалось. — Из-за меня?
— Из-за того, что не может с вами справиться, — он посмотрел на неё прямо. — Валентина Ивановна, я понимаю, вы хотите помогать. Но то, что вы делаете, это не помощь. Это контроль.
— Я не контролирую, — она возмутилась. — Я просто забочусь!
— Вы звоните по десять раз на день. Спрашиваете, что Катя ест, что Миша одел, как она себя чувствует. Вы приходите без предупреждения и начинаете переделывать всё по-своему. Катя боится сделать шаг, потому что знает: вы сейчас позвоните и скажете, что она всё делает не так. — Он говорил спокойно, но каждое слово било, как камень. — Она чувствует себя плохой матерью. Плохой женой. Плохой дочерью. Потому что не может вам угодить.
— Я никогда не говорила, что она плохая! — Валентина Ивановна задыхалась от обиды. — Я всегда её поддерживала!
— Вы говорите ей, что она неправильно одевает ребёнка. Что неправильно его кормит. Что неправильно убирает квартиру. Что у неё неправильный муж, который не помогает. — Андрей вздохнул. — Я помогаю, Валентина Ивановна. Я и готовлю, и убираю, и с Мишей занимаюсь. Но вы этого не видите. Вы видите только то, что хотите видеть: что Катя одна тянет всё, а я бездельник.
— Я так не думаю…
— Вы так говорите. При Мише. При мне. — Он помолчал, потом добавил тише: — Катя сказала, что если так пойдёт дальше, она не выдержит. Она готова уехать. Куда угодно. Только чтобы не быть под вашим постоянным контролем.
Валентина Ивановна молчала. Внутри всё кипело: возмущение, обида, страх. Уехать? Катя хочет уехать от неё?
— Я только хочу, чтобы ей было хорошо, — прошептала она. — Я всю жизнь для неё.
— Для неё, — Андрей повторил. — Или вместо неё?
Она вскинулась:
— Что ты имеешь в виду?
— Вы живёте Катиной жизнью. Её проблемами, её заботами. А своей у вас нет. — Он встал. — Валентина Ивановна, я не хочу вас обидеть. Но вы должны понять: Катя взрослая. У неё своя семья. Ей не нужна мама, которая будет решать за неё всё. Ей нужна мама, которая просто любит и принимает. Без условий. Без «я лучше знаю».
Он ушёл, оставив её на скамейке. Валентина Ивановна сидела, глядя в пустоту. Вокруг шумели дети, смеялись матери, забирающие их из школы. Обычный день. А у неё всё рушилось.
Домой вернулась уже затемно. Села на кухне, не зажигая свет. Просто сидела и думала. Думала о том, что Андрей сказал. Что Катя плачет. Что хочет уехать.
Разве это её вина? Она же только хотела помочь. Всегда хотела помочь.
Но если помощь причиняет боль, это ещё помощь?
Ей вспомнилась подруга, с которой она когда-то работала на фабрике. Лидка. У той дочка тоже была, примерно ровесница Кати. Лидка всё носилась с ней как с писаной торбой: то на курсы водила, то проверяла домашние задания до одиннадцатого класса, то решала за неё, в какой институт поступать. А потом дочка выскочила замуж за первого встречного и уехала в другой город. И не звонит почти. Лидка плакала на обеде в столовой: «Я ж для неё всё, а она меня бросила».
Тогда Валентина Ивановна думала: «Неблагодарная девка». А теперь думала: «А может, просто сбежала?»
От любви тоже можно сбежать. Если эта любовь душит.
Она зажгла свет, достала телефон. Написала Кате:
«Катенька, давай поговорим. Приезжай, когда сможешь».
Отправила. Посмотрела на экран. Сообщение прочитано. Катя печатает. Потом перестала. Потом опять начала.
«Приду в субботу».
Суббота наступила через три дня. Три дня Валентина Ивановна жила как на иголках. Убирала квартиру, хотя та и так была чистая. Готовила пирог, Катин любимый, с яблоками. Потом подумала и выбросила его, испекла новый, попроще. Чтобы не выглядело как заискивание.
Катя пришла ровно в два. Валентина Ивановна открыла дверь, увидела дочь: бледная, худая, глаза красные. Обняла её, но Катя напряглась в объятиях, не ответила.
Прошли на кухню. Села Катя, села Валентина Ивановна. Между ними чайник, чашки, пирог.
— Чай? — спросила Валентина Ивановна.
— Не надо, — Катя покачала головой. — Мам, я долго не смогу. Андрей с Мишей на площадке, я сказала, что на полчаса.
