Катя стояла у зеркала в прихожей и застёгивала серые пуговицы серого жакета, который она не выбирала.
— Это что на тебе? — Андрей вышел из кабинета с телефоном в руке, даже не подняв на неё глаза. — Опять эти твои тряпки?
— Это новый жакет. Я купила на прошлой неделе.
— Я вижу, что новый. Снимай. Поедем к Соколовым, там будут люди, которые понимают в одежде. Надень то синее, которое я тебе привёз из командировки.
Катя помолчала секунду, глядя на его затылок, потому что он уже развернулся обратно к своему кабинету.
— Андрей, синее мне не идёт. Оно сидит…
— Катя. — Он произнёс её имя так, как произносят название неисправного прибора. — Я прошу тебя об одном. Ты не можешь выполнить даже это?
Она сняла жакет. Повесила его обратно в шкаф, на самую дальнюю вешалку, за зимние пальто. Синее платье сидело криво на левом плече, и она всю дорогу до Соколовых держала сумку именно с левой стороны, чтобы это не было заметно.
Вот так и шли эти десять лет. Тихо. По чуть-чуть. Незаметно.
Катерина Солнцева познакомилась с Андреем Волковым, когда ей было сорок лет, и казалось, что жизнь наконец-то поворачивается к ней правильной стороной. Она была художницей, не великой, но настоящей. Писала акварели и маслом, преподавала в небольшой студии, снимала комнату в Измайлово и не жаловалась. Были выставки, были небольшие продажи, была подруга Света, с которой они пили чай по пятницам и смеялись над всем на свете.
Андрей появился на одном из вернисажей. Высокий, уверенный, с той особенной московской повадкой человека, который привык, что под него подстраиваются. Архитектор, известный в определённых кругах, автор нескольких дорогих жилых комплексов и одного здания, о котором писали в журналах. Он остановился перед её работой, небольшим холстом с осенним двором где-то в Замоскворечье, и сказал:
— Это живое.
Катя тогда покраснела. Потом они пили вино в углу, и он спрашивал про технику, про свет, и слушал так внимательно, что казалось, весь зал исчез. Через три месяца он сделал предложение. Через полгода она переехала в его квартиру на Пречистенке, большую, светлую, с высокими потолками и лилиями в вазах везде, потому что Андрей любил лилии.
Запах лилий Катя не переносила с детства. Они напоминали ей похороны, потому что именно с лилиями приходили люди, когда умерла её мама. Она сказала об этом Андрею один раз.
— Это в твоей голове, — ответил он. — Лилии это красиво и дорого. Привыкнешь.
Она не привыкла. Но перестала говорить.
Мастерскую он ей пообещал сразу. Была в квартире одна комната с северным окном, идеальная, как раз для работы. Первые полгода Катя там и писала, расставив холсты, развесив этюды, чувствуя себя почти счастливой. Потом в эту комнату пришёл Андрей и долго стоял на пороге.
— Катя, я пригласил партнёра с семьёй пожить у нас месяц. Им нужна комната.
— Но это моя…
— У тебя есть большая гостиная. Можешь там поставить мольберт.
Она поставила в гостиной. Потом гость уехал, но комнату занял чертёжный стол Андрея, потому что ему стало тесно в кабинете. Мольберт в гостиной простоял ещё полгода, пока Андрей не сказал, что запах скипидара мешает ему думать. Холсты переехали в кладовку. Потом в коридор, к стене. Потом исчезли в том смысле, что она просто перестала к ним подходить, потому что каждый раз, когда она доставала краски, в воздухе появлялось что-то тяжёлое, молчаливое, осуждающее.
— Катя, опять эта грязь? — говорил Андрей, проходя мимо. Он не кричал, не запрещал прямо. Он просто говорил «опять эта грязь» таким тоном, что краски сами собой убирались обратно.
Годы шли. Студию она бросила, потому что Андрей считал, что жена архитектора Волкова не должна возиться с чужими детьми за копейки. Света куда-то отдалилась, потому что Андрей не любил её, называл «крикливой» и всякий раз при её имени делал лицо человека, у которого заболел зуб. Встречаться с подругой стало неудобно, потом редко, потом почти никогда.
