Роман прекрасно понимал, что ему улыбнулась удача — пусть и ненадолго, как и предупреждала женщина, звонившая ему сегодня по телефону. Но даже этого временного промежутка должно было хватить, чтобы успеть встать на ноги: подобрать работу, закрепиться, выдохнуть.
Больница ему, в сущности, нравилась. Ему нравился ритм, нравилось чувство нужности, нравилось, когда больному становилось легче благодаря твоим рукам и вниманию. Но молча наблюдать за тем, что творил заведующий отделением, Роман не мог. И до сих пор не понимал, почему остальные терпят, будто там платят такие деньги, что ради них можно проглатывать любое унижение. Да и какие деньги? Премии, о которых все шептались, за всё время его работы так и не выдали ни разу. Они, конечно, существовали — просто исчезали где-то раньше, оседая в чужих карманах.
Последней каплей стал совет заведующего «экономить» бинты и, если получится, использовать их повторно. В этот момент Романа будто прорвало. Он высказал начальнику всё, что копилось месяцами, не выбирая интонаций и не пряча презрения. А затем написал жалобу — подробно, по пунктам, с фактами и датами. Разумеется, документ дальше главного врача не ушёл: жалобу быстро вернули обратно в отделение, как будто бросили в лицо.
И в тот же день Романа уволили.
Это случилось крайне не вовремя. На работу он устроился всего полгода назад — после того, как отчим прямым текстом дал понять, что Роман мешает им «жить нормально». Роман тогда не спорил: нашёл место, снял жильё, старался появляться у матери только тогда, когда нового мужа не было дома. Он держался отдельно, как мог, и не позволял себе лишних надежд.
Телефон в кармане вдруг настойчиво завибрировал.
— Алло?
— Роман, извините, это снова я.
Голос был знакомый, чуть напряжённый.
— Да, Мария, слушаю вас.
— Я просто хотела предупредить. Забыла сказать сразу… У моего отца, кроме меня, родственников нет. Но иногда, скажем так, на него находит. Он начинает говорить странные вещи: то у него будто бы появляется сын, то вдруг вспоминается какая-то жена… Это происходит нечасто, но всё же бывает.
Роман медленно вдохнул, удерживая внутри раздражение — не на неё, а на ситуацию.
— Я понял, Мария. Я не буду придавать этому значения и уж тем более цепляться за каждое слово.
— Спасибо. Я рада, что мы так быстро находим общий язык. Завтра вы будете у папы к восьми?
— Конечно.
Он уже собирался закончить разговор, но Мария торопливо добавила:
— Если возникнут вопросы — обязательно звоните. Я постараюсь заезжать…
— Понял.
Связь оборвалась, и Роман несколько секунд смотрел на экран, будто ожидая, что телефон снова заговорит. Мария сегодня звонила уже третий раз — и это не считая их встречи. И каждый раз настойчиво повторяла одно и то же: про выдуманных родственников, про «озарения» и «околесицу». Слишком настойчиво. Слишком нервно.
Впрочем, кому не быть нервным, если отец на глазах угасает, а ты бессилен что-либо изменить? Роман тряхнул головой, словно прогоняя лишние мысли. Решит завтра. Сегодня у него другой план: приготовить еды на несколько дней вперёд. График обещал быть тяжёлым — три через один. В один из дней у Алексея Ивановича дежурила дочь, та самая Мария.
В первый день Роману показалось, что Алексей Иванович совсем не в себе. Мужчина лишь вращал глазами и глухо мычал, не реагируя на слова. Роман проверил лекарства: стандартный набор — витамины, поддерживающие препараты, ничего специфического. Диагноз он не знал. Мария сказала только одно: организм износился, жизнь была тяжёлой, вот и всё.
На второй день состояние будто бы немного выровнялось. Алексей Иванович молчал, но уже следил за Романом внимательнее, насторожённо, словно пытался понять, кто перед ним.
На третий день он заговорил.
— Тебя ко мне приставили?
Роман постарался улыбнуться спокойно и доброжелательно.
— Можно сказать и так. Я буду рядом, помогу, чем смогу.
Алексей Иванович прищурился, и в этом взгляде было слишком много смысла для человека, которого считали почти безвольным.
— Ясно. Значит, Машин человек… И что, продолжишь меня травить?
