– Ты просто не хочешь меня слышать! – голос Андрея дрожал от сдерживаемой ярости. – Как всегда, впрочем.
Ольга обернулась от окна, за которым колыхались старые яблони, и холодно посмотрела на брата. Солнечный свет пробивался сквозь пыльное стекло веранды, и в этих косых лучах плясали мошки. Запах прогретого дерева и увядающей листвы наполнял дачный дом, но эта привычная летняя благодать больше не успокаивала.
– Я тебя прекрасно слышу, – ответила она ровно. – Ты хочешь продать дачу. Или свою долю. Мне все равно как ты это формулируешь, результат один. Ты хочешь уничтожить последнее, что у нас осталось от родителей.
– Уничтожить? – Андрей вскочил с протертого дивана, на котором когда-то их отец читал газеты по вечерам. – Господи, Оля, тебе пятьдесят восемь, а ты говоришь как ребенок! Это просто дом! Доски, бревна, земля!
– Это не просто дом.
– Для тебя, может быть. Потому что ты приезжаешь сюда три раза в год, гуляешь по саду с задумчивым видом, вздыхаешь красиво и возвращаешься в свою стерильную московскую квартиру. А для меня это… это камень на шее.
Ольга сжала губы. Она чувствовала, как привычный холодный гнев поднимается из глубины живота, обволакивает сердце, заставляет говорить четко и безжалостно.
– Камень на шее, – повторила она. – Понятно. А то, что я двадцать лет платила налоги за этот дом? Что я ремонтировала кровлю после того урагана? Что я приезжала зимой проверять, не прорвало ли трубы? Это тоже камень?
– Я не просил тебя это делать!
– Ты вообще ничего не просил. Ты просто жил своей жизнью, пока я разгребала все проблемы.
Андрей отвернулся к окну. Его плечи напряглись под выцветшей футболкой. Он был высоким, но сутулился, словно пытался стать меньше, незаметнее. В пятьдесят два года он все еще выглядел как мальчишка, которого застукали за проказой. Ольга всегда это замечала и не понимала, почему это ее так злило.
– У меня есть шанс, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Настоящий шанс. «Зеленый двор» – это не просто идея. Я три года работал над этим проектом. У меня есть расчеты, контакты, даже три предварительные заявки. Эко-сады на крышах и балконах – это будущее, Оля. Людям нужно это. Городу нужно это.
– Как тому твоему магазину органических продуктов тоже было нужно? – Ольга не удержалась. – Помнишь, как ты уговаривал меня тогда? Говорил, что это прорыв, что через год ты будешь на коне? А через полгода пришел просить денег на закрытие долгов.
– Это было десять лет назад.
– И что? Ты изменился? Ты вдруг стал ответственным, расчетливым? Или снова просто увлекся красивой идеей?
Андрей резко обернулся. В его глазах плескалась боль, такая явная, что Ольга на секунду растерялась.
– Ты никогда не поверишь, что я могу, да? – спросил он медленно. – Никогда. Сколько бы я ни пытался, сколько бы ни доказывал. Для тебя я навсегда останусь тем пятнадцатилетним идиотом, которого ты вытаскивала из той компании после школы.
– Не говори ерунды.
– Это не ерунда! – голос Андрея сорвался на крик. – Ты до сих пор видишь меня таким! Неудачником, который без тебя пропадет! Я не могу дышать рядом с тобой, понимаешь? Ты душишь меня своей заботой, своим контролем, своим вечным «я же для тебя стараюсь»!
– Я действительно для тебя старалась, – Ольга чувствовала, как голос предательски дрожит. – Когда родители умерли, тебе было пятнадцать. Пятнадцать, Андрей! А мне двадцать один, и я должна была стать тебе и матерью, и отцом, и сестрой. Я не ходила на свидания, я не путешествовала, я работала как проклятая, чтобы ты мог учиться, чтобы у тебя была нормальная жизнь!
– Я не просил тебя жертвовать своей жизнью!
– Ты был ребенком! Конечно, не просил!
Они стояли друг напротив друга в этой старой комнате, где пахло пылью и прошлым, и между ними было столько непроговоренного, что воздух, казалось, стал плотным.
Андрей прошел к старому комоду, который стоял у стены. Его дверцы скрипнули, когда он выдвинул нижний ящик. Достал оттуда картонную коробку из-под обуви, перевязанную бечевкой.
– Знаешь, что здесь? – спросил он, и в его голосе появились металлические нотки. – Наше счастливое детство. Фотографии. Мама, папа, мы с тобой на море, на даче, дома. Улыбки, объятия, любовь. Помнишь такое?
Ольга молчала, глядя на коробку. Конечно, помнила. Она сама сложила туда все фотографии после смерти родителей, не в силах держать их на виду.
– Это все, что у нас осталось, – продолжал Андрей, и руки его тряслись. – И знаешь что? Это не делает нас семьей. Это просто бумага. Мертвая память. Ты цепляешься за нее, за этот дом, за свою роль спасительницы, потому что без этого тебе нечем заполнить свою жизнь.