Катя вела дом. Большой, требовательный, красивый дом на Пречистенке. Она принимала гостей Андрея, готовила к его вкусу, ездила с ним на приёмы в тех платьях, которые он выбирал. Она была частью его жизни, как хорошая мебель, функциональной и незаметной одновременно. Иногда ночью она лежала и смотрела в потолок, и думала: вот я. Вот моя жизнь. И не могла понять, как именно она сюда пришла.
Выставка у Соколовых случилась в конце ноября, когда Москва уже замёрзла, затянулась серым небом и мелким снегом. Приём был в большой квартире на Патриарших, с дорогим кейтерингом и людьми, которых Катя знала в лицо, но не по именам. Она стояла с бокалом, улыбалась и чувствовала себя частью декора, таким же элементом интерьера, как торшер в углу.
Андрей говорил с каким-то застройщиком, громко, оживлённо. Катя слышала обрывки, смеялась, когда смеялись другие, и думала о том, что у неё осталась половина тюбика кадмия жёлтого в кладовке, и интересно, не засох ли он.
Потом подошла жена застройщика, холёная женщина лет сорока пяти с очень прямой спиной, спросила:
— А вы чем занимаетесь?
Катя открыла рот. И не нашла ответа. Потому что она не знала, чем она занимается. Ведёт хозяйство? Это не звучит. Художница? Она уже столько лет не держала кисти всерьёз, что это слово казалось ей чужим, почти неприличным.
— Катя у нас домашняя, — вставил Андрей, подойдя с другой стороны и обняв её за плечи так, как обнимают стул, отодвигая в сторону. — Я говорю гостям: у меня дома всегда тепло и уютно. Как в старом кресле.
Все вокруг засмеялись. Андрей засмеялся тоже. Хозяйка улыбнулась.
Катя улыбнулась тоже. Мышцы лица сработали привычно, без участия остального.
Старое кресло.
Он сказал это легко, как комплимент. Наверное, думал, что это комплимент. Или не думал вообще, просто слова нашлись сами. Так говорят о чём-то привычном, надёжном, которое всегда на месте и никуда не денется.
Потом, в конце вечера, Андрей объявил, что через неделю летит в Париж на архитектурный форум.
— Я тоже хочу, — сказала Катя тихо. Они стояли уже в прихожей, надевали пальто.
— Это рабочая поездка.
— Я понимаю. Но можно же…
— Катя, там не до тебя будет. Я буду на встречах с утра до вечера. Останешься дома. Лилии надо полить, последний раз Мария забыла.
Мария была домработница, которая приходила по вторникам и пятницам. Лилии. Полить лилии.
Всю дорогу домой Катя смотрела в окно машины на ночную Москву и думала: если я умру, он попросит Марию полить лилии и поставить кого-нибудь другого на моё место. Кресло.
Дома она долго сидела на кухне в темноте, не зажигая света. Потом встала, прошла в кладовку, нашла коробку с красками. Тюбик кадмия жёлтого был живым.
Что-то в ней в ту ночь изменилось. Не сразу и не всё. Но что-то щёлкнуло, как дверной замок.
Следующие два месяца Катя жила двойной жизнью. Снаружи всё было по-прежнему: приёмы, платья, лилии, обеды. Но внутри она работала. Тихо, как крот. Она открыла старый счёт в банке, о котором Андрей не знал, счёт на девичью фамилию Солнцева. Туда она откладывала деньги из тех, что он давал на хозяйство, по чуть-чуть, незаметно. Она звонила Свете, которая обрадовалась так, что Катя чуть не заплакала прямо в телефон. Она лазила в интернете и читала про бабушкин дом.
Бабушка, Евдокия Павловна Солнцева, умерла три года назад и оставила Кате небольшой домик в Калязине, маленьком городке на Волге, примерно в двухстах километрах от Москвы. Андрей про этот дом знал, но никогда не интересовался, только один раз сказал: «продай, что с ним возиться». Катя не продала. Ключи лежали у неё на дне сумки столько лет, что она почти забыла про них.
