— Она и рада стараться, наша Алёнка!
Голос Людмилы Павловны доносился из кухни. Я замерла в прихожей с пакетом продуктов.
— Мы пользуемся, чего добру пропадать, — откликнулся Анатолий Петрович.
— Душой она нам чужая. Как ни крути.
Пакет выскользнул из рук. Яйца покатились по полу.
Неделю назад у свёкров сгорел дом. Кирилл позвонил в десять вечера: пожар, родителям некуда идти, можно к нам на пару дней? Я согласилась. Как можно отказать в такой ситуации?
На третий день Людмила Павловна переставила мой рабочий стол к окну. Сказала, что так правильнее. На четвёртый — выбросила мои цветы на балконе. Старые, некрасивые, зачем место занимают. На пятый — разложила свои вещи в моём шкафу. Временно, конечно.
А сегодня я услышала правду.
Я подняла яйца, убрала продукты и села на диван. Кирилл вернётся через час. Людмила Павловна с Анатолием Петровичем ушли в поликлинику.
В квартире тихо. Сорок два квадратных метра. Двадцать восемь тысяч ипотеки я плачу. Кирилл — четырнадцать. Его зарплата тридцать шесть, моя — пятьдесят две.
Я встала, прошла в спальню. На моей тумбочке лежали чужие таблетки. В моём шкафу висели чужие халаты. На моей полке стояли чужие кремы.
Чужая.
Открыла телефон. Нашла объявление: сдаётся студия, восемнадцать тысяч. Написала хозяину. Договорились на завтра.
Вечером готовила борщ. Людмила Павловна стояла рядом, контролировала.
— Капусту раньше клади. Не понимаю, кто тебя учил готовить.
Я молчала. Резала морковь.
— Кирюша, кстати, любит с фасолью. Ты фасоль положила?
— Нет.
— Надо было. Ну ничего, в следующий раз положишь.
Следующего раза не будет.
Кирилл пришёл в восемь. Мы поужинали молча. Людмила Павловна рассказывала про врачей, про очереди, про то, что у Ирины Павловны квартира большая, но туда неудобно ехать.
— Здесь лучше. Правда, Кирюш?
Он кивнул. Я убрала тарелки.
В спальне мы легли по разные стороны кровати. Людмила Павловна с Анатолием Петровичем устроились на диване в гостиной.
— Завтра снимаю квартиру, — сказала я тихо.
Кирилл повернулся.
— Что?
— Студию. Восемнадцать тысяч. Буду жить там.
Он сел.
— Ты о чём?
— О том, что я здесь чужая. Душой.
Молчание.
— Кто тебе сказал?
— Твоя мать. Сегодня днём. Думала, я не слышу.
Он потёр лицо.
— Лён, ну это же… Она не так имела в виду. Просто нервная. У них стресс.
— А у меня нет стресса? — я посмотрела на него. — Я неделю живу в собственной квартире как гостья. Меня учат, как готовить, где ставить мебель, во сколько приходить домой.
— Мам просто… привыкла командовать.
— Пусть командует в другом месте.
Кирилл лёг обратно.
— Ладно. Я с ней поговорю.
Я не ответила. Знала: не поговорит.
Утром я сложила вещи в сумку. Кирилл уехал на работу. Людмила Павловна стояла на кухне, варила кашу.
— Ты куда? — спросила, увидев сумку.
— Съезжаю.
Она обернулась.
— Как это съезжаю?
— Сниму студию. Вам тут будет просторнее.
Людмила Павловна отставила кастрюлю.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за чего?
Я застегнула куртку.
— Из-за того, что я здесь чужая. Душой.
Она побледнела.
— Ты подслушивала?
— Да.
— Я не то имела в виду…
— Людмила Павловна, — я взяла сумку. — Вы имели в виду именно то. И вы правы. Я не ваша семья. Поэтому не буду мешать.
— Кирилл знает?
— Знает.
— И что он?
— Собирался с вами поговорить, — я открыла дверь. — Но я решила по-другому.
Вышла. За спиной услышала:
— Алёна! Алёна, вернись!
Не вернулась.
Студия оказалась на первом этаже панельки. Восемнадцать квадратов, кухня-ниша, совмещённый санузел. Хозяйка показала: плита работает, счётчики новые, соседи тихие.
Я заплатила за месяц. Привезла вещи. Села на кровать.
Телефон разрывался от звонков. Кирилл. Людмила Павловна. Снова Кирилл.
Я отключила звук.
Вечером пришла СМС от Кирилла: «Приезжай. Поговорим».