— Хорошо, — Валентина Ивановна сцепила пальцы на коленях под столом. — Я хотела извиниться.
Катя моргнула, удивлённо.
— Я не хотела тебя обидеть, — продолжила Валентина Ивановна. — Я правда просто хотела помочь. Но, видимо, переборщила.
— Мам, — Катя вздохнула, — дело не в том, что ты переборщила. Дело в том, что ты не можешь остановиться. Вообще.
— Я постараюсь, — быстро сказала Валентина Ивановна. — Я буду меньше звонить…
— Мам, ты не понимаешь, — Катя перебила. — Я не хочу, чтобы ты просто меньше звонила. Я хочу, чтобы ты перестала контролировать каждый мой шаг. Чтобы ты не приезжала без предупреждения. Чтобы ты не говорила мне, что я делаю не так. Чтобы ты не лезла в мой брак.
— Я не лезла…
— Лезла! — Катя стукнула рукой по столу, чашки звякнули. — Ты каждый раз, когда приезжаешь, говоришь Андрею, что он неправильно что-то делает. Что он должен больше помогать. Что он должен больше зарабатывать. Он терпит, мам, потому что любит меня. Но однажды он не выдержит. И я его пойму.
— Я просто хотела, чтобы тебе было легче, — голос Валентины Ивановны дрогнул. — Чтобы ты не тянула всё одна…
— Я не тяну всё одна! — Катя закрыла лицо руками. — Я справляюсь, мам. Справлялась бы вообще отлично, если бы не твои постоянные звонки и проверки. Я каждый день просыпаюсь и думаю: сейчас мама позвонит и спросит, что я варю на обед. Или приедет и скажет, что у меня грязно. Или что я Мишу неправильно одела. Я боюсь сделать шаг, потому что знаю: ты всё равно скажешь, что я не так.
— Я никогда не говорила…
— Говорила, мам! Постоянно! — Катя подняла голову, глаза мокрые. — «Катя, ты неправильно держишь нож, порежешься». «Катя, ты не так стираешь, вещи испортятся». «Катя, зачем ты Мише эту куртку купила, она же тонкая». «Катя, почему ты Андрею разрешаешь с тобой так разговаривать». Всё, мам. Всё я делаю неправильно. Всё.
Валентина Ивановна молчала. Слова дочери сыпались как камни, и каждый бил в грудь.
— Я не хотела, — выдавила она. — Я просто… я боюсь за тебя.
— Почему? — Катя наклонилась вперёд. — Почему ты за меня боишься? Я взрослая женщина. У меня семья, работа. Я не алкоголичка, не наркоманка, не сумасшедшая. Я просто живу. Что в этом страшного?
— Ты можешь ошибиться, — Валентина Ивановна почувствовала, что сейчас заплачет. — Можешь сделать что-то не так. И тебе будет больно.
— И что? — Катя развела руками. — Пусть мне будет больно. Это моя жизнь, мои ошибки. Я должна иметь право на них.
— Но я же твоя мать, — Валентина Ивановна прошептала. — Я должна защищать тебя…
— От чего, мам? — Катя встала, прошлась по кухне. — От жизни? Ты не можешь защитить меня от жизни. Никто не может. Я должна сама научиться справляться. Сама принимать решения. Сама нести ответственность. А ты не даёшь мне этого. Ты всегда лезешь, всегда подсказываешь, всегда решаешь за меня. И я чувствую себя ребёнком. Я чувствую себя неспособной. Я чувствую себя… никчёмной.
— Нет, Катенька, нет, — Валентина Ивановна встала тоже, шагнула к дочери. — Ты не никчёмная. Ты умная, красивая, хорошая мать…
— Тогда почему ты не веришь, что я справлюсь? — Катя остановилась, посмотрела матери в глаза. — Почему ты не можешь просто отпустить меня?
— Потому что я люблю тебя, — Валентина Ивановна почти выкрикнула это. — Я всю жизнь тебя люблю. Всю себя тебе отдала. Когда отец умер, я могла устроить личную жизнь, но не стала. Ради тебя. Чтобы ты не чувствовала себя обделённой. Я работала на двух работах, чтобы ты училась в хорошей школе, ходила на английский. Я отказывала себе во всём…
— Я не просила тебя отказываться! — Катя шагнула назад. — Я не просила тебя жертвовать собой! Ты сама выбрала это. И теперь ты мне это вменяешь. Каждый раз, когда я пытаюсь поставить границы, ты напоминаешь: «Я для тебя всё отдала». А я что должна, мам? Всю жизнь чувствовать себя должной? Всю жизнь жить так, как ты хочешь, чтобы отработать этот долг?