Почти.
Она позвонила соседке бабушки, бойкой женщине Нине Степановне, которая когда-то присматривала за домом.
— Катенька, ты жива! — закричала Нина Степановна так, что Катя отодвинула трубку от уха. — Дом стоит, не бойся. Я заходила осенью, проветривала. Крышу чинили два года назад, помнишь, я писала тебе. Печка работает, я проверяла. Холодно, конечно, зимой там.
— А сейчас там можно жить?
Пауза.
— Жить можно. Воды нет горячей, только колонка. Интернету нет нормального, только телефон ловит. Ты серьёзно?
— Я серьёзно.
Ещё одна пауза.
— Приезжай, Катенька, — сказала Нина Степановна другим голосом, тихим и без восклицательных знаков. — Приезжай.
В феврале, когда Андрей улетел в Париж, Катя собрала два чемодана. В первый положила одежду, свою одежду, не то синее платье и не те серые жакеты, а то, что она покупала для себя и прятала в дальнем шкафу. Широкие льняные брюки, старые свитера, любимые ботинки на низком каблуке. Во второй чемодан она сложила краски, кисти, несколько чистых холстов, скетчбуки. Планшет. Книги. Фотографию мамы.
Она оставила на кухонном столе записку. Долго думала, что написать, потом написала только: «Я ушла. Не ищи меня. Катерина Солнцева.» Не Волкова. Солнцева.
Вышла из квартиры на Пречистенке в семь утра, когда Москва ещё только начинала просыпаться. Взяла такси до Ярославского вокзала. Оттуда, с пересадкой, в Калязин.
В поезде она смотрела в окно и ждала, что будет страшно. Страшно не было. Было что-то другое, похожее на то чувство, когда снимаешь тесную обувь после долгого дня.
Калязин встретил её февральским холодом, синим небом и тишиной. Нина Степановна стояла у калитки в пуховике и валенках, красная от мороза, с пирогом в руках.
— Ну вот и хорошо, — сказала она вместо приветствия. — Вот и правильно.
Она не спрашивала ничего. Просто взяла один из чемоданов и повела Катю через заснеженный двор к домику, маленькому, с голубыми наличниками, который Катя помнила с детства.
Внутри пахло деревом, старой тканью и чуть-чуть сыростью, как в любом нежилом доме зимой. Нина Степановна сразу занялась печкой, приговаривая что-то себе под нос, а Катя стояла посреди бабушкиной кухни и смотрела на знакомый стол, знакомые занавески в мелкий цветочек, знакомую трещину на подоконнике.
— Садись, чай поставлю, — сказала Нина Степановна. — Замёрзла небось.
Катя села. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, заплакала. Не из-за Андрея, не из-за Москвы, не из-за десяти лет. Просто потому что пахло бабушкой. Потому что тут было её имя на стене, нацарапанное гвоздиком в детстве, «Катя», и никто этого не стёр.
— Ну, ну, — Нина Степановна поставила перед ней кружку и погладила по плечу. — Поплачь. Оно надо.
Первые две недели были тяжёлыми. Катя не ожидала, что будет настолько тяжело. В московской квартире был консьерж, горячая вода, интернет, доставка еды. Тут была колонка, которую надо было зажигать спичками, дрова, которые надо было колоть, хотя сосед Нины Степановны Пётр Иванович первое время помогал. Колонка работала капризно, интернет ловил через раз, магазин был в десяти минутах пешком.
Катя ходила в магазин пешком. Первый раз поскользнулась прямо у порога и упала, больно, на колено, вся в снегу. Встала, выругалась вслух, что в Москве никогда не позволяла себе, и пошла дальше.
По ночам она лежала и прислушивалась к тишине. Настоящей тишине, без гула города, без машин, без лифта за стеной. Тишина сначала давила, потом перестала. Потом стала нравиться.
На третью неделю она достала краски.
