Подарки, которые больнее отказа

Анна стояла в прихожей материнской квартиры, глядя на огромную коробку с яркими наклейками и глянцевыми фотографиями каких-то фруктов в брызгах сока. Коробка занимала половину обеденного стола, заставляя чайник с заварником и тарелку с печеньем ютиться у самого края.

– Ну что ты стоишь, разворачивай скорее, – мать суетилась рядом, поправляя салфетку под тарелкой, хотя салфетка лежала ровно. – Я три магазина обошла, пока нашла именно эту модель. Консультант сказал, что лучше на рынке нет.

Ольга Петровна улыбалась той особенной улыбкой, которую Анна знала с детства. Улыбкой человека, который сделал что-то очень важное и ждет признания. В глазах матери светилось нечто большее, чем просто радость дарения. Там было ожидание, требование, почти мольба.

– Мама, – Анна медленно опустила сумку на пол, – я не могу это принять.

Улыбка на лице Ольги Петровны дрогнула, как отражение в воде, когда в нее бросают камень.

– Что значит не можешь? Это же подарок. Я для тебя старалась.

– Я понимаю, но…

– Ты даже не посмотрела, что это, – голос матери стал выше, напряженнее. – Это профессиональная соковыжималка. ПремиумФреш 5000. Такая у Людки из третьего подъезда, она мне показывала. Восемь программ, для любых фруктов и овощей. Представляешь, можно даже орехи молоть! И детям твоим полезно будет, свежевыжатый сок каждое утро.

Анна посмотрела на коробку. На ней красовалась цена, которую мать забыла, а скорее не захотела, отклеить. Двадцать три тысячи рублей. Она медленно перевела взгляд на мать. Ольга Петровна выглядела почти празднично в своем бордовом джемпере, который Анна купила ей два года назад на день рождения. Волосы аккуратно уложены, на губах светлая помада. Но глаза уже начали наполняться той особенной обидой, которая всегда появлялась, когда что-то шло не по плану.

– Мам, давай сядем, – Анна потянула стул.

– Чего сидеть-то? Я думала, ты обрадуешься.

– Мне нужно с тобой поговорить. Серьезно.

Ольга Петровна медленно опустилась на свой стул. Села прямо, как всегда, руки сложила на коленях. Анна видела, как напряглись ее плечи.

– Мама, я благодарна тебе за то, что ты обо мне думаешь. Правда. Но я не могу взять эту соковыжималку.

– Почему? – один короткий вопрос, но в нем уже звучало столько всего. Непонимание, обида, начинающийся гнев.

Анна набрала воздуха в легкие. Она репетировала этот разговор в голове сотни раз. В машине по дороге сюда. В очереди в магазине. Перед сном, когда Сергей уже спал. Она знала, что рано или поздно придется это сказать. Но теперь, глядя на напряженное лицо матери, на ее руки с выступившими венами, крепко сжатые на коленях, ей хотелось встать и уйти. Просто взять эту чертову коробку и унести, чтобы не видеть эту боль в материнских глазах.

Но она не могла. Не в этот раз.

– Потому что через месяц, максимум полтора, ты позвонишь мне и скажешь, что тебе нужны деньги на лекарства. Или на ремонт холодильника. Или на что-то еще. И я дам тебе эти деньги, как всегда. И получится, что я купила себе эту соковыжималку сама. Только с задержкой.

Тишина повисла такая, что Анна услышала тиканье старых настенных часов. Они всегда висели на этой стене, сколько она себя помнила. Отец их привез когда-то из командировки. Это было до того, как он ушел. До того, как мать научилась жить одна и покупать подарки, которые были слишком дорогими для ее бюджета.

– Ты что несешь? – голос Ольги Петровны был тихим, почти шепотом. Это было хуже крика. – Я тебе дарю подарок от чистого сердца, а ты мне вот это говоришь?

– Мам, помнишь телевизор? ВистаВью, огромный, на всю стену почти. Ты его нам подарила на годовщину свадьбы два года назад.

– Ну и что? Хороший телевизор. Я видела у вас в гостиной.

– Он стоил сорок пять тысяч. А через три недели после этого подарка ты позвонила мне в слезах, сказала, что нужно зубы лечить, а денег нет. Помнишь?

Ольга Петровна молчала. Пальцы на ее коленях побелели.

– Я дала тебе тридцать тысяч тогда. Сергей премию получил, у нас как раз были деньги. Мы хотели Лене новый компьютер купить для учебы, но отложили. И я не жалею, мам, честно. Твои зубы важнее. Но ты понимаешь? Ты потратила на телевизор, который нам был не нужен, деньги, которые могла оставить себе на лечение.

– Я хотела вам приятное сделать, – губы матери задрожали. – Я видела, какой у вас старый телевизор был. Маленький. Мне стыдно было, когда Тамара Ивановна спрашивала, есть ли у моей дочери нормальная техника.

– Мне все равно, что думает Тамара Ивановна.

– А мне не все равно! – Ольга Петровна резко встала. – Ты моя дочь. Единственная. Я хочу, чтобы у тебя все было. Чтобы ни в чем не нуждалась.