– Как ты смеешь…
– Я смею! Потому что устал! Устал быть твоим вечным должником! Устал чувствовать себя кретином каждый раз, когда ты смотришь на меня с этим своим снисходительным сочувствием!
Он сделал шаг к старой буржуйке в углу. Металлическая дверца открылась с лязгом. Ольга не сразу поняла, что он задумал.
– Андрей, – начала она, но голос застрял в горле.
Он развязал бечевку. Открыл коробку. Фотографии – десятки, сотни фотографий – посыпались на пол. Мама в белом платье. Папа с удочкой. Они вчетвером на веранде. Детские лица, исчезнувшие навсегда улыбки.
– Не смей, – прошептала Ольга.
Андрей поднял горсть фотографий. Его лицо было белым, губы дрожали, но он не остановился. Сунул их в буржуйку. Чиркнул спичкой.
– Андрей, нет!
Ольга бросилась вперед, но было поздно. Крошечный огонек прикоснулся к краю фотографии, где мама улыбалась в объектив, и улыбка начала чернеть, скручиваться, превращаться в пепел.
– Ты сошел с ума! – Ольга пыталась засунуть руку в буржуйку, но Андрей оттолкнул ее. Еще одна горсть снимков полетела в огонь. Папа. Море. Счастье. Все исчезало в языках пламени.
– Хватит прятаться за мертвых! – кричал Андрей, и слезы текли по его лицу. – Хватит делать вид, что ты жертвуешь собой ради памяти! Тебе нужен был не брат, а музейный экспонат! Кто-то, кого можно опекать, чтобы не замечать, что ты сама по горло в своем одиночестве!
Ольга стояла на коленях перед буржуйкой, глядя, как горит ее детство. Пепел поднимался в воздух черными хлопьями. Руки дрожали. Внутри все похолодело так сильно, что стало трудно дышать.
– Уходи, – прошептала она.
– Что?
– Уходи отсюда. – Она поднялась, и на лице ее не было ничего, кроме ледяного спокойствия. – Убирайся. Немедленно.
– Оля…
– Убирайся! – крик вырвался из нее внезапно, разрывая горло. – Ты мне не брат! Слышишь? Не смей больше звонить, не смей приезжать! Я не хочу тебя видеть!
Андрей стоял, тяжело дыша. Потом медленно кивнул, подобрал свою куртку с дивана и вышел. Хлопнула калитка. Завелась машина. Звук мотора растаял в летней тишине.
Ольга опустилась на пол и заплакала. Впервые за много лет она позволила себе плакать по-настоящему, навзрыд, как плачут дети. В буржуйке догорали последние фотографии, и тонкий дымок выползал в комнату, принося запах горелой бумаги и уничтоженного прошлого.
***
Месяц тянулся как кошмарный сон наяву. Ольга вернулась в Москву на следующий день, закрыла дачу на все замки и попыталась забыть о случившемся. Но забыть не получалось.
Квартира встретила ее привычной тишиной. Высокие потолки, дорогой паркет, дизайнерская мебель в серо-белых тонах, современное искусство на стенах – все выглядело идеально. Как картинка из журнала. Ольга прошла на кухню, открыла холодильник – пусто, если не считать бутылки минеральной воды и засохшего лимона. Она и не ожидала ничего другого. Готовить для себя одной она не любила, обычно ела в кафе возле офиса или заказывала доставку.
Села за обеденный стол из итальянского мрамора и уставилась в окно. Москва за стеклом жила своей бурной жизнью, но до нее словно не доходило ничего. Тишина в квартире была звенящей, неприятной.
На работе она включила автопилот. Консультации, суды, переговоры – все шло своим чередом. Партнеры в юридической фирме уважали Ольгу Николаевну Савельеву за железную хватку и холодную рассудительность. Она никогда не теряла контроля, не показывала эмоций, доводила дела до победного конца. Идеальный юрист. Надежный человек.
Но ночами она лежала с открытыми глазами и прокручивала в голове тот последний разговор с Андреем. Его слова резали больнее, чем она готова была признать. «Тебе нужен был не брат, а музейный экспонат». «Ты душишь меня своей заботой». «Ты сама по горло в своем одиночестве».
Неправда, говорила она себе. Я делала все правильно. Я спасла его, когда он мог скатиться в ту компанию наркоманов. Я помогала ему, когда он опять влезал в авантюры. Я всегда была рядом.
Но другой голос внутри шептал: а он просил об этом?
Ольга вставала, бродила по квартире, заваривала чай, который потом остывал нетронутым. На полке в гостиной стояла одна уцелевшая фотография в серебряной рамке – она забрала ее с дачи давно. На снимке они с Андреем, детьми, сидели на крыльце. Ей лет девять, ему четыре. Она обнимала его за плечи, а он смотрел на нее снизу вверх с обожанием.
Когда он перестал так смотреть? И перестал ли?
Она попыталась позвонить ему на третий день. Сбросил. Написала смс: «Нам надо поговорить». Ответа не было. Позвонила Тамаре, их дальней тетке, которая иногда общалась с Андреем.
– Тома, ты не слышала, как там Андрей?
– А что случилось? – голос тетки был настороженным.
– Мы… поссорились. Сильно.