Роман внутренне напрягся. Вот оно. Он уже слышал подобные истории — когда больные в тяжёлом состоянии начинают подозревать всех вокруг. Но он заставил себя говорить ровно.
— Я никого не травлю. Я даю только то, что назначено. В основном это витамины и поддержка, ничего опасного.
Алексей Иванович тихо, почти беззвучно рассмеялся.
— Молодец, Машка. Иногда даже горжусь. Это ж надо так уметь людей обрабатывать…
Роман обернулся, но Алексей Иванович уже провалился в сон. Казалось, короткий разговор выжег последние силы.
Ещё через несколько дней Алексей Иванович стал говорить дольше и яснее. О Марии он больше почти не упоминал. Зато в нём проявилась неожиданная печаль — глубокая, усталая. Они даже успели перекинуться словами о поэзии: Алексей Иванович вдруг вспомнил строки, которые Роман когда-то читал в школе, и произнёс их так, будто прожил каждое слово. И Роман поймал себя на мысли, что на «помутнение рассудка» этот человек никак не похож. Наоборот — слишком связный, слишком наблюдательный, слишком живой внутри.
На выходном Роман решил перечитать о том, как проявляются подобные состояния. Он всё равно готовился к поступлению в медицинский. Очень хотел стать хирургом. Никому об этом не рассказывал — даже матери. У неё теперь была своя жизнь, и Роман давно перестал рассчитывать на её участие.
Выходной пролетел незаметно. Вернувшись на дежурство, Роман пришёл к Алексею Ивановичу с намерением поговорить серьёзно и расспросить подробнее. Но его встретила привычная, пугающая картина: мужчина вновь был в полукоматозном состоянии, дико вращал глазами и мычал, словно его разом отбросило назад.
Роман не понимал, как за сутки может случиться такой провал. Он почти не отходил от подопечного, следил за дыханием, за реакциями, за мелочами. К вечеру Алексею Ивановичу стало легче. Он открыл глаза, криво усмехнулся и прохрипел:
— Ну что… опять выжил. Ох, Машка будет недовольна.
В этот раз Роман не стал строить выводы на чьих-то словах. Он просто запомнил эту фразу. А потом заметил закономерность: после каждого его выходного Алексей Иванович встречал его в ужасном состоянии, а к концу дня постепенно «возвращался». Словно кто-то намеренно доводил его до края — а затем отступал.
На третий раз, когда Алексей Иванович особенно долго приходил в себя, Роман решился.
— Алексей Иванович, я не могу понять, почему вам бывает так плохо. Вы знаете свой диагноз? Я не пытаюсь лезть не в своё дело… Просто я собираюсь поступать в медицинский, искал похожие симптомы и ничего не нашёл.
Алексей Иванович посмотрел на него долго и устало, будто взвешивал, стоит ли открывать эту дверь.
— Если я расскажу, ты всё равно не поверишь. Машка, думаю, уже успела с тобой поговорить.
— Да, разговор был. Но, чтобы разобраться, нужно выслушать обе стороны. Разве нет?
Алексей Иванович грустно улыбнулся — впервые по-настоящему, без язвительности.
— Слушай тогда. Мария вообще не моя дочь. Она дочь моей второй жены. Так вышло… некрасиво, с моей стороны. Лена была молодой, и у неё уже была девочка. Я узнал о ребёнке поздно, когда уже всё закрутилось. А до этого у меня была первая семья: жена Настя и сын… Я ушёл от них. Бросил. Поступил подло. Лена сделала всё, чтобы я не общался с ними. Да и они сами не хотели меня слышать — я их понимаю.
Он перевёл дыхание, словно слова были тяжёлыми физически.
— Потом я очнулся. Понял, какую глупость совершил. Лене и Маше нужны были только деньги. Ничего больше. Я начал искать свою первую семью. И как только Маша узнала… я тут же заболел. Сначала не связывал. Потом увидел, как Лена подмешивает мне что-то в чай. Дальше всё понеслось. Я не успел найти Настю и сына, хотя был очень близко.
Алексей Иванович опустил взгляд.
— Теперь по документам я недееспособен. Лена где-то на морях, а Машка… Машка медленно меня добивает. Препаратами, дозами… Так, чтобы никто ничего не доказал. Я понимаю, звучит невероятно. Но всё именно так.