– Я и не нуждаюсь, мама. У меня есть работа, муж работает. Мы справляемся.

– Справляетесь, – мать усмехнулась горько. – В ипотеке живете. На старой машине ездите. Дети в обносках ходят.

– Дети не в обносках ходят, – Анна почувствовала, как начинает закипать внутри. – У них все есть, что нужно. Нормальная одежда, учебники, секции. Мы просто живем по средствам. По своим средствам, понимаешь?

– Ах вот оно что, – Ольга Петровна откинулась на спинку стула. – Значит, я не по средствам живу? Значит, я транжира, да?

– Я этого не говорила.

– Но подразумевала. Я всю жизнь на заводе горбатилась, инженером работала. Получала копейки. Одна тебя растила после того, как отец… – она осеклась, сжала губы. – И теперь ты мне указывать будешь, на что мне тратить мою пенсию?

Анна закрыла глаза. Вот оно, началось. Эта песня про отца, про жертвы, про тяжелую жизнь. Она знала эту мелодию наизусть. И она понимала, что мать действительно многое пережила. Но это не отменяло того факта, что сейчас, в шестьдесят восемь лет, Ольга Петровна продолжала жить так, как будто зарплата инженера все еще приходит каждый месяц на карточку.

– Мама, твоя пенсия, двадцать две тысячи. Я знаю. Ты мне сама говорила. Коммуналка у тебя семь с половиной отнимает. На лекарства ты тратишь минимум три тысячи в месяц, это если ничего не обостряется. Еда, проезд, телефон, это еще тысяч восемь. У тебя остается от силы три тысячи. Откуда двадцать три на соковыжималку?

– Я копила, – Ольга Петровна отвернулась к окну. – Откладывала понемногу.

– Сколько месяцев ты копила на эту соковыжималку, мам?

Молчание.

– Сколько? – Анна знала, что давит, но остановиться уже не могла. Все эти годы молчания, проглоченных слов, вины копились внутри, как вода за плотиной. И плотина трещала.

– Полгода, – прошептала Ольга Петровна. – Я хотела тебе на день рождения подарить, но не успела накопить. Отложила на Новый год, а потом решила, что подожду до весны. До твоих именин.

Анна опустилась на стул. Полгода. Полгода мать откладывала по три-четыре тысячи в месяц, отказывая себе в самом необходимом. Наверное, в лекарствах. Или в нормальной еде. Анна вспомнила, как в последний визит открыла холодильник, а там стояли одни макароны, немного масла и пакет молока. Когда она спросила, мать отмахнулась: мол, я старая, мне много не надо.

– Мама, – голос Анны дрожал. – Ты понимаешь, что я не могу это взять? Я не могу забрать у тебя деньги, которые ты копила, отказывая себе в нормальной еде и лекарствах. Я не могу.

– Это мое право, на что мне тратить мои деньги! – Ольга Петровна развернулась резко, глаза блестели. – Это моя пенсия, моя жизнь. Хочу, покупаю дочери подарки. Какое тебе дело?

– Дело в том, что потом ты все равно попросишь у меня денег. И я дам, потому что ты моя мать. И получится, что ты тратишь мои деньги на подарки мне. Это замкнутый круг, мам. И я устала. Я очень устала.

Ольга Петровна смотрела на нее так, будто увидела впервые. В ее глазах было столько боли, что Анна почувствовала, как внутри все сжимается.

– Значит, ты устала от меня, – мать произнесла это тихо, без интонации. – От своей матери устала.

– Не от тебя. От этой системы. От того, что ты постоянно ставишь меня в позицию должника. Ты даришь мне вещи, а потом, когда я даю тебе деньги на лекарства, я чувствую себя так, будто расплачиваюсь за эти подарки.

– Никто тебя не заставляет давать мне деньги.

– Мама, ты моя мать. Как я могу не дать, когда тебе нужны лекарства?

– Вот именно, я твоя мать, – Ольга Петровна выпрямилась. – Я тебя родила, выкормила, вырастила. Одна, без отца, который сбежал к своей молоденькой дурочке и бросил нас. Ты помнишь, как мы жили? В коммуналке, с тремя соседками, каждая злее другой. Помнишь, как я работала на двух работах, чтобы тебе хоть что-то купить? Чтобы ты не хуже других девочек была?

Анна помнила. Конечно помнила. Помнила маленькую комнату, где они жили вдвоем. Помнила, как мать приходила поздно, уставшая так, что едва держалась на ногах. Как она все равно садилась шить Анне платье на выпускной, потому что купить готовое было не на что.

– Я помню, мам. И я благодарна. Но это было тогда. Сейчас другая жизнь.

– Что изменилось? – в голосе Ольги Петровны прорезалась злость. Наконец-то. Анна почти облегченно выдохнула. Злость была лучше этой тихой боли. – Ты так и осталась моей дочерью. А я так и осталась твоей матерью. И если я хочу купить тебе подарок, это мое дело.

– Твое дело купить подарок на свои деньги. Но когда через месяц эти деньги возвращаются ко мне в виде просьбы о помощи, это становится моим делом тоже.