– О. Ну, ничего нового. Вы же с детства как кошка с собакой.
– Это было серьезно, Том.
– Он мне не звонил, – помолчав, ответила Тамара. – А ты бы сама ему позвонила, если волнуешься.
– Он не берет трубку.
– Значит, еще не остыл. Дай время, Олечка. Ты же знаешь, какой он. Вспыльчивый, но отходчивый.
Но время шло, а Андрей не выходил на связь. Ольга поймала себя на том, что по сто раз в день проверяет телефон, надеясь увидеть его сообщение. И злилась на себя за это. С чего она должна ждать? Это он сжег семейные фотографии. Это он говорил чудовищные вещи. Это он хотел продать дачу.
Но ночами, когда защитные барьеры слабели, она позволяла себе вспоминать не только ту ссору. Вспоминала, как Андрей пришел к ней десять лет назад, с тем злополучным магазином. Он сидел на ее кухне, мял в руках чашку с чаем и говорил, что прогорел. Что должен арендодателю, поставщикам. Что его подвел партнер. Ольга слушала и думала: ну конечно, опять ты во что-то ввязался, опять не рассчитал, опять я должна тебя вытаскивать.
Она дала ему денег. Не одолжила – дала. Потому что знала, что он не вернет. И сказала тогда, глядя ему в глаза: «Попробуй больше не экспериментировать. Найди стабильную работу. Тебе уже за сорок».
Он кивнул, поблагодарил, ушел. И она видела в его глазах не благодарность, а стыд. Унижение. Но тогда ей казалось, что так и надо. Что он должен понять, наконец, как устроена жизнь.
А если он понял что-то другое? Что сестра считает его неудачником? Что она никогда не поверит в него?
Ольга отгоняла эти мысли. Работала еще больше, брала дополнительные дела, засиживалась в офисе допоздна. Коллеги начали удивленно смотреть на нее – даже по меркам их конкурентной фирмы она стала слишком много работать.
– Оля, ты в порядке? – спросила однажды Марина, партнер по соседнему кабинету. – Ты похудела.
– Все хорошо, – ответила Ольга. – Просто много дел.
– Может, возьмешь отпуск? Съезди куда-нибудь, отдохни.
– Некогда.
И это была правда. Некогда было сидеть на пляже и думать о том, что брат не хочет с ней общаться. Некогда было смотреть на закаты и вспоминать, как они с Андреем бегали по саду в детстве, как строили шалаш из веток, как папа учил их жарить грибы на костре.
Прошло четыре недели. Ольга как-то вечером дома разбирала бумаги с работы, когда взгляд упал на фотографию в рамке. Андрей, четыре года, серьезное лицо, огромные глаза. Она взяла рамку в руки. И вдруг поняла, что последние недели даже не пыталась посмотреть на ситуацию его глазами.
Он хотел продать дачу. Зачем? Чтобы профукать деньги? Или чтобы, наконец, сделать что-то свое, доказать себе и ей, что он чего-то стоит?
«Зеленый двор». Эко-сады. Она даже не спросила подробностей. Отмахнулась, как от детской фантазии.
Ольга поставила рамку на место и взяла телефон. Набрала номер Андрея. Гудки. Длинные, бесконечные.
– Абонент недоступен, – сообщил автоответчик.
Она попробовала еще раз. И еще. Потом написала: «Андрей, прости. Давай встретимся и поговорим нормально. Пожалуйста».
Сообщение ушло, но не было прочитано. Еще два дня она ждала ответа. Потом позвонила снова Тамаре.
– Том, ты точно ничего не слышала про Андрея?
– Слушай, Оль, а что случилось-то? Ты меня пугаешь.
– Он не выходит на связь больше месяца. После нашей ссоры.
– Может, уехал куда? Он же вольная птица.
– Может быть, – Ольга не знала, верит ли сама в это. – Если вдруг он тебе позвонит, передай, что я не сержусь. Что хочу поговорить.
– Передам, – пообещала Тамара, но в ее голосе Ольга услышала сомнение.
Она вернулась к работе, к своим делам, к пустой квартире. И не знала, что в ста километрах от нее, в маленьком подмосковном городе, Андрей тоже не спал по ночам.
***
Квартира Андрея располагалась на окраине города, в старой пятиэтажке. Две комнаты, окна выходили во двор с детской площадкой. Когда-то он мечтал купить что-то побольше, но мечты так и остались мечтами.
Внутри царил тот особый хаос, который возникает у людей, увлеченных своим делом до беспамятства. Стол завален распечатками статей про вертикальное озеленение, эскизами планировок, расчетами. На подоконниках – десятки горшков с комнатными растениями, от фикусов до редких суккулентов. Это была его лаборатория, его мастерская, его жизнь.
После ссоры с Ольгой Андрей вернулся сюда и три дня просто лежал на диване, уставившись в потолок. Он пытался злиться, но получалось плохо. Вместо злости накатывала тоскливая пустота.
Он сжег фотографии. Их общее прошлое. Что это было – освобождение или самый идиотский поступок в жизни?