Писать за кухонным столом было неудобно, свет падал не так. Она переставила стол к окну, которое смотрело в сторону Волги. Рек отсюда видно не было, но чувствовалась, в особом качестве воздуха, в цвете неба над горизонтом. Она поставила первый холст и долго стояла перед чистым белым прямоугольником.
Потом взяла кисть.
Первая работа получилась скованной. Рука не слушалась, боялась, как ребёнок после долгой болезни боится ходить. Краска ложилась не так. Катя смотрела на то, что вышло, и не видела в этом жизни. Убрала работу лицом к стене.
Вторая была лучше. Третья ещё лучше.
Она писала по несколько часов каждый день. Писала двор, печку, вид из окна, руки Нины Степановны, которая зашла как-то с картошкой и разрешила себя нарисовать. Писала кривые калязинские улочки, куда выходила гулять в сумерки. Писала собственное отражение в старом зеркале над умывальником, лицо без макияжа, волосы не уложены, и думала: а вот это и есть я. Не та, в синем платье, а вот эта.
В марте она увидела объявление в местной газете, которую купила в магазине по привычке взять что почитать. Художественная школа на улице Маяковского приглашала педагога по рисованию для взрослых групп, несколько часов в неделю. Катя перечитала объявление три раза. Потом позвонила.
Директор школы, Ольга Романовна, невысокая женщина с короткой стрижкой и усталыми умными глазами, приняла её на следующий день. Посмотрела на документы, на несколько этюдов, которые Катя принесла в папке.
— У вас есть опыт преподавания?
— Семь лет в студии в Москве. И диплом художественного института.
— А почему здесь? — Ольга Романовна смотрела прямо, без лишних церемоний.
— Мне нужно было сменить жизнь, — ответила Катя так же прямо.
Директор кивнула, как будто это был самый нормальный ответ на свете.
— Берём. Понедельник, среда, пятница, с шести вечера. Три группы. Платим немного, сразу говорю.
— Я понимаю. Хорошо.
Группы оказались разные. Были пенсионерки, которые пришли «просто попробовать» и сидели робко, как первоклашки. Была молодая женщина Лена, недавно ушедшая с завода по сокращению, которая рисовала резко, сердито, вкладывая в штриховку что-то личное. Был мужчина лет шестидесяти, Геннадий Борисович, бывший инженер, который ходил с блокнотом и делал заметки после каждого занятия.
Катя смотрела на них и думала, что вот они все, как и она когда-то, только начинают. Что-то отложили, что-то потеряли, что-то ищут. Она не говорила им этого, просто учила смотреть и переносить увиденное на бумагу.
— Ольга Тимофеевна, вы держите карандаш слишком крепко, — говорила она пожилой женщине в очках. — Вы его не так держите, вы его сжимаете, как будто он убежит. Пусть идёт легко, рука должна быть свободной.
— Так он не слушается, — жаловалась Ольга Тимофеевна.
— Он слушается, когда ему не мешают.
Это относилось и к самой Кате, она понимала это прекрасно.
К апрелю жизнь выровнялась в какой-то своей новой колее. Подъём, печка, завтрак. Работа за столом у окна, три-четыре часа. Прогулка, магазин, Нина Степановна, которая заходила почти каждый день и стала чем-то вроде живого компаса в этом городке. Три вечера в неделю в школе. По пятницам звонила Свете, и они разговаривали по часу, как когда-то.
— Ты помолодела, — сказала Света однажды по видеосвязи, вглядевшись в экран. — Не знаю как, но точно.
— Я просто не крашусь.
— Нет, не в этом дело. Ты… другая.
Андрей звонил несколько раз в первый месяц, потом реже, потом прислал официальное письмо через адвоката. Катя ответила тоже через адвоката, которого нашла по рекомендации Светы. Всё шло своим ходом, она не торопила и не тормозила.