– Я никогда не просила у тебя много, – Ольга Петровна подошла к окну, смотрела на двор, где играли дети. – Только когда совсем прижмет. Только на самое необходимое.

– Мама, за прошлый год я дала тебе… – Анна замолчала, не договорив. Она не вела счет, конечно. Но память подсказывала цифры. Тридцать тысяч на зубы. Пятнадцать на новый холодильник, когда старый сломался. Десять на какие-то анализы и обследования. Пять на ремонт крана в ванной. Еще несколько раз по две-три тысячи на лекарства.

– Ну скажи, сколько? – мать не оборачивалась. – Посчитала, наверное. Записываешь, да? В тетрадочку, сколько матери дала.

– Я не веду записи, – у Анны защипало глаза. – И я никогда не жалела. Никогда, слышишь? Но когда я вижу, что ты тратишь двадцать три тысячи на соковыжималку, которая мне не нужна, вместо того чтобы отложить эти деньги на свои нужды, мне больно. Мне больно видеть, как ты сама себя загоняешь в эту яму.

Ольга Петровна развернулась. На ее лице было выражение, которое Анна не могла прочитать. Там смешались гордость, обида, боль и что-то еще. Что-то древнее и непоколебимое.

– Я не в яме, – сказала она медленно. – Я живу так, как считаю нужным. Я имею право покупать своей дочери подарки. Это моя радость. Единственная радость в моей жизни. Ты хочешь отнять у меня и ее?

– Я не хочу отнимать. Я хочу, чтобы ты жила спокойно. Чтобы у тебя были деньги на лекарства, на нормальную еду, на маленькие радости. Сходить в театр, например. Или купить себе новую кофточку. Когда ты последний раз покупала что-то для себя?

– Мне ничего не надо для себя.

– Вот именно, – Анна встала, подошла к матери. – Тебе ничего не надо для себя. Ты всю жизнь только для меня. Только для меня жертвуешь, только для меня стараешься. А я не хочу жертв. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я счастлива, когда вижу, что у тебя все хорошо.

– Но у меня все хорошо, мам. Правда. У меня есть работа, семья, квартира. Не идеально, да. Ипотека висит, машина старая. Но мы справляемся. Мне не нужна соковыжималка за двадцать три тысячи. Мне нужна ты. Здоровая, спокойная, с деньгами на лекарства.

Ольга Петровна стояла, глядя на дочь, и Анна видела, как в ее глазах борются два чувства. Часть матери хотела услышать, понять. Но другая часть, большая, упрямая, не могла принять. Эта часть видела в словах дочери только одно, отказ от любви. Отказ от той единственной формы заботы, которую она умела выражать.

– Уходи, – сказала Ольга Петровна тихо.

– Мама…

– Уходи. Забери свою соковыжималку и уходи. Раз она тебе не нужна.

– Я не это хотела сказать.

– А что? Что ты хотела сказать? Что я дура старая, которая не умеет распоряжаться деньгами? Что я обуза для тебя?

– Нет! – Анна схватила мать за руки. – Нет, мам. Ты не обуза. Никогда. Я просто хочу, чтобы ты поняла…

– Я поняла, – Ольга Петровна высвободила руки. – Я все прекрасно поняла. Ты не хочешь моих подарков. Не хочешь, чтобы я о тебе заботилась. Хорошо. Я больше не буду.

Она отвернулась, и Анна увидела, как напряглась ее спина под бордовым джемпером. Увидела, как мать вцепилась в подоконник, костяшки пальцев побелели.

– Мама, пожалуйста, давай спокойно поговорим.

– Уходи, Анна. Мне плохо. Сердце.

Паника кольнула под ребра. У матери действительно были проблемы с сердцем. Гипертония, аритмия. Таблетки каждый день.

– Может, врача вызвать?

– Уходи, я сказала!

Анна стояла посреди комнаты, глядя на спину матери. Все внутри кричало, что надо остаться, обнять, сказать, что все хорошо, что она возьмет эту чертову соковыжималку. Что все будет как раньше.

Но она не могла. Если она возьмет коробку сейчас, ничего не изменится. Через месяц будет новый звонок, новая просьба, новая порция вины. И так до бесконечности.

– Я позвоню тебе вечером, – сказала она тихо.

Мать не ответила.

Анна взяла сумку, вышла в прихожую. Натянула куртку дрожащими руками. Последний раз оглянулась на дверь в комнату. Ольга Петровна так и стояла у окна, не двигаясь.

На улице Анна остановилась, прислонилась к стене подъезда. Руки тряслись. Внутри все горело. Она достала телефон, написала Сергею: «Все плохо. Очень плохо».

Ответ пришел почти мгновенно: «Еду за тобой».

Анна посмотрела на окна материнской квартиры. Третий этаж, второе окно слева. Там, за занавеской, стояла ее мать. Женщина, которая отдала ей всю свою жизнь. Которая любила ее так сильно, что эта любовь превращалась в удушье.

И Анна не знала, правильно ли она поступила. Не знала, можно ли было как-то иначе. Она только знала, что больше не может дышать в этом замкнутом круге подарков и долгов, любви и вины.