Валентина Ивановна опустилась на стул. Внутри как будто выключили свет. Всё, что она говорила, что думала, что чувствовала, вдруг показалось неправильным. Чужим.
— Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя должной, — сказала она тихо. — Я просто хотела, чтобы ты была счастлива.
— Я буду счастлива, мам, если ты отпустишь меня, — Катя присела на корточки рядом, взяла мать за руку. — Если ты поверишь, что я справлюсь. Если ты перестанешь контролировать каждый мой шаг. Если ты… если ты начнёшь жить своей жизнью.
— У меня нет своей жизни, — Валентина Ивановна посмотрела на дочь сквозь слёзы. — У меня только ты.
— И это неправильно, — Катя сжала её руку. — Это неправильно, мам. Ты не можешь жить только мной. Это нечестно по отношению к тебе. Ты имеешь право на свою жизнь. На своё счастье. На свои интересы.
— Но я не знаю, как, — Валентина Ивановна всхлипнула. — Я всю жизнь была мамой. Сначала тебя растила, потом помогала тебе. А теперь… теперь я не знаю, кто я без этого.
— Ты — Валентина Ивановна, — Катя улыбнулась сквозь слёзы. — Ты умная, сильная женщина, которая может всё. Которая поднимала ребёнка одна. Которая работала, не покладая рук. Которая заслужила право просто пожить для себя.
— Это эгоизм, — прошептала Валентина Ивановна.
— Нет, мам, — Катя покачала головой. — Это нормально. Это правильно. Ты не обязана посвящать мне всю себя. Ты сделала своё дело. Ты вырастила меня. Теперь ты можешь просто быть счастливой.
— А если ты… если тебе понадобится помощь?
— Я попрошу, — Катя выпрямилась. — Я позвоню и попрошу. Но это будет моя просьба, мам. Не твоя инициатива. Я должна сама решать, когда мне нужна помощь.
Валентина Ивановна кивнула, вытирая глаза. Внутри всё болело, но было и что-то ещё. Облегчение, что ли. Как будто груз свалился.
— Я попробую, — сказала она. — Я не знаю, получится ли, но попробую.
— Спасибо, — Катя обняла её, крепко, по-настоящему. — Спасибо, мам.
Они посидели ещё немного, пили чай, говорили о Мише, о работе, о погоде. Разговор был осторожным, неуверенным, но уже без той тяжести, что висела между ними раньше.
Когда Катя собралась уходить, она вдруг сказала:
— Мам, а ты ходи в театр с Таней. Правда. Или в бассейн. Или куда захочешь. Ты заслужила.
Валентина Ивановна кивнула, провожая дочь до двери. Катя обернулась на пороге:
— И мам… я тебя люблю. Просто помни, что любовь — это не когда ты делаешь за меня всё. А когда ты веришь, что я сама справлюсь.
Дверь закрылась. Валентина Ивановна стояла в коридоре, глядя на неё. Потом вернулась на кухню, убрала чашки, вытерла стол. Села, достала телефон.
Написала Тане: «Билет на субботу ещё есть?»
Ответ пришёл почти сразу: «Есть, конечно! Ура! Значит, идём?»
Валентина Ивановна задумалась. Пальцы зависли над клавиатурой. Потом она набрала: «Таня, а что там в театре завтра? Я, кажется, пойду…»
Отправила. Отложила телефон.
Встала, подошла к шкафу. Открыла дверцу, достала платье, которое купила пять лет назад, на распродаже. Красивое, синее, с поясом. Носить не носила, берегла. Для какого-то особого случая.
Развернула его, приложила к себе, посмотрела в зеркало. Отражение было странным, чужим. Валентина Ивановна в платье. Не мама, не бабушка. Просто Валентина Ивановна.
Она повесила платье на спинку стула, чтобы не забыть погладить завтра.
Потом вернулась на кухню, налила себе чай. Села у окна. За окном уже темнело, зажигались огни в домах напротив. Где-то там жили люди, у которых были свои радости, свои проблемы, свои жизни.
У неё тоже, наверное, может быть.
Она допила чай, помыла чашку. Выключила свет на кухне, прошла в комнату. Легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
Думала о том, что завтра пойдёт в театр. Первый раз за двадцать лет. Страшно. Непривычно. Но и любопытно.
Интересно, что там за комедия. Таня говорила, смешная.
А послезавтра… послезавтра можно позвонить Кате. Не с проверкой, не с советом. Просто так. Спросить, как дела. И если она скажет, что всё хорошо, поверить ей.
Попробовать поверить.
Валентина Ивановна закрыла глаза. Уснула не сразу, но когда уснула, снились ей не тревожные сны, а что-то светлое. Она не помнила, что именно, когда проснулась утром. Но помнила ощущение: лёгкость.
