— Мам, мне нужна твоя почка.
Галина Петровна поставила чашку на блюдце. Чай расплескался, оставив рыжее кольцо на скатерти. Она не сразу подняла глаза на сына, сидевшего напротив с видом человека, который только что сообщил о смене работы. Спокойно так. Деловито.
— Что?
— Ты слышала. Мне нужна почка. Живая донорская почка. Я нашел клинику, они делают операции легально, через официальное оформление. Ты же здорова. По последним анализам. Я знаю, я видел твою карточку у Людмилы Ивановны на столе, когда заходил.
Галина Петровна смотрела на сына. Ему было сорок один. Крепкий, темноволосый, с отцовской складкой между бровями. Антон всегда умел говорить так, чтобы любая просьба звучала как само собой разумеющееся. Она это умение в нем и любила когда-то, и боялась.
— Зачем тебе деньги? Что случилось с бизнесом?
— Ничего не случилось. Просто нужен оборотный капитал. Банки не дают, ты знаешь, сейчас с кредитами всё. Инвесторы тянут. А у меня контракт горит, понимаешь? Если я через два месяца не внесу пятьсот тысяч, я потеряю всё, что строил восемь лет. Восемь лет, мам.
— И ты решил, что моя почка решит вопрос с оборотным капиталом.
— Ты так говоришь, будто я прошу что-то невозможное. Люди продают почки. Это рынок. Реальный рынок. За здоровую почку платят хорошо. Тебе будет достаточно на жизнь, а я закрою дыру.
Галина Петровна встала. Подошла к окну. За стеклом был апрель, мокрый и серый, с тополями, набухшими, но еще не решившимися выпустить листья. Она прожила в этом городе шестьдесят два года. В этой квартире, на улице Садовой, тридцать восемь. Сначала с мужем, потом одна. Антон вырос вот здесь, за этим окном, во дворе гонял мяч с Серёжкой с третьего этажа.
— Нет, — сказала она.
— Мам.
— Нет, Антон.
— Ты понимаешь, что я потеряю всё?
— Я слышу тебя.
— И что? Тебе всё равно?
Она обернулась. Он сидел с таким выражением лица, которое она видела у него в детстве, когда ему не покупали игрушку. Обиженное, недоумевающее, готовое к тому, чтобы продавить.
— Антон, я не отдам тебе почку. Это мое тело и мой ответ. Я понимаю, что ты в трудной ситуации. Я готова думать, как помочь иначе. Но не так.
— Иначе у тебя нет пятисот тысяч.
— Нет.
— Тогда разговор закончен.
Он встал. Надел куртку с тем же спокойствием, с каким пришел. Застегнул молнию до подбородка. Галина Петровна заметила, что на правом рукаве у него небольшая потертость, что ботинки давно просили замену. Сын её был не так благополучен, как хотел казаться.
— Антон, подожди.
— Я всё сказал. Если ты не хочешь мне помочь, когда можешь, это твой выбор. Тогда и у меня есть выбор. Я не буду делать вид, что между нами всё хорошо. Мать, которая смотрит, как сын тонет, и пальцем не шевелит, мне не нужна.
Он ушел, аккуратно прикрыв дверь. Не хлопнул. Просто закрыл. И в этой тишине после щелчка замка было что-то куда более страшное, чем если бы грохнул.
Галина Петровна стояла посреди кухни. Блинчики на сковородке, которые она готовила к его приходу, уже остыли.
Она не плакала. Просто стояла и смотрела на рыжее кольцо от чашки на белой скатерти.
Через три дня он прислал сообщение. Одно. «Считай, что у тебя нет сына». И замолчал.
***
Первые две недели она жила по инерции. Вставала, завтракала, ходила в магазин «Берёзка» на углу, возвращалась, смотрела телевизор. Телефон лежал на столе, и она несколько раз в день на него поглядывала, хотя понимала, что смотреть не на что.
Подруга Тамара позвонила на пятый день.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Галь, ты так не умеешь. Расскажи.