***

Сергей приехал через двадцать минут. Анна увидела знакомую серебристую десятку, поцарапанную на левом боку еще два года назад во дворе. Они собирались покрасить, но все откладывали. Деньги уходили на другое, более важное.

Она села в машину, и Сергей сразу понял, что говорить не надо. Он просто накрыл своей ладонью ее холодные пальцы и завел мотор. Молча ехали через весь город. Мимо серых панельных домов, мимо магазинов с яркими вывесками, мимо остановок, где люди толпились в ожидании автобусов.

Анна смотрела в окно и не видела ничего. Перед глазами стояла мать, ее спина, побелевшие костяшки пальцев на подоконнике.

Дома Лена делала уроки в своей комнате, Кирилл играл в компьютерную игру, надев наушники. Обычный субботний вечер. Сергей прошел на кухню, поставил чайник. Анна села за стол, положила голову на руки.

– Расскажешь? – спросил он, доставая кружки.

И Анна рассказала. Все, с самого начала. Про соковыжималку, про разговор, про обвинения. Про то, как мать попросила ее уйти.

Сергей слушал молча, заваривал чай. Потом поставил перед ней кружку, сел напротив.

– Ты сделала правильно, – сказал он.

– Откуда ты знаешь? – голос Анны был сорванным, усталым. – Может, я просто эгоистка. Может, надо было взять эту соковыжималку, поблагодарить и заткнуться.

– И через месяц дать ей денег на лекарства?

– Ну и что? Я же все равно дам. Она моя мать.

– Аня, – Сергей наклонился, заглянул ей в глаза. – Мы с тобой пятнадцать лет вместе. Я видел, как это происходит. Каждый раз. Она дарит тебе что-то дорогое, ты сначала радуешься, потом начинаешь переживать, потому что знаешь, что это не по ее карману. Потом звонок, просьба о помощи. Ты даешь деньги и чувствуешь себя виноватой, потому что получается, что ты покупаешь себе подарки за счет ее здоровья. Это замкнутый круг. И кто-то должен его разорвать.

– Но почему я? – Анна почувствовала, как к горлу подступают слезы. – Почему я должна быть той, кто говорит матери «нет»? Я же дочь. Я должна ее любить, заботиться, помогать.

– Ты и любишь, и заботишься, и помогаешь. Но есть разница между помощью и участием в игре, где правила устанавливает только один человек.

Анна уткнулась лицом в ладони. Заплакала. Тихо, без всхлипов, но слезы текли горячими струйками, и остановить их было невозможно.

Сергей обошел стол, обнял ее. Гладил по волосам, не говоря ни слова. Анна прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах его свитера, стирального порошка и того одеколона, который она подарила ему на прошлый Новый год.

– Она сказала, что ей плохо с сердцем, – прошептала Анна. – А я все равно ушла. Что за дочь так поступает?

– Нормальная дочь. Которая устала от манипуляций.

– Это не манипуляции. У нее действительно сердце больное.

– Я знаю. Но почему каждый раз, когда вы ссоритесь, у нее вдруг становится плохо?

Анна замолчала. Сергей был прав. Она сама это замечала, но никогда не озвучивала даже для себя. Каждый раз, когда разговор заходил в тупик, мать хваталась за сердце. И Анна отступала, потому что боялась. Боялась, что однажды это будет не манипуляция, а правда. Что она уйдет, а матери станет действительно плохо. И она не успеет.

– Я позвоню ей вечером, – сказала Анна, отстраняясь. Вытерла глаза рукавом. – Проверю, как она.

Сергей кивнул. Он не стал спорить, не стал говорить, что не надо. Потому что понимал. Это была ее мать. И как бы тяжело ни было, Анна не могла просто отрезать и забыть.

Вечером, когда дети уже спали, Анна набрала материнский номер. Длинные гудки. Раз, два, три, четыре. Она уже хотела положить трубку, но на пятом гудке мать ответила.

– Да, – голос сухой, официальный.

– Мама, это я. Как ты себя чувствуешь?

Пауза. Долгая, тягучая.

– Нормально.

– Сердце не болит?

– Нет.

– Ты таблетки приняла?

– Приняла.

Разговаривать было как пробиваться сквозь стену. Каждое слово давалось с трудом, отскакивало от этой ледяной вежливости в материнском голосе.

– Мама, давай встретимся на неделе. Спокойно поговорим.

– Не вижу смысла.

– Как не видишь смысла? Мы же не можем так.

– Можем. Ты сказала все, что думаешь. Я поняла. Больше говорить не о чем.

– Мам, я не хотела тебя обидеть. Правда. Я просто…

– Спокойной ночи, Анна.

Короткие гудки.

Анна смотрела на телефон. Внутри все сжалось в тугой комок. Она знала эту тактику. Мать могла молчать неделями. Могла отвечать на звонки односложно, делая вид, что все в порядке, но создавая вокруг себя ледяную пустоту, в которой Анна задыхалась от вины.

– Не берет трубку? – спросил Сергей, заходя в спальню.

– Берет. Но говорит так, будто я чужая.

– Отойдет. Дай ей время.