Роман молчал. История казалась фантастической — слишком кинематографичной. Но факты… факты начали складываться: странные провалы после выходных, слова про «недовольство», непохожесть Алексея Ивановича на безвольного человека.
— Где вы остановились в поисках? Что известно о вашей первой семье?
Глаза Алексея Ивановича вспыхнули, будто в них на секунду вернулась жизнь.
— Рома… Если ты найдёшь их, я буду благодарен. Даже если уже после моей смерти. Главное — чтобы всё досталось им, а не этим людям. Открой вон тот ящик. Ключ под ковром. Там бумаги по поискам и завещание. Маша о нём не знает.
Роман нашёл документы. Их было много: распечатки, записи, контакты, заметки. Завещание тоже лежало там — аккуратно сложенное, будто Алексей Иванович держал его как последнюю надежду.
— Я возьму это домой, — сказал Роман.
Алексей Иванович кивнул.
— Возьми. Это хотя бы шанс. Ты можешь выкинуть, можешь не поверить. Но вдруг не сделаешь этого. А если бумаги найдёт Маша — шанса уже не будет.
На следующий день Роман, не говоря Алексею Ивановичу ни слова, установил в комнате маленькую камеру. Она давно лежала без дела, и он сам не мог объяснить, почему не выбросил её раньше. Только сейчас понял: будто интуиция берегла.
После выходного он снова застал привычный кошмар: Алексей Иванович метался по кровати, мычал, глаза бегали. Роман подключил телефон к камере и открыл запись.
На экране мельтешила Мария. Потом в комнате появился мужчина. Двигался уверенно, профессионально. Он ловко сделал укол, и Алексей Иванович почти мгновенно затих. До этого он пытался что-то говорить, возмущённо махал руками — теперь же словно выключился.
Когда мужчина ушёл, Мария достала шприц и ампулу. Набрала препарат, наклонилась и сделала ещё один укол. Роман увеличил изображение. В этот момент ампула выскользнула у неё из пальцев и укатилась под диван, на котором лежал пациент. Мария почти двадцать минут пыталась достать её, но безуспешно.
Роман отбросил телефон и бросился в комнату. На первый взгляд под диваном было пусто. Он зажёг фонарик — и лишь тогда увидел стекляшку в самом дальнем углу, там, куда не заглянешь случайно. Пришлось приложить силу, сдвинуть диван, вытащить ампулу.
Название оказалось знакомым. Препарат был эффективным, но при длительном применении, из-за состава, постепенно вызывал паралич нервных окончаний. И самое опасное — он не накапливался. Он медленно выводился из организма, оставляя минимум следов. То есть на вскрытии можно было ничего и не обнаружить.
Роман сжал ампулу так, что побелели пальцы.
Это уже была не догадка. Это была схема.
Но кто его будет слушать? Медбрата без места, уволенного «за конфликт»? Роман схватил сумку — бумаги по поискам он так и не выложил, они всё время были при нём. До вечера он читал, звонил по номерам, сопоставлял фамилии, перебирал старые адреса. Алексей Иванович с тоской смотрел на Марию. Он понимал, что времени почти не осталось: руки уже едва слушались, пальцы немели. А боли он даже не чувствовал — страшнее было другое: бессилие.
Дверь хлопнула. Вошёл тот самый мужчина — судя по словам, знакомый Марии, вероятно, её любовник. Он помогал ей, когда Алексей Иванович сопротивлялся уколам.
— Маша, остановись. Ты же понимаешь: если это всплывёт, тебя посадят, — сказал он вполголоса.
Мария не дрогнула.
— Тише, папочка, — бросила она Алексею Ивановичу. — И, может быть, проживёшь подольше. Неделю, две… Хотя мама говорит, что устала ждать. Она там познакомилась с хорошим мужчиной и собирается за него замуж. Но для этого ей нужно быть свободной. То есть вдовой.
Мария повернулась к мужчине.
— Саша, давай быстрее. У меня сегодня совсем нет времени.
Алексей Иванович зажмурился, готовясь к привычному аду — к тому состоянию, когда действительно хочется умереть. Он всегда ждал укола и в эти минуты вспоминал Настю и сына, которому было семь, когда он ушёл. Сколько времени прошло… сколько денег он заработал… и как глупо, страшно, бессмысленно теперь за эти деньги расплачиваться жизнью.