Я набрала: «Говорить не о чем. Вы семья. Я чужая. Так проще для всех».
Он позвонил. Я не взяла трубку.
Три дня молчание. Я ходила на работу, возвращалась в студию, готовила ужин на одну. Кирилл не писал.
На четвёртый день он приехал. Постучал в дверь. Я открыла.
— Можно войти?
Я кивнула.
Мы сели за маленький столик у окна. Кирилл молчал, разглядывал студию.
— Тесно тут, — сказал наконец.
— Зато никто не указывает, где ставить стол.
Он вздохнул.
— Мама уехала к тёте Ире.
— Когда?
— Вчера. Сказала, что не может жить там, откуда тебя выжила.
Я усмехнулась.
— Значит, всё-таки выжила.
— Лён, ну хватит. Она не хотела…
— Хотела, — перебила я. — И я её понимаю. Ты её сын. Я просто жена. Жёны приходят и уходят. Мать одна.
Он вздрогнул.
— Она так сказала?
— Нет. Но думает именно так.
Кирилл потёр виски.
— Что теперь?
— Теперь живём порознь. Ты в квартире, я здесь.
— А мы?
Я посмотрела в окно.
— Не знаю.
Он встал.
— Я не хочу жить без тебя.
— А я не хочу быть чужой в собственном доме.
— Ты не чужая…
— Кирилл, — я повернулась к нему. — Ты неделю молчал. Неделю смотрел, как твоя мать меня выдавливает из квартиры. И ничего не сделал.
— Я не знал, что сказать…
— Надо было сказать: «Мама, это квартира моей жены. Уважай её». Всё.
Он опустил голову.
— Прости.
— Поздно.
Молчание.
— Возвращайся, — попросил он тихо. — Мама уехала. Нас только двое.
— А когда вернётся?
— Не вернётся. Живёт у тёти.
— А в гости?
Он не ответил.
— Вот видишь, — сказала я. — Ты не можешь пообещать, что она не придёт и не начнёт снова.
— Я поговорю с ней…
— Не надо.
— Лён…
— Кирилл, уходи. Мне надо подумать.
Он постоял, потом кивнул и вышел.
Я осталась одна в восемнадцати квадратах. Села на кровать, обняла колени.
Телефон завибрировал. СМС от Людмилы Павловны: «Я не хотела так. Прости».
Я не ответила.
Через неделю Кирилл приехал снова. Привёз пиццу.
— Думала? — спросил.
— Думала.
— И?
— И ничего. Всё так же.
Он поставил коробку на стол.
— Мама просит прощения.
— Знаю. Она писала.
— Ты не ответила.
— Нет.
— Почему?
Я открыла коробку, достала кусок.
— Потому что прощение ничего не меняет. Она так думает. Я для неё чужая. И всегда буду.
— Это не так…
— Кирилл, хватит. Мы оба знаем, что это так.
Он замолчал. Мы ели пиццу молча.
— Я подал на развод, — сказал он вдруг.
Я подняла голову.
— Что?
— Подал документы. Позавчера.
Кусок застрял в горле. Я запила водой.
— Зачем?
— Потому что ты права. Я не защитил тебя. Выбрал мать. И потерял жену.
Я смотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А если я передумаю?
Он усмехнулся.
— Отзову заявление. Но ты не передумаешь.
Я отвернулась к окну.
— Нет. Не передумаю.
Мы досидели до вечера. Говорили про работу, про погоду, про соседей. Про что угодно, кроме главного.
Когда он уходил, я проводила до двери.
— Может, всё-таки попробуем? — спросил он.
— Нет.
— Я изменился…
— Слишком поздно.
Он кивнул и вышел.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Села на пол.
Семь лет брака. Сорок два квадратных метра. Двадцать восемь тысяч ипотеки. Одна фраза: «Душой она нам чужая».
И всё разрушилось.
Через месяц развод оформили. Кирилл продал квартиру. Отдал мне половину — триста двадцать тысяч. Я добавила свои, купила однушку на окраине.
Людмила Павловна так и живёт у сестры. Кирилл переехал к ней. Работает, помогает деньгами. Звонит раз в неделю.
Мне не звонит.
Я сижу на балконе своей однушки. Двадцать восемь квадратов. Девятый этаж. Ипотеки нет.
На подоконнике три цветка. Мои. Никто не выбросит, не скажет, что некрасивые.
Чайник свистит на плите. Я встаю, иду на кухню.
Моя кухня. Мой чайник. Моя жизнь.
Чужая душой.
Но своя.