Телефон разрывался от звонков Ольги первые дни. Андрей смотрел на экран, видел «Оля» и не мог заставить себя ответить. О чем говорить? Она все равно не поймет. Снова начнет причитать про авантюры, про его безответственность, про то, что дача – это святое.
На четвертый день он встал, принял душ и открыл ноутбук. «Зеленый двор» не собирался строить сам себя. Если уж он наломал дров, устроил драму, сжег мосты с единственной родной сестрой, то хоть добейся результата. Докажи, что был прав.
Он работал как одержимый. Звонил потенциальным инвесторам, встречался с поставщиками материалов, искал первых заказчиков. Его проект действительно был хорошим – он потратил три года на подготовку, изучал опыт зарубежных компаний, адаптировал решения под российский климат и реалии. Эко-сады на крышах и балконах – это было не только красиво, но и практично. Шумоизоляция, очистка воздуха, собственная зелень. И люди хотели этого, он видел это по откликам.
Но нужны были деньги на старт. Аренда помещения под офис, закупка первой партии материалов, реклама. Андрей подсчитал – продажа его доли дачи дала бы именно ту сумму, что нужна. Не астрономическую, не миллионы, а просто достаточно для начала.
А Ольга отказала, даже не выслушав. Просто отрезала. Потому что дача – святое. Потому что он – неудачник, который опять хочет что-то затеять.
Сердце сжималось от обиды. Но руки продолжали работать. Он нашел двух человек, готовых вложиться небольшими суммами. Договорился о рассрочке с поставщиком грунта. Первый заказчик – молодая семья из нового района – уже ждала проект для своего балкона.
Ночами Андрей сидел над чертежами и иногда позволял себе думать о сестре. Вспоминал, как она забрала его к себе после смерти родителей. Ему было пятнадцать, и мир рухнул. Папа и мама погибли в той страшной аварии на трассе, и вдруг его, подростка, забрала к себе Ольга. Она тогда только-только закончила университет, снимала крошечную комнату в коммуналке, работала секретарем в конторе. И взяла его.
Он помнил, как она укладывала его спать на раскладушке, а сама сидела за столом и учила законы для экзаменов. Как она отдавала ему последние деньги на кино с одноклассниками, а сама ела одну гречку три дня подряд. Как плакала по ночам, думая, что он не слышит.
Ольга спасла его тогда. Это была правда. Но почему она не могла остановиться? Почему продолжала спасать, когда он вырос, стал взрослым мужчиной?
Андрей в сердцах захлопнул ноутбук. Налил себе чаю, сел у окна. Внизу на площадке дети играли в футбол, их крики доносились сквозь стекло. Обычная жизнь, обычные люди. А у него все как-то криво, надломлено.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ольги: «Андрей, прости. Давай встретимся и поговорим нормально. Пожалуйста».
Он долго смотрел на экран. Прости. Легко сказать. А что дальше? Она опять начнет поучать? Опять скажет, что беспокоится о нем?
Андрей положил телефон экраном вниз и не ответил. Решил, что ответит потом. Когда «Зеленый двор» заработает. Когда докажет, что был прав. Тогда и поговорят.
Прошли еще две недели упорной работы. Он мало спал, ел наспех, все мысли были заняты проектом. Первый балкон для молодой семьи получился отличным – они были в восторге, выложили фотографии в соцсети. Пошли новые заявки. Андрей ночами отвечал на звонки, считал сметы, закупал растения.
В один из таких дней он ехал из питомника с партией саженцев. Старенький пикап, который он арендовал, тарахтел по трассе. Начался дождь, густой, летний. Стеклоочистители с трудом справлялись. Андрей щурился, вглядываясь в дорогу.
Он думал о сестре. Опять. Всегда в самые неожиданные моменты она всплывала в мыслях. Может, стоит позвонить? Может, она действительно хочет поговорить нормально?
Фура впереди резко затормозила. Андрей не успел среагировать вовремя – скользкая дорога, изношенные тормоза. Удар. Скрежет металла. Мир завертелся, превратился в калейдоскоп стекла, дождя, боли.
Потом – темнота.
***
– Ольга Николаевна Савельева?
Она сидела в переговорной, перед ней лежали документы по сложному корпоративному спору. Партнеры обсуждали стратегию, но она вдруг обнаружила, что не слышит их слов. Телефон на столе завибрировал. Незнакомый номер.
Она обычно не брала незнакомые номера во время совещаний, но рука сама потянулась к трубке.
– Да, слушаю.
– Добрый день. Это Центральная городская больница. Вы являетесь родственником Андрея Николаевича Савельева?
Сердце сжалось так сильно, что перехватило дыхание.
– Да. Я его сестра. Что случилось?
Голос на том конце – женский, усталый, привычно спокойный – произнес слова, которые перевернули мир:
– У вашего брата была серьезная авария. Он сейчас в реанимации. Вам нужно приехать как можно скорее.
Ольга не помнила, как выбежала из переговорной, бросив изумленных коллег. Не помнила, как схватила сумку, как вызвала такси, как сидела в машине, вцепившись в телефон.
– Быстрее, пожалуйста, – шептала она водителю. – Умоляю, быстрее.