Тамара жила в соседнем доме, они дружили с восьмого класса, и за это время Тамара изучила Галину как собственные ладони. Она не говорила «всё будет хорошо» и не советовала «позвони ему первая». Просто слушала.
Галина рассказала. Про почку, про деньги, про «считай, что у тебя нет сына».
Тамара помолчала.
— Вот и выяснилось, — сказала она наконец.
— Что выяснилось?
— Что почём.
Галина не ответила. Она понимала, что Тамара права, но правота не унимала той тупой боли где-то под грудиной, которая не давала нормально дышать последние дни.
— Тама, я, наверное, плохая мать.
— С чего вдруг?
— Если собственный сын пришел с таким… если он вообще додумался прийти с таким, значит, я что-то сделала не так. Где-то воспитала его так, что он думает, будто мать, это ресурс. Запасная часть.
— Или это просто он так думает. Вне зависимости от тебя.
— Люди не берутся из ниоткуда, Тама.
— Галя, люди ещё и сами себя делают. Ты же не виновата, что он решил строить бизнес на чужих костях.
Они ещё поговорили, потом Тамара пришла, принесла пирог с капустой и бутылку хорошего яблочного сока. Сидели до ночи. Но когда Тамара ушла и Галина легла в постель, тишина снова навалилась на неё, и она лежала с открытыми глазами и думала: как получилось, что в шестьдесят два года она лежит одна и чувствует себя так, будто земля ушла из-под ног.
Земля уходила не потому, что сын ушел. Земля уходила потому, что она не знала, кто она без него. Без роли матери, которая должна быть нужной. Без ожиданий его звонков, без беспокойства о его делах, без этого фонового гула «как там Антон». Вся её жизнь последние двадцать лет была выстроена вокруг этого фонового гула. А теперь тишина.
Она заснула только под утро.
***
Был один момент, о котором она никому не говорила. Даже Тамаре.
Полгода назад, в октябре, Галина Петровна пришла в районную поликлинику с тем, что она сама называла «пошаливает бок». Доктор Людмила Ивановна, которую она знала уже лет пятнадцать, посмотрела анализы, потом направила на дополнительное обследование. Потом ещё одно. Потом разговор в кабинете, закрытая дверь, и слова, которые Галина несла домой, как хрупкий сосуд, боясь расплескать.
Опухоль. Левая почка. Размером пока небольшим. Оперируемая, потенциально. Но с условиями, с обследованиями, с вопросом, который надо было решать не откладывая.
Галина тогда сидела в кресле напротив Людмилы Ивановны и думала о том, что на плите дома стоит суп, который надо выключить. Странно, как мозг в такие моменты цепляется за суп.
— Вам нужно собраться и записаться к хирургу. Я дам направление. Не тяните, Галина Петровна.
— Я не потяну, — ответила она. Имея в виду что-то своё.
Потом было обследование, потом консультация в областной больнице, потом решение, которое она приняла одна, никому не говоря. Операция была назначена на февраль. Риски объяснили. Она подписала бумаги, приехала домой, сварила гречку и съела с маслом.
Никому не сказала. Ни Тамаре, ни соседке Вере Николаевне, ни, разумеется, Антону. Она и сама не очень понимала, почему молчит. Может быть, потому что не хотела становиться «бедной Галей с опухолью» в чужих глазах. Может, потому что говорить вслух казалось опаснее, чем молчать. Слова делают вещи настоящими.
И вот теперь Антон просил у неё почку. Ту самую почку, в которой сидело что-то нехорошее и тихое.
Она не сказала ему. Просто ответила «нет».
И он ушел.
***
В марте, через месяц после разговора на кухне, Галина Петровна легла в больницу. Операция прошла хорошо, сказал хирург Алексей Борисович, пожилой, немногословный, с руками, в которых чувствовалась долгая привычка к точности. Три часа. Потом реанимация, потом палата, потом долгие, тягучие дни на больничной кровати с видом на серый прямоугольник неба в окне.
Тамара приходила каждый день. Приносила домашний бульон в термосе и журналы, которые Галина не читала, но было приятно, что они лежат рядом.