Картины накапливались. В домике уже не хватало места вешать, они стояли по углам, прислонённые к стенам, штук двадцать, потом тридцать. Катя работала быстро, как будто наверстывала что-то. Серия складывалась сама собой, она не планировала её специально, просто однажды поняла, что пишет всё об одном, о тенях. О том, как свет падает на знакомые предметы и оставляет тень, иногда более плотную, чем сам предмет. О том, как человек может жить в чужой тени и не замечать, что солнце давно зашло.
Одна из картин была особенной. Большой холст, метр двадцать на метр, почти весь тёмный, охра и чёрное и немного серебра. На переднем плане, в левом углу, фигура без лица, в дорогом пиджаке, с раскрытыми руками, и в этих руках ничего нет, пусто. А вокруг, во всём тёмном пространстве, тени, которые расходятся от этой фигуры во все стороны. Тени чужих жизней. Катя назвала её «Архитектор теней».
Она не думала о том, что Андрей может это увидеть. Она просто писала правду.
В мае в школе появилась Марина Архипова. Приехала из Твери по делу, зашла к Ольге Романовне по старой дружбе, и та привела её посмотреть на то, что делают ученики. Марина была владелицей небольшой галереи в Твери, «Свет и форма», специализировалась на современном реализме, возила работы на ярмарки в Москву. Женщина лет пятидесяти пяти, в льняном пиджаке, с короткими седыми волосами, подстриженными аккуратно, как будто каждый волосок знал своё место.
Она обошла классы молча, смотрела на ученические работы внимательно, кивала. Потом Ольга Романовна сказала:
— А покажи Кате то, что ты сама делаешь.
Марина приехала к Кате в домик на следующий день. Зашла, огляделась, увидела картины по всем стенам и углам и остановилась. Долго шла от одной к другой, не говоря ничего. Потом подошла к «Архитектору теней», стоявшему на полу у печки, и встала напротив надолго.
— Кто это? — наконец спросила она.
— Собирательный образ, — сказала Катя.
— Понятно. — Марина обернулась. — Как называется вся серия?
— «Тени Пречистенки».
— Красиво. И точно. — Марина прошла к окну, посмотрела на улицу, потом на Катю. — У меня в октябре в Твери слот. Один зал, примерно двадцать работ. Это твоё?
— Что значит, моё?
— Это не вопрос про собственность. Это вопрос про то, готова ли ты это показать.
Катя смотрела на неё. Думала о Андрее. Потом подумала о том, что Андрей не имеет к этому никакого отношения.
— Готова.
— Тогда договорились. Имя на афишу: Катерина Солнцева. Это настоящая фамилия?
— Девичья. Самая настоящая.
Они работали всё лето. Марина приезжала раз в две недели, смотрела новые работы, обсуждала отбор. Она не лезла в процесс, не говорила «напиши вот это» или «вот здесь надо иначе». Она только смотрела и иногда говорила что-то, одно предложение, которое потом долго звучало у Кати в голове.
Однажды она сказала:
— У тебя в каждой работе есть момент, когда тень начинает двигаться. Вот это и есть твоя сила.
Катя не ответила ничего. Просто запомнила.
К сентябрю серия была готова. Двадцать две работы, из которых отобрали двадцать. Марина взяла на себя всё остальное: переговоры с типографией, каталог, приглашения. Написала в несколько изданий, которые пишут про региональное искусство. Получила ответ из одного московского журнала, маленького, но уважаемого в профессиональной среде.
Вернисаж назначили на второй четверг октября.
Катя ехала в Тверь на поезде ранним утром. За окном проносились поля, уже пожелтевшие, тронутые первыми заморозками. Она держала в руках стакан с чаем и думала о том, что не волнуется. Это было странно, она ожидала волнения, даже готовилась к нему, но его не было. Было только спокойное и тихое ощущение правильности.
В галерее она провела несколько часов, помогала развешивать, поправляла свет. «Архитектора теней» повесили на центральную стену, прямо напротив входа, так что он был первым, что видел человек, заходя в зал.
— Ты уверена? — спросила Марина. — Это сильная вещь. Может напрягать.
— Именно поэтому напротив входа, — ответила Катя.