Сто километров от Москвы до того городка, где жил Андрей, показались бесконечными. Ольга звонила в больницу каждые десять минут, и ей отвечали одно и то же: состояние тяжелое, стабильное, врачи делают все возможное.
Что значит «тяжелое»? Что значит «все возможное»? Он умирает? Он в сознании?
Мысли метались, как птицы в клетке. Последние слова, которые она ему сказала, звучали в голове: «Ты мне не брат». Господи. Как она могла? Как могла произнести это?
Такси летело по трассе, и Ольга смотрела в окно незрячим взглядом. Дождь хлестал по стеклу, размывая пейзаж. Она вспоминала Андрея маленьким, четырехлетним, как он бежал к ней с ободранной коленкой, и она целовала ранку, и он переставал плакать. Вспоминала его в пятнадцать, потерянного, горюющего, на похоронах родителей. Вспоминала, как он окончил университет и пришел к ней весь сияющий, с дипломом, и она гордилась им так сильно, что сердце болело.
Когда она перестала гордиться? Когда начала только поучать и контролировать?
Больница встретила типичным больничным запахом – хлорка, лекарства, человеческое страдание. Ольга подбежала к стойке регистратуры.
– Савельев Андрей Николаевич, где он?
Медсестра равнодушно посмотрела в компьютер.
– Реанимация, четвертый этаж. Посещения ограничены.
– Я его сестра!
– Поговорите с лечащим врачом. Кабинет 407.
Ольга взлетела по лестнице, не дожидаясь лифта. Четвертый этаж. Коридор с зелеными стенами, скрип каталок, приглушенные голоса. Кабинет 407. Она постучала.
– Войдите.
Врач оказался мужчиной лет сорока пяти, с усталыми глазами и седеющими висками. Он поднял взгляд от бумаг.
– Вы по поводу Савельева?
– Да. Я его сестра, единственная родственница. Как он? Что с ним?
Врач жестом указал на стул. Ольга села, чувствуя, как ноги подкашиваются.
– Ваш брат попал в серьезную аварию, – начал врач медленно, подбирая слова. – Множественные травмы. Перелом ребер, внутреннее кровотечение, сотрясение мозга. Мы провели операцию, остановили кровотечение. Сейчас он в медикаментозном сне, на аппарате искусственной вентиляции легких.
– Он… он выживет? – голос Ольги дрожал.
– Прогноз осторожный. Следующие сорок восемь часов критические. Мы делаем все возможное.
– Можно его увидеть?
– Пять минут. Не больше. И только посмотреть, не трогать, не разговаривать. Ему нужен покой.
Врач провел ее по коридору в реанимацию. Ольга шла как во сне. Запах стал еще резче, к нему добавился звук приборов – монотонное пиканье мониторов, шипение аппаратов.
– Вот здесь.
Врач отодвинул штору у одной из палат. И Ольга увидела брата.
Андрей лежал на больничной кровати, бледный, с трубками и проводами, опутавшими его тело. Лицо было в ссадинах, левая рука в гипсе. Монитор над головой отсчитывал удары сердца – размеренно, механически.
Ольга подошла ближе. Ноги не держали, в горле стоял ком. Это не мог быть Андрей. Не этот хрупкий, неподвижный человек, больше похожий на труп, чем на живого.
– Андрюша, – прошептала она, хотя врач просил молчать. – Прости меня. Пожалуйста, прости.
Монитор продолжал пикать. Андрей не шевелился.
– Вам нужно выйти, – сказал врач мягко. – Он вас не слышит. Приходите завтра, к вечеру. Надеюсь, будет улучшение.
Ольга кивнула, не в силах говорить. Последний взгляд на брата, и она вышла в коридор. Ноги несли ее автоматически – вниз по лестнице, через вестибюль, на улицу.
Уже вечерело. Она села на скамейку у входа в больницу и закрыла лицо руками. Слезы жгли глаза, но не шли. Внутри было пусто, холодно, страшно.
А если он не выживет? Если последними словами между ними останется та ссора?
Она вспомнила, как он стоял у буржуйки с горстью фотографий, и его лицо было искажено болью. Не злостью – болью. Он страдал. А она была так занята собственной правотой, что не заметила.
Телефон завибрировал. Сообщение от Марины: «Оля, ты где? Что случилось? Перезвони».
Ольга не стала отвечать. Нашла в интернете ближайшую гостиницу, заказала номер. Через полчаса она уже стояла посреди дешевого номера с выцветшими обоями и скрипучей кроватью. Достала из сумки зарядку для телефона, подключила, села на край кровати.
На столике у окна лежал прозрачный пакет. Ольга не сразу вспомнила, что это. Потом до нее дошло – вещи Андрея. Медсестра на выходе из реанимации сунула ей этот пакет: «Личные вещи пациента. Распишитесь вот тут».
Ольга развязала пакет. Куртка, изорванная, в пятнах крови и грязи. Телефон с разбитым экраном, но еще работающий. Ключи от квартиры. И блокнот в потрепанной кожзаменной обложке, помятый, с загнутыми страницами.