Время. Сколько раз Анна уже слышала это? Дай время, остынет, поймет. Но мать никогда не понимала. Она просто ждала, когда Анна сама придет, извинится, согласится на ее условия. И Анна приходила. Всегда.

На этот раз будет по-другому, пообещала она себе. На этот раз она не отступит.

Но к середине недели уверенность начала таять. Мать не звонила. Анна писала ей сообщения, короткие, нейтральные. «Доброе утро, как дела?» «Как здоровье?» «Может, заеду вечером?» Ответы приходили через несколько часов, односложные. «Нормально». «Не надо». «Занята».

В четверг позвонила Тамара Ивановна.

– Аня, дочка, – голос соседки был вкрадчивым, почти ласковым. – Ты чего с матерью поссорилась?

Анна сидела на работе, перед ней лежали отчеты, в которых надо было найти ошибку. Цифры расплывались перед глазами.

– Тетя Тома, это наше семейное дело.

– Какое там семейное, – Тамара Ивановна вздохнула театрально. – Твоя мать вся извелась. Плачет по ночам, я слышу через стену. Сердце у нее шалит, а она лекарства пить не хочет. Говорит, зачем, все равно никому не нужна.

Вина вонзилась острым крючком под ребра.

– Она пить должна лекарства. У нее гипертония.

– Так ты ей скажи. Приезжай, поговорите. Она ведь все для тебя делала. Всю жизнь. А ты из-за какой-то ерунды обижаешься.

– Тетя Тома, вы не знаете всей ситуации.

– Знаю, знаю. Ольга рассказала. Ты соковыжималку не приняла. Ну и что? Подумаешь. Подарок. Могла бы и взять, порадовать мать. Они быстро уходят, родители-то. Вот помрет она от тоски, будешь всю жизнь себя казнить.

Анна закрыла глаза. Это было несправедливо. Тамара Ивановна била по самому больному, по страху, который жил в Анне с детства. Страху, что мать умрет, и она останется с этим грузом вины навсегда.

– Я подумаю, – сказала она тихо.

– Ты не думай, ты действуй. Приезжай сегодня вечером. Я пирогов напеку, посидите, чай попьете. Все и уладится.

После того как Тамара Ивановна повесила трубку, Анна еще долго сидела, глядя на экран компьютера. Коллега Марина, сидящая за соседним столом, покосилась на нее.

– Что-то случилось?

– Мать, – Анна пожала плечами. – Поссорились.

– О, – Марина понимающе кивнула. – У меня такое каждую неделю. Моя звонит, причитает, что я ее не люблю. Потому что редко приезжаю. А я с утра до вечера на работе, потом дети, муж, дом. Когда мне к ней ездить каждый день?

– А ты как справляешься?

– Да никак, – Марина усмехнулась. – Просто перестала реагировать. Звонит, причитает, я слушаю вполуха, говорю «ага, ага», потом кладу трубку. Через день все забывается, до следующего раза.

Анна попыталась представить, как она так же говорит с матерью. «Ага, ага». Не получалось. Каждое слово Ольги Петровны впивалось в нее, как заноза.

Вечером дома она рассказала Сергею про звонок Тамары Ивановны.

– Хочешь поехать? – спросил он.

– Не знаю. С одной стороны, может, правда надо поговорить. А с другой, я же знаю, чем это кончится. Она начнет опять про то, что я неблагодарная. Я не выдержу, соглашусь на ее условия. И все вернется на круги своя.

– Тогда не езди.

– Но Тамара Ивановна сказала, что мама плачет. Что лекарства не пьет.

– Анна, – Сергей сел рядом, взял ее за руки. – Твоя мать взрослый человек. Она сама отвечает за свое здоровье. Если она не пьет лекарства, это ее выбор. Ты не можешь контролировать ее жизнь.

– Но я ее дочь. Я должна…

– Ты должна заботиться о себе и о своей семье. О нас. О детях. Ты видела Лену вчера? Она спрашивала, почему ты такая грустная. Кирилл тоже молчит, но я вижу, что он переживает. Дети чувствуют, когда у родителей проблемы.

Анна не думала об этом. Она была так погружена в свой конфликт с матерью, что не заметила, как это влияет на детей. На Лену, которая и так в переходном возрасте, когда каждая эмоция усиливается в сто раз. На Кирилла, который всегда все держал в себе.

– Я не хочу, чтобы они видели меня слабой, – прошептала она.

– Ты не слабая. Ты человек. У тебя есть право на эмоции, на усталость, на то, чтобы защищать свои границы. И это как раз то, чему им надо научиться у тебя. Не терпеть до последнего, а говорить, когда что-то не так.

Анна прижалась к его плечу. Сергей был ее опорой все эти годы. Он никогда не лез в ее отношения с матерью, но всегда был рядом, когда ей было плохо. Поддерживал, не осуждая. Даже когда она отдавала матери деньги, которые они откладывали на что-то важное, он не упрекал. Только однажды, после истории с телевизором, когда они не смогли купить Лене компьютер, он тихо сказал: «Аня, так больше нельзя».

Тогда она не услышала. Но теперь слышала.