— Говорила бы мне раньше.
— Зачем? Чтобы ты тряслась?
— Я всё равно трясусь. Только теперь постфактум.
— Так лучше.
Тамара садилась на стул у кровати и они молчали. Такое молчание, которое бывает только между людьми, которые знакомы сорок с лишним лет. Не надо было ничего объяснять, ничего договаривать.
Антон не позвонил. Галина не ждала.
Хотя нет. Иногда ждала. Тихонько, почти незаметно для себя самой. Смотрела на телефон на тумбочке и думала: ну вот, сейчас он не знает, а если бы узнал. Потом отгоняла эту мысль, как назойливую муху.
На двенадцатый день её выписали.
Дома всё было как прежде. Скатерть с едва заметным рыжим пятном, которое не отстиралось до конца. Фотография на серванте, где они с Антоном на море, ему лет четырнадцать, она обнимает его за плечи, оба щурятся от солнца. Стекло в рамке треснуло ещё два года назад, она всё собиралась заменить и не заменила.
Она долго стояла и смотрела на эту фотографию.
Потом взяла её и убрала в ящик.
***
Возвращение к нормальной жизни происходило медленно. Поначалу она почти не выходила. Сил было немного, доктора велели беречься, не поднимать тяжелое. Она варила нехитрую еду, читала, спала больше обычного.
Скука навалилась раньше, чем она ожидала.
Галина Петровна всю жизнь работала бухгалтером в строительной компании. Вышла на пенсию три года назад. Первый год не знала, куда себя деть, потом втянулась в привычный ритм: утром зарядка, потом хозяйство, Тамара, иногда книга. Жила тихо, устойчиво, без запросов.
Теперь эта тихая устойчивость казалась ей вдруг похожей на ожидание. Чего? Непонятно. Конца? Чьего-то звонка? Какой-то перемены извне, которая придет и скажет ей, что делать дальше?
Однажды в апреле, когда тополи наконец выпустили листья и в квартиру потянуло настоящим весенним воздухом, Галина открыла антресоль. Просто так, от нечего делать, в поисках старого журнала с рецептом, который она не могла найти на нижних полках.
В глубине антресоли стояла коробка из-под обуви, перевязанная бечевкой. Она не помнила, что в ней.
Внутри оказались нитки. Мулине, свернутые в аккуратные моточки, всех цветов. Зеленые, синие, терракотовые, кремовые, ярко-красные. И под нитками, завернутые в газету, пяльцы и несколько листов со схемами вышивки. Мелкие рисунки, клеточки, цветы, птицы.
Галина Петровна помнила эту коробку. Она вышивала когда-то, давно, ещё когда Антон был маленьким. Вышивала крестиком по вечерам, пока он спал. Потом перестала, то ли работы стало больше, то ли времени. Просто перестала.
Она взяла один моток, терракотовый, размотала немного. Нитка была мягкая, почти живая на ощупь.
Что-то в ней сдвинулось.
На следующий день она пошла в магазин «Рукодельница» на Первомайской и купила канву, новые иглы и ещё ниток. Продавщица, молодая девушка с косой до пояса, помогла выбрать схему. Простую, для начала. Веточка с ягодами калины.
Она вернулась домой, заварила чай с мятой, села к окну и начала.
Первые стежки вышли кривыми. Игла никак не хотела попадать точно в клетку. Галина Петровна чертыхнулась, распорола, начала заново. Потом ещё раз.
Но на третьей попытке что-то щелкнуло. Игла пошла правильно, нитка легла ровно, красный крест получился аккуратным. Потом ещё один. Ещё.
Она вышивала до восьми вечера, не заметив, как стемнело за окном.
***
Тамара пришла в пятницу и застала её за пяльцами.
— Ты вышиваешь?
— Как видишь.
— Галь, ты не вышивала лет двадцать пять.
— Двадцать восемь.
Тамара взяла пяльцы, посмотрела. Веточка была почти закончена, ягоды калины выходили насыщенными, плотными.
— Красиво. Правда.
— Садись, я чайник поставлю.