Она взяла блокнот в руки. Открыла наугад. На странице мелким почерком Андрея:
«Балконный сад 3х1,5 м. Основа – деревянные модули с автополивом. Травы: базилик, мята, тимьян. Цветы: петуния, лобелия. Клиент хочет зону отдыха – поставить скамейку, повесить гирлянду. Смета: 45 тыс. Прибыль: 12 тыс. Время работы: 3 дня».
Ольга перелистнула дальше. Расчеты, эскизы, заметки. Все аккуратное, продуманное. На одной из страниц – распечатка статьи из зарубежного журнала про вертикальное озеленение, с подчеркнутыми абзацами и пометками на полях.
Она читала, и с каждой страницей холод в груди превращался в жжение. Это был не наивный мечтатель. Это был человек, который работал, планировал, рассчитывал. Серьезно. Ответственно.
На последних страницах – список контактов. «Поставщик грунта – Сергей, скидка 15% при заказе от 50 мешков». «Инвестор 1 – Кузнецов, готов вложить 150 т.р., доля 10%». «Клиенты – очередь на август».
И вдруг, почти в самом конце блокнота, она увидела запись другого рода:
«Спросить у Оли про юридическую форму регистрации. ИП или ООО? Она разбирается в этом лучше. Может, она согласится помочь с документами. Если простит за ту ссору».
Ольга застыла. Перечитала еще раз. Потом еще.
Он собирался спросить ее. Хотел, чтобы она помогла. Думал о ней.
Дальше, на следующей странице:
«Это может понравиться Оле – чистый и полезный проект. Не авантюра, а реальное дело с расчетами. Может, если покажу ей бизнес-план, она поймет, что я не дурак».
У Ольги перехватило дыхание. Руки дрожали так сильно, что страницы шелестели. Она захлопнула блокнот и прижала его к груди.
Господи. Что она наделала?
Он был серьезен. Он пытался. А она… она даже не выслушала. Отмахнулась, обозвала авантюрой, заклеймила неудачником. Потому что так было привычнее. Потому что роль спасительницы, мудрой старшей сестры, была ей удобна.
Андрей хотел вырваться из этой роли. Стать равным. Партнером. А она не дала.
Ольга открыла блокнот снова. Листала страницы, читала его планы, его надежды, его расчеты. И на одной из страниц нашла вклеенную фотографию – маленькую, размером с паспортную. Их дача. Сад. Яблони в цвету.
Под фотографией – короткая запись: «Начать с дачного участка. Превратить заброшенный сад в образцовый эко-сад. Показать Оле, что я могу».
Слезы, наконец, хлынули. Ольга рыдала в этом дешевом гостиничном номере, сжимая в руках блокнот брата. Рыдала от боли, стыда, вины. Он хотел сделать для нее что-то хорошее. Доказать. Порадовать. А она сказала, что он ей не брат.
Как поздно она все поняла. И успеет ли сказать ему это?
***
Следующие дни стали размытым кошмаром. Ольга переехала в больницу – в прямом смысле. Она сняла номер в той же гостинице, но проводила там только ночи, да и то не каждую. Все остальное время она была в больнице: в коридоре у реанимации, в кабинете врачей, рядом с Андреем.
Она использовала все свои связи. Позвонила знакомому профессору медицины в Москве, спросила, кого лучше пригласить на консилиум. Профессор дал контакты. Ольга организовала приезд специалиста по нейрохирургии. Оплатила дорогие лекарства, которых не было в больнице. Врачи смотрели на нее с удивлением и уважением – такая самоотдача была редкостью.
Но Ольге было все равно, что они думают. Она думала только об одном: он должен выжить. Должен. Потому что она не сказала ему главного. Не попросила прощения. Не объяснила.
На третий день Андрея вывели из медикаментозного сна. Ольга сидела в коридоре, когда врач вышел из реанимации.
– Он пришел в сознание, – сказал он. – Ненадолго, но это хороший знак. Вы можете зайти на пару минут.
Ольга вскочила так быстро, что закружилась голова. Вошла в палату, и ее сердце екнуло.
Андрей лежал с открытыми глазами. Мутными, усталыми, но живыми. Он медленно повернул голову на звук ее шагов.
– Оля? – голос был хриплым, едва слышным.
– Я здесь, – она подошла ближе, боясь двинуться слишком резко. – Я рядом.
Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд.
– Что… случилось?
– Авария. Ты попал в аварию. Но все будет хорошо, слышишь? Врачи делают все, что нужно. Ты поправишься.
Андрей закрыл глаза. Дышал тяжело.
– Устал, – пробормотал он.
– Спи. Отдыхай. Я буду здесь.
Он снова провалился в сон. Ольга стояла рядом, не в силах уйти, и смотрела на его лицо. Живое. Дышащее. Ее брат. Единственный родной человек.
Следующие недели прошли в медленном, мучительном ожидании. Андрей шел на поправку, но очень медленно. Множественные переломы, внутренние повреждения – все это требовало времени. Ольга перевела его в платную палату, наняла сиделку, но сама продолжала приезжать каждый день.
Они почти не разговаривали. Андрей был слабым, много спал, а когда бодрствовал, молчал. Ольга не настаивала. Она просто была рядом. Приносила фрукты, которые он почти не ел. Читала вслух книги – те, что он любил в детстве. Сидела у окна и смотрела на больничный двор.