В пятницу вечером Анна все же поехала к матери. Купила в магазине ингредиенты для яблочного пирога, того самого, который мать пекла ей в детстве. Решила, что придет, испечет, они вместе попьют чай. Поговорят спокойно, без обвинений.

Мать открыла дверь, посмотрела на пакеты в руках Анны.

– Зачем приехала? – спросила она ровным голосом.

– Хотела пирог испечь. Как раньше помнишь?

– Не надо. У меня все есть.

– Мам, давай поговорим. Нормально.

Ольга Петровна постояла в дверях, потом отступила, пропуская дочь. Анна прошла на кухню, начала выкладывать продукты. Мука, яблоки, сахар, яйца. Руки двигались автоматически, она знала этот рецепт наизусть.

Мать села за стол, молча наблюдала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Анна, начиная чистить яблоки.

– Нормально.

– Таблетки пьешь?

– Пью.

– Мама, давай не будем так. Я приехала, потому что хочу наладить отношения. Хочу, чтобы мы поняли друг друга.

– Что тут понимать? – Ольга Петровна пожала плечами. – Ты сказала, что мои подарки тебе в тягость. Я поняла. Больше не буду.

– Я не это сказала, – Анна отложила нож, повернулась к матери. – Я сказала, что мне тяжело видеть, как ты тратишь деньги, которые тебе нужны на жизнь, на дорогие подарки. Я не против подарков вообще. Я против того, что ты покупаешь их в ущерб себе.

– Это мое дело, на что тратить деньги.

– Но это становится моим делом, когда ты потом просишь у меня денег.

– Я больше не попрошу, – мать отвернулась. – Можешь быть спокойна.

– Мама, я не об этом. Я хочу, чтобы ты не нуждалась. Чтобы у тебя всегда были деньги на лекарства, на еду, на маленькие радости. Давай я тебе просто буду давать какую-то сумму каждый месяц? Не много, сколько сможем. Но чтобы ты знала, что это просто помощь, без всяких условий.

Ольга Петровна резко встала.

– Ты думаешь, я нищенка, которой милостыню подают? Я всю жизнь работала. Я не приучена руку тянуть.

– Это не милостыня. Это помощь от дочери.

– Мне не нужна твоя помощь, – голос матери дрожал. – Я сама справлюсь. Как всегда справлялась.

– Мам, ну почему ты так? Я же хочу как лучше.

– Лучше? – Ольга Петровна повысила голос. – Лучше это когда дочь отказывается от подарков? Когда считает каждую копейку, которую мать на нее потратила? Когда предлагает деньги, как будто я попрошайка у подъезда?

– Я не считаю копейки! Я просто хочу, чтобы мы с тобой жили спокойно. Чтобы не было этого напряжения, этой вины.

– Какой вины? – мать подошла ближе. – Я тебя ни в чем не виню.

– Но я чувствую себя виноватой! – крикнула Анна. – Я чувствую себя виноватой каждый раз, когда ты даришь мне что-то дорогое. Потому что знаю, что ты копила, отказывая себе. А потом, когда ты просишь денег, я чувствую, что я плохая дочь, потому что не могу обеспечить тебе нормальную жизнь.

– Я никогда не говорила, что ты плохая дочь.

– Не говорила. Но я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда говорю, что денег дам только через неделю. Или что могу дать меньше, чем ты просишь. Я вижу этот укор. Это «я для тебя все, а ты не можешь мне помочь».

Тишина. Мать стояла, глядя на Анну, и в ее глазах было столько боли, что Анна пожалела о своих словах. Но они уже были сказаны. Впервые за все эти годы она сказала вслух то, что так долго держала внутри.

– Значит, я такая, – Ольга Петровна тихо прошла к двери. – Мать-манипуляторка, которая давит на дочь чувством вины. Так?

– Нет, мам, я не это хотела…

– Уходи, Анна. Забери свои продукты и уходи. Мне не нужен твой пирог.

– Мама, пожалуйста…

– Уходи!

На этот раз Анна не ушла сразу. Она стояла на кухне, глядя на мать, и в голове проносились тысячи мыслей. Можно сейчас отступить. Сказать, что все неправда, что она просто устала, наговорила лишнего. Обнять, попросить прощения. И все вернется на круги своя.

Или можно стоять на своем. Сказать то, что должна была сказать давно.

– Мама, – произнесла она медленно, – я предлагаю тебе новый формат наших отношений. Давай дарить друг другу не вещи, а время. Я подарю тебе билет в театр, мы сходим вместе. Ты испечешь мне пирог, как раньше. Мы будем больше гулять, разговаривать. Будем ближе друг к другу не через подарки, а через настоящее общение.

Ольга Петровна смотрела на нее так, будто она сказала что-то невообразимое.

– Ты хочешь, чтобы я дарила тебе билеты в театр? – переспросила она медленно. – Вместо нормальных подарков?

– Это и есть нормальный подарок. Время, проведенное вместе.

– Я всю жизнь откладывала, экономила, чтобы купить тебе что-то хорошее. Настоящее. А ты говоришь про билеты в театр.