За чаем Тамара рассматривала работу и что-то в ней менялось, какое-то выражение.
— Знаешь, я тебе расскажу кое-что. У меня соседка по даче, Рита, она вышивает и продает в интернете. Говорит, берут хорошо. Особенно вот такое, ручная работа. Люди сейчас за настоящим тянутся, за живым.
— Тама, я не собираюсь торговать.
— Я не говорю торговать. Я говорю, посмотри. Просто как информация.
Галина Петровна посмотрела. Вечером нашла страницу Ритиных работ. Потом ещё несколько страниц других мастериц. Смотрела долго. Там были настоящие вещи, большие, сложные, по сотне часов работы. Но были и небольшие, вышитые брошки, обложки для книг, открытки в рамках, картины с ромашковыми полями. И под каждой работой, в комментариях, люди писали: какая красота, закажу для мамы, хочу такую себе в спальню.
Что-то зашевелилось в ней. Не жадность, не расчет. Что-то похожее на интерес. На то желание, которое она не чувствовала давно, желание что-то сделать, причем так, чтобы получилось.
Она не торопилась. Сначала просто вышивала для себя. Закончила калину, сделала небольшой пейзаж, потом цветок пиона в овальных пяльцах. Развесила по стенам. Квартира начала выглядеть иначе. Теплее, что ли.
В мае она, немного волнуясь, сфотографировала пион и выложила в небольшую группу рукодельниц, которую нашла во «Всемирной паутине». Написала коротко: «Только начинаю, вот что получается». Ответы пришли быстро. Приятные, живые ответы от женщин, которые понимали, чего стоит ровный стежок.
И одна написала: «Вы бы продавали, у вас рука очень чистая».
Галина Петровна перечитала это «рука чистая» несколько раз.
***
К июню она взяла свою первую заказ. Небольшой: вышить монограмму на льняной наволочке, молодая женщина хотела подарить матери на день рождения. Галина справилась за три дня. Переслала фотографию. Заказчица написала: «Это именно то, что я хотела, даже лучше». Заплатила, не торгуясь.
Деньги были небольшие, но Галина смотрела на перевод и чувствовала что-то острое и хорошее. Не потому что деньги. А потому что: вот я сделала что-то своими руками, это кому-то нужно, за это заплатили.
Тамара звонила узнать как дела и Галина рассказала про монограмму.
— Видишь? Я же говорила, — сказала Тамара с удовольствием.
— Ты говорила. Но я не тебя слушала. Само как-то вышло.
— Само, само. Ты просто наконец себя услышала. Это разные вещи.
Заказы шли медленно, по одному-два в месяц. Галина не торопилась, не рекламировала активно. Делала аккуратно, тщательно. Репутация выстраивалась сама. К августу у неё было пятнадцать постоянных подписчиков, три из которых уже делали повторные заказы.
Она открыла небольшую таблицу в тетради, куда записывала доходы и расходы. Смотрела на цифры. По меркам большого города, немного. Но для неё, с пенсией, это была не просто прибавка. Это было что-то другое. Независимость какого-то нового вкуса.
Летом она съездила с Тамарой на дачу на пару недель. Тамарина дача была небольшой, уютной, с яблоней у забора и огородом, который Тамара вела без фанатизма, «для удовольствия, а не для рекорда». Галина вышивала на веранде по утрам, пила кофе, слушала птиц. Впервые за много месяцев чувствовала что-то похожее на покой.
— Ты другая стала, — сказала однажды Тамара.
— Какая?
— Спокойнее. Как будто что-то выдохнула.
Галина думала об этом потом, вечером. Да, наверное. Что-то выдохнула. Всю ту тяжесть, которую она носила столько лет, беспокойство о сыне, ожидание его одобрения, страх сделать что-то не так. Эта тяжесть была привычной, она с ней сжилась и не замечала. А теперь, когда он ушел и беспокоиться стало не о ком, оказалось, что без этого груза дышится по-другому.
Она не решила, хорошо это или нет. Просто заметила.
***
Осенью, в октябре, Тамара познакомила её с Николаем Сергеевичем.