Однажды, когда Андрей пришел в себя после очередного обезболивающего, он вдруг спросил:
– Зачем ты все это делаешь?
Ольга оторвалась от книги. Посмотрела на него.
– Что ты имеешь в виду?
– Это, – он слабо повел рукой, показывая на палату, на нее. – Ты же злилась. Мы поссорились. Я… я сжег фотографии.
Голос его дрожал на последних словах. Ольга отложила книгу и придвинула стул ближе к кровати.
– Я делаю это, – сказала она тихо, – потому что ты мой брат. И потому что я была неправа.
Андрей молчал, глядя в потолок.
– Я прочитала твой блокнот, – продолжила Ольга. – Тот, что был с тобой в машине. Извини, что без спроса. Но я прочитала. И я поняла… Андрей, это серьезный проект. Настоящий. Я была слепой. Я не захотела увидеть, как ты вырос, как изменился. Мне было удобнее думать о тебе как о том мальчишке, который без меня пропадет.
– Я не мальчишка, – прошептал он.
– Я знаю. Теперь знаю.
Тишина повисла между ними, но она была другой. Не тяжелой, а какой-то примиряющей.
– А фотографии, – Ольга сглотнула комок в горле, – я нашла старые негативы. У тети Люды, помнишь? Она хранила альбомы родителей. Я отсканировала их, восстановила. Когда ты выпишешься, я тебе покажу. Не все пропало, Андрюш.
Андрей повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах блестели слезы.
– Прости меня, – сказал он. – Я не должен был их жечь. Я просто… не выдержал. Устал быть неудачником в твоих глазах.
– Ты никогда не был неудачником. Это я дура. Я так боялась, что ты наломаешь дров, что снова попадешь в беду, что пыталась контролировать каждый твой шаг. Но я душила тебя. Ты был прав.
Андрей закрыл глаза. Слеза скатилась по виску.
– Мне очень нужна была твоя вера, Оль. Просто вера. Не деньги, не советы. Просто чтобы ты сказала: у тебя получится.
– У тебя получится, – Ольга взяла его руку в свою. – Я теперь в это верю. Я видела твои планы. Это сработает.
Они сидели так, держась за руки, и Ольга чувствовала, как что-то внутри нее, сжатое и холодное, начинает оттаивать. Это был не конец. Это было начало чего-то нового.
Андрея выписали через полтора месяца. Осень уже вступила в свои права – листья пожелтели, воздух стал свежим и резким. Ольга забрала брата из больницы, и они поехали не в его квартиру, а на дачу.
– Ты уверена? – спросил Андрей, когда она объявила план. – Там же… там мы поссорились.
– Именно поэтому, – ответила Ольга. – Надо изменить эту память.
Дача встретила их запахом прелой листвы и прохладой. Ольга открыла калитку, и они вошли в сад. Яблони стояли почти голые, лишь несколько поздних яблок еще висело на ветках. Беседка накренилась еще сильнее – надо было ремонтировать. Дом выглядел грустным и заброшенным.
Но Ольга видела его другими глазами теперь. Это было не только прошлое. Это могло быть будущим.
Они зашли внутрь. Андрей сел на диван, морщась – ребра еще болели. Ольга поставила чайник, достала из сумки термос с супом, который приготовила утром.
– Ешь, – сказала она. – Тебе нужно восстанавливаться.
Андрей послушно взял тарелку. Они молча ели, и тишина была странно комфортной.
Потом Ольга достала конверт из сумки и положила на стол.
– Что это? – спросил Андрей.
– Открой.
Он открыл. Внутри – распечатанные на плотной бумаге фотографии. Те самые, сожженные. Мама в белом платье. Папа с удочкой. Они вчетвером на веранде.
Андрей взял одну фотографию, провел пальцем по лицам родителей.
– Ты действительно восстановила, – прошептал он.
– Я не могла допустить, чтобы мы потеряли это навсегда.
Он смотрел на фотографии, и слезы снова навернулись на глаза.
– Спасибо, – сказал он просто.
Ольга кивнула. Села рядом с ним на диван.
– Я тут подумала, – начала она осторожно. – Продавать всю дачу не обязательно. У нас есть большой кусок земли в глубине участка, помнишь? Тот, что папа хотел когда-то засадить картошкой, но так и не дошли руки. Он не используется, зарос бурьяном. Если продать его, этого хватит на старт «Зеленого двора». А дом и сад останутся нашими.
Андрей поднял на нее взгляд.
– Ты серьезно?
– Абсолютно. Я уже разговаривала с юристом, который занимается земельными вопросами. Участок можно разделить, это законно. Покупатели на такие участки есть – люди строят дома.
– Но ты же была против…
– Я была против, потому что не понимала, – перебила его Ольга. – Теперь понимаю. Тебе нужны эти деньги не для того, чтобы прожигать их. Тебе нужны они для дела, в которое ты веришь. И я тоже в него верю.
Андрей молчал. Потом медленно кивнул.
– Хорошо. Если ты действительно не против.