Гости начали приходить в семь. Марина знала в Твери всех, кто имел отношение к искусству, плюс приехало несколько человек из Москвы по её приглашению. Катя стояла у стены и отвечала на вопросы, и это было странно хорошо, говорить о работах не как о чём-то личном и стыдном, а как о том, что есть и что она сделала своими руками.
К половине девятого зал был полон. Катя разговаривала с молодой женщиной, которая долго стояла перед небольшим этюдом с зимним окном, когда краем глаза увидела, что у входа что-то происходит.
Она узнала его сразу, хотя не видела с февраля. Андрей стоял у двери в своём хорошем пальто, смотрел прямо на «Архитектора теней» и его лицо было белым.
Катя не испугалась. Она даже удивилась тому, что не испугалась. Только сказала собеседнице: «Извините, одну минуту» и пошла к нему.
Он увидел её раньше, чем она подошла. Повернулся.
— Катерина. — Он называл её так только когда хотел быть официальным и весомым. — Нам нужно поговорить.
— Здравствуй, Андрей.
— Ты понимаешь, что это… — он мотнул головой в сторону центральной стены, — что это переходит все границы?
— Я рада, что ты пришёл посмотреть на мои работы, — сказала Катя ровно.
— Не надо делать вид, что это просто работы. Это я там. И все, кто знает меня, увидят это.
— Это не ты. Это образ.
— Катерина. — Он понизил голос, наклонился чуть ближе, и в этом движении было что-то от прежнего, от того, что она знала десять лет. Попытка уменьшить, сдавить, поставить на место. — Ты поедешь домой. Мы обсудим всё это нормально, как взрослые люди. Хватит этого театра.
Катя посмотрела на него. Увидела вдруг, как ярко и чётко видят только то, что изучали долго, что он на самом деле не в ярости. Он растерян. Он не понимает, где его кресло. Кресло куда-то делось, и он не знает, куда сесть.
— Андрей, — сказала она, — я не поеду. Я дома.
— Дома? — Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то почти жалкое. — Здесь? Это же… это же Тверь.
— Я знаю, где это.
Вокруг них начали посматривать. Негромко, украдкой, как смотрят на сцену, которая не должна происходить, но происходит.
Подошла Марина, тихо, встала рядом с Катей.
— Добрый вечер, — сказала она Андрею с профессиональной улыбкой. — Вы знакомы с художником?
— Я её муж. — Слово «муж» он произнёс с нажимом, как ставят печать.
— Бывший муж, — поправила Катя. — Или почти бывший, документы в процессе.
— Катерина, прекрати, — он сказал это негромко, но в том тоне, которым говорил «снимай жакет», «убери краски», «останься дома поливать лилии».
И тут произошло что-то, чего она не планировала. Не потому что хотела сцены, а просто потому что слова пришли сами, без усилия, как краска ложится на холст, когда рука наконец свободна.
— Андрей, — сказала она, и голос был ровным, как горизонт за окном в бабушкином домике. — Десять лет я была твоей тенью. Ты сам так говорил, только другими словами. Старое кресло, помнишь? У меня есть имя. Солнцева. И я здесь сегодня не как чья-то жена, а как художник, и эти работы мои. Я их написала. И я больше не та, которая остаётся дома поливать цветы, пока ты едешь в Париж.
В зале стало тихо. Не совсем, фоновый гул остался, но та часть пространства, где они стояли, затихла.
Андрей смотрел на неё. Она видела, как по его лицу проходит что-то, поиск того Кати, которую он знал, той, которая опускала глаза и убирала краски. Этой Кати тут не было.
От дальней стены зала к ним шёл мужчина лет шестидесяти, высокий, с бородкой, в тёмном пиджаке. Виктор Николаевич Стрельников, искусствовед, написавший несколько книг про современную российскую живопись и ведущий колонку в том самом журнале, который приехал на вернисаж.
— Прошу прощения, — сказал он, подходя. — Я не хотел мешать, но я видел вашу работу час и должен сказать лично: «Архитектор теней» это лучшее, что я видел за этот год.