Это вышло совершенно случайно. Тамара затащила Галину на выставку местных художников в доме культуры «Современник», небольшую, любительскую, но живую. И там, у картины с осенним лесом, написанной почему-то очень синими красками, стоял мужчина лет шестидесяти пяти, в очках, с внимательным лицом.
— Странные деревья, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Просто вслух.
— Они же синие, — ответила Галина. — Это и есть странность. Но смотришь и понимаешь, что художник что-то почувствовал правильное.
Мужчина повернулся. Посмотрел на неё с неожиданным интересом.
— Именно. Именно так.
Тамара потом говорила, что в тот момент скромно сделала вид, что рассматривает другую картину.
Николай Сергеевич оказался бывшим инженером-строителем, вышедшим на пенсию два года назад. Вдовец. Двое взрослых детей в другом городе. Жил в соседнем районе, любил гулять по набережной и ходить на такие вот небольшие выставки, «потому что в больших музеях слишком парадно, а здесь что-то настоящее».
Они поговорили там, у синих деревьев, минут двадцать. Потом Тамара вернулась, и они все втроём пили чай в буфете при доме культуры. Николай Сергеевич оказался человеком спокойным, с неторопливым юмором, без привычки самоутверждаться и перебивать. Галине это было приятно.
Домой она возвращалась пешком, Тамара шла рядом.
— Ну? — спросила Тамара.
— Что «ну»?
— Приятный?
— Приятный, — согласилась Галина. — Оставь меня в покое.
Тамара засмеялась.
Николай Сергеевич написал ей через три дня. Нашел в той же группе рукодельниц, где видел её работы, выходит, смотрел. Написал коротко: «Ваш пион мне запомнился. Это настоящее». Галина ответила. Они начали переписываться. Потом встретились на набережной, погуляли. Потом ещё раз.
Она никому не рассказывала об этом всерьёз, кроме Тамары. Сама не понимала, что это. Просто человек, с которым приятно. Просто прогулки. Просто разговоры про синие деревья и про то, как устроена жизнь. Она не торопила, не планировала. Просто давала этому быть.
***
Антон появился в её жизни снова в ноябре. Не сам, через соседку Веру Николаевну с первого этажа, которая вечно всё знала про всех.
— Галина Петровна, слышали? Антон Валерьевич-то ваш. Говорят, у него с делами совсем плохо. Видела его намедни у продуктового, он как сам не свой.
— Откуда вы знаете, Вера Николаевна?
— Люди говорят. Он там что-то строил с партнерами, партнеры-то и ушли. И деньги куда-то делись. Слышала, долги у него.
Галина поблагодарила, поднялась к себе.
Она сидела с чашкой чая и позволяла себе это переварить. Не торжествовала, нет. Что-то болело, по-прежнему болело, но тупее уже, не так остро. Она думала: значит, не вышло. Значит, он шёл на всё это, и ничего не вышло. И что теперь?
Ждать, что он придет? Она не знала, хочет ли этого.
Телефон лежал рядом. Она не взяла его.
Декабрь прошел в работе. Перед Новым годом заказов стало неожиданно много, люди хотели подарки, вышитые открытки, маленькие картины в рамках. Галина работала каждый день, иногда до полуночи. Не уставала, как ни странно. Наоборот, чувствовала себя при деле, нужной, но нужной на своих условиях. Это было новое ощущение.
Тамара пришла помочь с упаковкой перед отправкой посылок.
— Тебе нужна мастерская, — сказала она, оглядывая стол, заставленный пяльцами, нитками, коробками.
— Это называется «ателье», — поправила Галина.
— Вот. Ателье.
— Куда мне ателье. Мне и дома хорошо.
— Пока хорошо. Но ты растешь, Галь. Смотри сама, сколько заказов.
Галина смотрела. Тамара была права. Маленький домашний промысел превращался во что-то другое. Не в большой бизнес, нет. Но в дело. В настоящее маленькое дело, с постоянными клиентами, с репутацией, с деньгами, которые стали уже не прибавкой к пенсии, а самостоятельным доходом.