– Для меня это настоящее, мам. Для меня важнее провести с тобой вечер, чем получить дорогую вещь, которой я не пользуюсь.

– Ты что, меня за нищую держишь? – голос матери стал резким. – Думаешь, я не могу купить тебе нормальный подарок?

– Я не об этом!

– Именно об этом. Ты стыдишься меня. Стыдишься того, что у твоей матери маленькая пенсия. Хочешь, чтобы я дарила какую-то ерунду, чтобы тебе не было неловко.

– Господи, мама, при чем тут стыд? Мне просто не нужны эти дорогие вещи!

– А что тебе нужно? – Ольга Петровна шагнула вперед. – Чтобы я сидела тихо в своей квартире и не вмешивалась в твою жизнь? Чтобы не звонила, не приезжала, не дарила ничего?

– Нет, – Анна почувствовала, как слезы подступают к горлу. – Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы у тебя была своя жизнь, свои интересы. Чтобы ты не жила только мной.

– Я и не живу только тобой, – мать отвернулась. – У меня есть подруги, хор в Доме культуры, я в библиотеку хожу.

– Тогда почему каждый наш разговор сводится к тому, что ты для меня сделала? Почему я не могу просто позвонить и спросить, как у тебя дела, не выслушивая в ответ длинную историю о твоих жертвах?

Ольга Петровна замерла. Повернулась медленно.

– Так вот что тебя бесит, – сказала она тихо. – Мои жертвы. То, что я для тебя всю жизнь положила.

– Мне не бесит. Мне тяжело от того, что это как валюта. Ты сделала для меня то-то и то-то, значит, я должна. Всегда должна. Все время виновата.

– Я никогда не говорила, что ты должна.

– Не говорила словами. Но это чувствуется в каждом нашем разговоре. Даже в подарках. Особенно в подарках.

Мать медленно опустилась на стул. Смотрела в стену, и Анна не могла понять, что творится у нее в голове. Обида? Злость? Или, может быть, первые проблески понимания?

– Уходи, Анна, – сказала Ольга Петровна наконец, все так же глядя в стену. – Мне нужно подумать.

На этот раз в ее голосе не было злости. Только усталость. Огромная, давящая усталость.

Анна собрала продукты, сложила обратно в пакет. Вышла из квартиры, закрыла за собой дверь. И только в лифте, когда никто не видел, прислонилась к стене и позволила слезам течь.

Она не знала, правильно ли поступила. Не знала, услышала ли мать то, что она пыталась донести. Знала только одно: назад дороги нет. Что-то между ними сломалось окончательно. И она не была уверена, можно ли это склеить обратно.

***

Дома Лена сидела на кухне, грызла яблоко и листала какой-то журнал. Увидела Анну, сразу отложила журнал.

– Мам, ты плакала?

– Нет, что ты, – Анна попыталась улыбнуться, но получилось кривовато. – Просто устала.

– У бабушки была?

– Да.

– И как? Помирились?

Анна присела рядом с дочерью. Лена выросла за последний год, вытянулась. Лицо стало серьезнее, взрослее. Анна иногда ловила себя на мысли, что смотрит на свою шестнадцатилетнюю копию. Те же карие глаза, те же тонкие брови.

– Нет, не помирились, – призналась она. – Мы поссорились еще больше.

– Из-за чего? – Лена положила подбородок на руку. – Если не секрет.

Анна задумалась. Стоит ли говорить дочери? Не слишком ли тяжелая тема? Но с другой стороны, Лена уже не ребенок. Она видит, что в семье проблемы. Может, лучше сказать правду?

– Из-за подарков, – начала она осторожно. – Бабушка любит дарить мне дорогие вещи. Но у нее маленькая пенсия. И чтобы купить эти подарки, она копит, отказывая себе в нужном. А потом просит у меня денег на лекарства.

Лена нахмурилась.

– Это странно.

– Что странно?

– Ну, дарить подарки на те деньги, которые нужны на жизнь. Зачем?

– Для бабушки это важно. Это способ показать любовь.

– Но это же неправильно, – Лена покачала головой. – Любовь это когда заботишься о другом человеке. А если бабушка копит на подарок, а сама без денег остается, это не забота. Это… как это называется? Ты мне рассказывала на уроке психологии, когда я про подругу жаловалась.

– Созависимость? – подсказала Анна.

– Нет, не то. Там было другое слово. Когда человек делает что-то типа для другого, но на самом деле для себя.

– Манипуляция?

– Да! – Лена щелкнула пальцами. – Манипуляция. Бабушка дарит подарки, чтобы потом ты чувствовала себя виноватой и помогала ей.

Анна замерла. Услышать это от шестнадцатилетней дочери было больно и одновременно облегчающе. Значит, она не сошла с ума. Значит, это действительно выглядит странно со стороны.

– Не хочу, чтобы ты так о бабушке думала, – сказала она тихо. – Она не делает это специально. Она просто… не умеет по-другому.

– Мам, я бабушку люблю, – Лена коснулась ее руки. – Но то, что она делает, это неправильно. И ты правильно поступила, что сказала ей об этом.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Помнишь, ты мне всегда говорила: надо уметь отстаивать свои границы. Что если тебя что-то не устраивает в отношениях, надо об этом говорить. А не терпеть и копить обиды.