Позавтракала, погладила платье. Надела его, посмотрелась в зеркало. Подкрасила губы помадой, которую тоже берегла. Причесалась. Взяла сумочку.
Перед выходом остановилась, посмотрела на телефон. Катя не звонила. Ну и ладно. Позвонит, когда захочет. Или не позвонит. Это её право.
Валентина Ивановна взяла ключи, открыла дверь. На лестничной площадке пахло супом из соседней квартиры. Обычный запах, домашний. Она спустилась вниз, вышла на улицу.
День был ясный, холодный. Ветер трепал волосы. Она поправила их, улыбнулась сама себе.
Пошла к метро. Таня ждала у входа, махала рукой:
— Валька, ты пришла! Я уж думала, опять откажешься!
— Пришла, — Валентина Ивановна кивнула. — А чего не прийти?
Они спустились в метро, сели в вагон. Таня болтала о чём-то, Валентина Ивановна слушала вполуха. Смотрела в окно на мелькающие станции, на людей вокруг. Все куда-то ехали, торопились.
У каждого своя жизнь.
И у неё тоже, наверное, будет.
Не сразу. Не вдруг. Но понемногу.
Театр был старый, с красными креслами и высоким потолком. Они заняли места, пошуршали программками. Свет погас, сцена осветилась.
Началась комедия.
Валентина Ивановна смотрела, слушала шутки, иногда улыбалась. Рядом Таня хохотала, толкала её локтём:
— Видала? Смешно же!
— Да, смешно, — кивала Валентина Ивановна.
Но думала она не о пьесе. Думала о Кате. О том разговоре. О том, что сказала дочь: «Любовь — это когда ты веришь, что я справлюсь».
Может, и правда.
Может, любить — это не делать за другого всё. А просто быть рядом. Когда попросят.
После спектакля они пошли в кафе, выпили кофе. Таня рассказывала про внуков, про свою дачу, про то, как хочет весной поехать на море.
— Поехали вместе, а? — предложила она. — Валь, давай махнём куда-нибудь. В Турцию, например. Или в Грецию.
— На море? — Валентина Ивановна задумалась. — Не знаю, Тань. Дорого же.
— Да ладно, копейки. Накопим. Я уже начала откладывать. — Таня помешала кофе. — Жизнь одна, Валь. Сколько можно себе отказывать?
— Да я не отказываю…
— Отказываешь, — Таня перебила. — Всю жизнь отказываешь. То Кате надо, то Мише, то ещё кому. А себе, когда?
— Теперь, может быть, — тихо сказала Валентина Ивановна.
Таня улыбнулась:
— Вот и правильно. Давай на море. Решено.
Они ещё посидели, потом разошлись. Валентина Ивановна ехала домой в автобусе, смотрела в окно. Вечерело. Город светился огнями. Красиво.
Когда она зашла в квартиру, первым делом взяла телефон. Сообщений не было. Она хотела написать Кате, но остановилась. Нет. Не надо. Пусть дочь сама решает, когда ей позвонить.
Переоделась, сняла платье, повесила обратно в шкаф. Поставила чайник. Села на кухне, глядя в окно.
Было тихо. Спокойно.
И немного одиноко.
Но это нормально, наверное. Одиночество — это не всегда плохо. Это просто… пространство. Для себя.
Телефон пискнул. Валентина Ивановна схватила его. Катя.
«Мам, как сходила в театр?»
Она улыбнулась, набрала ответ:
«Хорошо. Смешная пьеса была. Таня понравилось».
«Рада за тебя, мам. Мы завтра с Мишей придём, если хочешь. Просто погулять в парке рядом. Может, присоединишься?»
Валентина Ивановна задумалась. Потом написала:
«Приходите. Буду рада».
Отправила. Положила телефон. Посмотрела на свои руки, сложенные на столе. Старые руки. Много работавшие. Много делавшие.
Теперь, может, им можно немного отдохнуть.
Она встала, выключила свет. Прошла в комнату, легла. Закрыла глаза.
Засыпала медленно, думая о завтрашнем дне. О прогулке в парке. О том, как она просто пойдёт рядом с Катей и Мишей, будет держать внука за руку, смеяться над его шутками.
И не будет спрашивать, тепло ли он оделся.
Не будет.
Попробует не спрашивать.
За окном шумел ветер, гудели машины. Город жил своей жизнью. И она, Валентина Ивановна, тоже часть этой жизни. Не только мама, не только бабушка.
Просто человек.
У которого, может быть, впереди ещё столько всего…