Но укола не было.
Вместо этого послышалась возня, тяжёлые шаги, короткие команды. И вдруг — голос Романа. Его здесь быть не должно.
— Алексей Иванович! Вы меня слышите? Вы спите? Или они уже успели?!
Алексей Иванович открыл глаза и хрипло выдохнул:
— Рома… Откуда ты… Они и тебя…
— Успокойтесь. Всё хорошо. Никто больше не будет вам ничего делать.
Алексей Иванович обвёл взглядом комнату. Несколько полицейских. Мария — красная, будто обожжённая, с наручниками на запястьях. Саша — растерянный, бледный. И ещё кто-то… женщина.
Она шагнула вперёд.
Почти тридцать лет. Почти целая жизнь. Но глаза — тот же добрый взгляд. Улыбка — та же тихая, знакомая.
— Здравствуй, Лёша, — сказала Настя.
Алексей Иванович заплакал. Не сдержался — слёзы потекли, как у ребёнка, который слишком долго держался.
— Прости меня… Прости… Я все эти годы… я ни дня спокойно не жил…
— Я знаю, Лёша, — ответила Настя мягко. — Потом поговорим. Ты не хочешь поздороваться с сыном?
Алексей Иванович посмотрел на молодого мужчину. Тот стоял прямо, спокойно, но в этой спокойности чувствовалась сила.
— Ну что, отец… здравствуй, — произнёс он с короткой усмешкой, в которой смешались горечь и облегчение.
Алексей Иванович снова заплакал — когда взял сына за руку, когда поднял взгляд на Настю. Его осторожно переложили на носилки.
— Куда мы? — спросил он дрожащим голосом.
Сын ответил уверенно:
— Ко мне в клинику. Сначала обследование, анализы. Потом будем решать. И да… ты не обижайся, но с тобой будет работать психиатр. Нужно снять недееспособность, вернуть тебе юридическую свободу.
— Спасибо… — прошептал Алексей Иванович. — Ничего страшного. Главное, что я вас увидел. Теперь умирать не страшно.
Он будто вспомнил что-то и торопливо добавил:
— У Ромы завещание. Там всё на вас переписано.
Михаил снова усмехнулся — уже иначе, без колкости, скорее с усталой взрослой иронией.
— Нам ничего не нужно. У нас хватает своего. Я слишком много учился и работал, чтобы доказать тебе, что мы можем и без тебя.
Уже возле машины Михаил подошёл к Роману и протянул руку.
— Спасибо тебе. Правда. Я всю жизнь представлял, как увижу отца: я такой успешный, такой состоявшийся, и вот он увидит… А сейчас понимаю — радости от этого почти нет. Лучше бы он просто был здоровым и счастливым. Я сделаю всё, чтобы поставить его на ноги. Если бы не ты, мы могли бы вообще никогда не встретиться.
Роман неловко улыбнулся, всё ещё не веря, что это происходит наяву.
— Да не за что. Я и сам думал, что такое бывает только в кино. Оказалось — и в обычной жизни возможно.
Михаил прищурился, оценивающе посмотрел на него.
— Ты же работал медбратом?
— Да. А теперь, получается, без работы.
— Почему?
— Не сошлись взглядами с заведующим отделением. Он предложил экономить бинты и использовать их повторно. Я отказался. И это закончилось увольнением.
Михаил покачал головой.
— Повторно… Потрясающе. Ладно. Приходи завтра ко мне в клинику. Место найдём. Я уважаю людей, которые готовы стоять за пациента до конца, а не закрывать глаза ради удобства.
Машина тронулась. Роман остался стоять на месте, и на губах у него появилась улыбка — тихая, упрямая, настоящая. Он вдруг ясно почувствовал: несмотря на всю грязь, страх и чужую жестокость, ему действительно повезло. Мария наняла его — и тем самым сама привела к себе беду. А Роман успел спасти человека, вернуть ему семью и, как ни странно, найти себе нормальную работу.
И в конце этого длинного дня Роман подумал: иногда судьба даёт шанс не тогда, когда ты готов, а тогда, когда ты просто не имеешь права пройти мимо.