В январе она арендовала небольшое помещение. Две комнаты в пристройке к жилому дому, на улице Весенней. Там было светлое окно на восток, высокие потолки и запах свежей штукатурки. Хозяйка, пожилая женщина по имени Зинаида Аркадьевна, сдавала без лишних вопросов и оказалась человеком разумным. Договорились без посредников, по-человечески.
Галина Петровна покрасила стены в бледный абрикосовый цвет, повесила свои лучшие работы, поставила большой стол у окна и удобное кресло. Принесла маленький электрический чайник и баночку мятного чая.
Повесила вывеску: «Мастерская «Живая нить»».
В первый рабочий день она сидела в кресле, смотрела в окно, пила мятный чай и улыбалась. Просто так.
***
Февраль принес неприятности. Вернее, февраль принес Антона.
Нет, не лично. Сначала это были мелкие странности. Кто-то написал в её группе злобный комментарий: «Фу, безвкусица, покупают только те, кто не понимает». Галина удалила, не ответив. Потом ещё один аккаунт, новый, без фотографии: «Интересно, а откуда у пенсионерки на аренду?». Галина снова удалила.
Потом однажды утром пришла к мастерской и увидела, что стекло в нижней части двери разбито. Небольшой осколок, но неприятно. Она вызвала мастера, застеклили.
Тамара насторожилась.
— Это не случайность.
— Не знаю.
— Ты знаешь. Просто не хочешь говорить вслух.
Галина молчала.
— Антон знает про мастерскую?
— Вера Николаевна знает. Стало быть, знает весь подъезд. Стало быть, знает и он.
Они смотрели друг на друга.
— Галь, ты понимаешь, что делать?
— Понимаю.
Она позвонила участковому. Олег Дмитриевич, молодой, деловитый, пришел на следующий день, осмотрел дверь, выслушал про комментарии.
— Фиксируем всё. Скриншоты, заявление по стеклу. Пока это не повод для серьёзных мер, но если повторится, у нас будет история.
— Я понимаю.
— Вы думаете, кто это?
Она помолчала.
— У меня есть предположение. Но доказательств нет.
— Понял. Держите меня в курсе.
Следующие две недели всё было тихо. Галина работала, принимала заказы. Николай Сергеевич заходил иногда, приносил пирожки из соседней булочной, садился в углу и читал, пока она вышивала. Они не мешали друг другу. Это было хорошо.
Потом в один из вечеров, когда Галина задержалась допоздна и заканчивала большой заказ, в дверь постучали. Она не ожидала никого. Встала, подошла к двери.
— Кто там?
Тишина. Потом голос, который она узнала сразу, сколько бы лет ни прошло, потому что это голос человека, которого ты учила говорить.
— Мам. Открой.
Галина Петровна стояла у двери. Сердце стукнуло несколько раз резко, потом успокоилось. Она глубоко вздохнула.
— Зачем ты пришел, Антон?
— Поговорить.
— Сейчас не время. Приди завтра, днём.
— Мам, открой. Я не сделаю ничего плохого.
Что-то в интонации было не то. Она не могла понять что, но что-то. Она вернулась к столу, взяла телефон, написала Николаю: «Ты далеко?». Тот ответил через минуту: «Дома, что случилось?». «Антон у мастерской». «Еду».
Она написала Тамаре то же самое.
Потом вернулась к двери.
— Антон, я не открою сейчас. Давай завтра.
— Значит, не откроешь. — Пауза. Долгая. — Ладно.
Потом шаги. Потом тишина.
Она выдохнула.
Через двадцать минут приехал Николай. Осмотрел дверь, посмотрел по сторонам. Всё было цело. Они поехали домой вместе.
— Ты в порядке? — спросил он.
— В порядке, — ответила она. И почти не соврала.
***
Через три дня Антон пришел к участковому. Сам. Этого Галина не ожидала.
Олег Дмитриевич позвонил ей.
— Галина Петровна, ваш сын пришел и сделал заявление. Говорит, что планировал… Ну, скажем так, он признал, что нанял людей, чтобы припугнуть. Стекло, комментарии в интернете, всё его работа. Признал сам.