– Не против. Более того, – Ольга достала из сумки еще одну папку, – я изучила твой бизнес-план. У меня есть несколько идей по юридической структуре и партнерским договорам. Если хочешь, могу помочь оформить все правильно.
Андрей взял папку, открыл. Это были его записи из блокнота, только переработанные, дополненные, структурированные. Ольга потратила недели, изучая его проект, созваниваясь с его контактами, выясняя детали.
– Ты это все сделала? – спросил он изумленно.
– Я хотела понять, чем ты живешь. И я поняла. Это классная идея, Андрюш. Действительно классная.
Он смотрел на нее, и в его взгляде было столько благодарности, что Ольга почувствовала, как комок подкатывает к горлу.
– Я знаю, что наломал дров, – сказал Андрей тихо. – Те фотографии… я до сих пор не могу себе простить.
– Мы оба наломали. Я тоже. Но мы можем начать заново. Не как опекун и опекаемый. А как равные. Как брат и сестра, которые уважают друг друга.
Андрей кивнул. Протянул руку, и Ольга пожала ее. Крепко, по-настоящему.
***
Они просидели на даче до вечера. Разговаривали о проекте, о планах. Андрей рассказывал про первые заказы, про отзывы клиентов. Ольга делилась идеями по продвижению, по работе с инвесторами. Постепенно разговор перешел на другие темы – воспоминания, общих знакомых, мелочи.
Когда стемнело, они вышли на веранду. Ольга укутала Андрея в плед – вечер был холодным. Заварила чай в термосе, который принесла с собой, и они сидели на старых скрипучих креслах, глядя на темный сад.
– Знаешь, – сказал Андрей вдруг, – я столько лет злился на этот дом. Думал, что он связывает меня, не дает двигаться вперед. А сейчас понимаю, что просто не умел с ним обращаться. Это ведь не тюрьма. Это основа. Место, куда можно вернуться.
– Дом сам по себе ничего не значит, – ответила Ольга. – Значение ему придаем мы. Наши воспоминания, наши отношения. Я тоже думала, что дача – это святое, нетронутое. Но это живое место. Оно должно меняться вместе с нами.
Они помолчали. Где-то в темноте ухала сова.
– Помнишь, как мы с папой строили плотину в ручье? – спросил Андрей с усмешкой. – Я тогда был уверен, что инженер. Мы таскали камни полдня, а плотина развалилась за пять минут.
Ольга рассмеялась. Тихо, но искренне.
– Помню. Ты ревел от обиды. А папа сказал: не важно, что развалилось, важно, что ты пробовал.
– Он всегда так говорил. Пробуй, не бойся.
– Умный был человек, – Ольга глотнула чаю. – Жаль, что мы так мало с ним успели.
– Да. Но мы ведь помним его. И маму. И это главное.
Они снова замолчали, но молчание было теплым. Ольга смотрела на темный силуэт старой ели, которую посадил отец когда-то. Высокая, крепкая, она выстояла все эти годы.
– Андрюш, – сказала она вдруг, – ту ель, которую папа сажал, мы ее точно не тронем. Пусть стоит.
– Конечно, – он кивнул. – Она же семейная.
Ольга почувствовала, как что-то важное встало на свои места. Это был не финал. Это был промежуточный пункт. Впереди их ждало много сложностей – продажа земли, запуск бизнеса, притирка друг к другу в новых ролях. Они не стали идеальными братом и сестрой за один вечер. Шрамы остались, обиды не исчезли полностью.
Но они сделали шаг. Первый из многих. Они увидели друг в друге не застывшие образы из прошлого, а живых людей со своими мечтами, болью, надеждами.
– Знаешь, – сказал Андрей, допивая чай, – этот «Зеленый двор»… я хотел сделать что-то такое, чем бы ты могла гордиться. По-настоящему. Не из жалости, не из долга. А потому что это действительно хорошо.
Ольга посмотрела на него. Ее младший брат. Пятьдесят два года, но для нее он всегда будет отчасти тем мальчишкой с ободранной коленкой. И в этом, наверное, не было ничего плохого. Главное – не забывать, что он еще и взрослый мужчина со своей дорогой.
– Я и так горжусь тобой, – сказала она, и голос дрожал, но это были не слезы горя. – Просто забывала тебе об этом говорить. Все думала, что дела – это и так видно.
Молчание. Неловкое, но теплое. В темноте сада шуршали листья. Осень укладывала мир спать, готовя его к новому пробуждению весной.
– А ту ель, которую папа сажал, – повторил Андрей задумчиво, – мы ее точно не тронем. Пусть стоит.
– Конечно, – кивнула Ольга. – Она же семейная.
Они допили чай. Потом Андрей, морщась от боли в ребрах, встал.
– Пойдем в дом, – сказал он. – Холодно уже.
– Пойдем.
Они вошли в старую дачу, где пахло деревом и прошлым, и Ольга закрыла за собой дверь. Впереди их ждала долгая дорога – к прощению, к пониманию, к новым отношениям. Но они больше не были одиноки в этом пути. Они были вместе. И этого, по крайней мере сейчас, было достаточно.