Он говорил с Катей, не замечая Андрея или делая вид, что не замечает.
— Вы не продаёте?
Катя посмотрела на центральную стену, на большой тёмный холст с фигурой без лица и расходящимися тенями.
— Продаю, — ответила она.
Андрей стоял рядом ещё секунду. Потом повернулся и пошёл к выходу. Не быстро, не бегом, просто ушёл, и дверь за ним закрылась тихо.
Виктор Николаевич проводил его взглядом, потом посмотрел на Катю. Он ни о чём не спросил.
— Цену назначайте сами, — сказал он. — Я не буду торговаться.
Вечер продолжался. Люди ходили по залу, разговаривали, смотрели на работы. Несколько этюдов нашли покупателей к концу вечера. Журналистка из московского издания попросила интервью, Катя согласилась на короткое, на следующий день, по телефону.
Марина подошла к ней ближе к закрытию, когда зал уже пустел.
— Ну как ты? — спросила она.
— Устала. — Катя улыбнулась. — Хорошо устала.
— Это другая усталость, правда?
— Совсем другая.
Они убирали зал вместе с помощницей Марины, молодой девушкой Дашей, которая носила работы аккуратно, держа за края. Катя смотрела на пустые стены, откуда сняли часть этюдов, и думала, что надо писать новое. Уже хотелось, прямо сейчас, прямо в ночи.
— Слушай, — сказала Марина, сворачивая упаковочную бумагу. — У меня есть разговор. Не сегодня, сегодня слишком много всего. Но я хочу предложить тебе постоянное сотрудничество. Не разовую выставку, а систему. Три-четыре выставки в год, разные города, плюс ярмарки.
Катя смолчала. Марина продолжила.
— Ты не обязана отвечать сейчас. Подумай.
— Я подумаю, — сказала Катя.
Ночью она ехала обратно в Калязин поздним поездом. Вагон был почти пустым, только в дальнем конце дремал мужчина в куртке. За окном была темнота и иногда огни маленьких станций.
Катя держала в руках телефон, смотрела на пропущенные сообщения. Света написала: «ну как там??? рассказывай всё!». Ольга Романовна из школы: «Катя, поздравляю, я видела фото в сети, как красиво!». Нина Степановна: «Катенька, звони как доедешь, я не сплю».
От Андрея не было ничего.
Она смотрела в чёрное окно и думала о том, что завтра встанет рано, потому что в пятницу есть группа в школе. Что дрова, наверное, кончаются, надо договориться с Петром Ивановичем. Что утром свет особенно хорош, она заметила это ещё в сентябре, такой рассеянный, мягкий, и давно хотела написать вид из окна именно в это время.
Она думала о новой серии. Не о тенях. О чём-то другом. О свете, может быть. О том, как он возвращается.
Поезд шёл через осеннюю тьму, и Катя Солнцева смотрела в окно и не знала точно, что будет дальше. Не знала, выйдет ли интервью, получится ли сотрудничество с Мариной. Не знала, как закончится история с документами, не знала, насколько холодной будет зима в бабушкином домике с его капризной колонкой и печкой, которую надо топить каждое утро.
Она не знала ничего из того, что будет. Она знала только то, что есть сейчас: чай в стакане, пустой вагон, темнота за стеклом, и где-то впереди маленький городок на Волге с голубыми наличниками и трещиной на подоконнике, где написано «Катя».
И это было достаточно.
Нина Степановна ждала у калитки, хотя было уже почти полночь, в пуховике и с фонариком.
— Ну? — спросила она, когда Катя вышла из такси.
— Ну вот, — ответила Катя.
— Всё хорошо?
Катя остановилась и посмотрела на неё. На её круглое, доброе, красное от ноябрьского холода лицо, на фонарик, который она держала так, чтобы освещать дорожку к крыльцу, а не слепить глаза.
— Всё хорошо, Нина Степановна, — сказала она. — Спасибо, что ждали.
— А куда я денусь, — буркнула соседка и пошла открывать дверь. — Иди греться, я чай поставила.