Галина молчала.
— Вы хотите подать официальную жалобу?
— Да, — сказала она. — Хочу.
— Хорошо. Приходите завтра, оформим.
— Почему он сам пришел?
— Этого я вам точно сказать не могу. Он мало объяснял. Сказал только, что хочет, чтобы его мать знала правду.
Галина положила трубку. Долго сидела неподвижно.
Николай был рядом, в соседнем кресле.
— Ну? — спросил он тихо.
— Он сам признался.
— Да.
— Зачем, как ты думаешь?
Николай подумал.
— Может, хотел закончить это. Иначе не умел.
Галина смотрела в окно. Февральское небо было низким, белёсым, снег лежал на карнизе ровным слоем.
— Я была больна, — сказала она вдруг. Не ему конкретно, просто вслух. — Тогда, когда он пришел с почкой. Я была больна, и он не знал. Опухоль в той самой почке, которую просил. Я не сказала. Просто сказала «нет».
Николай не ответил сразу. Просто взял её руку.
— Ты не должна была говорить.
— Нет. Не должна.
— И сейчас не должна.
— Но я хочу, чтобы он знал. Не для того чтобы он чувствовал себя виноватым. Просто. Чтобы он знал.
***
Суд был в апреле.
Галина Петровна пришла сама, без адвоката. Взяла Тамару за компанию, Тамара сидела в зале с прямой спиной и плотно сжатыми губами.
Антон сидел напротив. Он похудел. Под глазами были тени, куртка та самая, с потертостью на рукаве. Он смотрел в стол и только один раз поднял глаза и встретился с ней взглядом.
Галина не смотрела в сторону. Просто смотрела прямо, туда, куда нужно.
Дело оказалось не таким маленьким, как казалось поначалу. Кроме организации порчи имущества, всплыла история с долгами, с партнерами, которых он обманул. Несколько человек подали иски. Галина была не единственной.
Суд вынес решение: условный срок с обязательными исправительными работами и компенсация ущерба.
Галина вышла на улицу. Апрель снова был мокрым, снег таял, и по тротуару бежали маленькие ручьи. Тамара взяла её под руку.
— Ну вот, — сказала Тамара.
— Ну вот, — согласилась Галина.
Они пошли пешком. Галина думала не об Антоне. Она думала о мастерской, о большом заказе, который ждал её сегодня вечером, о том, что надо купить новую катушку синей нити, именно того оттенка, который она не могла найти уже вторую неделю.
Потом подумала и об Антоне.
Он не подошел к ней после суда. Она не подошла к нему. Они просто вышли из одного здания в разные стороны, как чужие люди, которые однажды были очень близкими.
Она не знала, что будет дальше. Позвонит ли он. Захочет ли она ответить, если позвонит. Будет ли между ними что-то, кроме этой боли пополам с усталостью.
Она не знала.
***
В конце апреля, через две недели после суда, она получила письмо. Бумажное, в конверте, что само по себе было уже странностью. Почерк Антона, она узнала сразу.
«Мам. Я не буду просить прощения, потому что не знаю, есть ли мне прощение. Я не буду объяснять, потому что объяснения сейчас ни к чему. Я просто хочу, чтобы ты знала одно. Я узнал. О больнице, об операции. Мне сказал доктор Алексей Борисович, я сам к нему пришел. Я узнал, что было в той почке. Я не могу жить с тем, что я тогда тебе сказал. Не потому что виноват перед законом. А потому что ты не сказала мне, и всё равно сказала «нет». Просто «нет». Не объяснила. Защищала себя тихо, без слов, как будто не имела права на голос. Это не твоя вина. Это моя.»
Дальше было несколько строк, которые она перечитывала несколько раз. Потом сложила письмо, убрала в конверт.
Тамара спросила:
— Что это?
— Письмо от Антона.
— И?
Галина думала.
— Я не знаю, Тама. Правда не знаю.
Тамара не давила. Сидела рядом, пила мятный чай.