Анна усмехнулась сквозь подступающие слезы. Легко говорить, когда речь о подруге дочери, которая постоянно просит списывать домашнюю работу. Но когда дело касается собственной матери, все правила рушатся.

– С матерью сложнее, – призналась она.

– Почему? Мать это тоже человек. Она не имеет права давить на тебя.

– Она родила меня, вырастила. Одна, без отца. Она многим пожертвовала ради меня.

– И это ее выбор, – Лена пожала плечами. – Она решила тебя родить, решила растить. Ты не просила об этом. Ты не виновата в том, что отец ушел. Ты не обязана всю жизнь отрабатывать ее жертвы.

Анна посмотрела на дочь широко раскрытыми глазами. Господи, когда она успела так повзрослеть? Когда научилась так четко формулировать то, что Анна сама не могла для себя сформулировать годами?

– Откуда ты это знаешь? – спросила она тихо.

– У нас в школе психолог проводила беседу. Про токсичные отношения в семье. Про то, как родители иногда используют детей для своих нужд. Было интересно.

Токсичные отношения. Анна никогда не думала о своих отношениях с матерью в таком ключе. Ольга Петровна не била ее, не оскорбляла, не унижала. Она просто… любила слишком сильно. Любила так, что эта любовь превращалась в удушающий кокон, из которого невозможно вырваться без чувства вины.

– Спасибо, Лен, – она обняла дочь. – Ты мне очень помогла.

– Всегда пожалуйста, – Лена прижалась к ней. – И знаешь, мам, если тебе станет совсем тяжело, ты мне скажи. Мы что-нибудь придумаем.

Анна закрыла глаза, вдыхая запах дочериных волос. Шампунь с ароматом клубники, который Лена обожала. Как быстро летит время. Кажется, только вчера она качала этот комочек на руках, а сегодня этот комочек утешает ее, даёт мудрые советы.

Вечером, когда все легли спать, Анна лежала в темноте, глядя в потолок. Рядом тихо дышал Сергей. За окном шумела проходящая мимо машина. Обычная ночь, но сон не шел.

Она думала о матери. О том, как Ольга Петровна сидела на кухне, глядя в стену. О той усталости в ее голосе. «Мне нужно подумать». Это были первые слова за все их конфликты, которые звучали не как обвинение, а как… признание?

Может, что-то сдвинулось? Может, мать действительно задумается?

Или это просто очередное затишье перед бурей?

Анна провела рукой по лицу. Ей хотелось взять телефон, позвонить матери, услышать ее голос. Убедиться, что с ней все в порядке. Но она знала, что этот звонок будет воспринят как слабость. Как готовность отступить.

И она не хотела отступать. Не в этот раз.

Прошла неделя. Мать не звонила. Анна писала короткие сообщения раз в день. «Как дела?» «Как здоровье?» Ответы приходили сухие, односложные. «Нормально». «Все хорошо».

Анна пыталась работать, заниматься детьми, готовить ужины. Но фоновая тревога не отпускала. Она просыпалась по ночам, смотрела в телефон, проверяла, не пришло ли сообщение от матери. Или от Тамары Ивановны с плохими новостями.

– Ты измучилась, – сказал Сергей в субботу утром, когда они сидели на кухне. – Посмотри на себя. Круги под глазами, не ешь ничего.

– Не могу, – призналась Анна. – Я все время думаю, что с ней. Вдруг ей плохо, а она не говорит? Вдруг она упала, и ей некому помочь?

– Позвони Тамаре Ивановне. Попроси проверить.

– Уже звонила. Она сказала, что мама ходит, как обычно. В магазин, в Дом культуры на хор. Внешне все нормально.

– Значит, все действительно нормально.

– Или она просто хорошо скрывает.

Сергей налил ей чай, придвинул чашку.

– Слушай, я понимаю, что тебе тяжело. Но ты должна понять одну вещь. Твоя мать взрослый человек. У нее своя жизнь, свои решения. Ты не можешь нести ответственность за каждый ее шаг. Это невозможно. Ты сломаешься.

– Я уже почти сломалась, – прошептала Анна.

– Тогда давай сделаем так, – Сергей взял ее руки в свои. – Мы поедем к ней. Все вместе. Я, ты, дети. Привезем нормальные продукты, проверим, как у нее дела. Поговорим спокойно. Без обвинений, без криков. Просто семейный обед. И ты увидишь своими глазами, что с ней все в порядке.

Анна задумалась. С одной стороны, это было разумно. С другой, она боялась. Боялась, что визит всей семьей будет воспринят как капитуляция. Как знак того, что она готова вернуться к прежним отношениям.

– А если она снова начнет? – спросила она. – Про подарки, про то, что я неблагодарная?

– Тогда я вмешаюсь, – твердо сказал Сергей. – Я пятнадцать лет молчал, не лез в ваши отношения. Но если она при детях начнет тебя обвинять, я скажу свое слово.

Это было неожиданно. Сергей всегда был тактичным, никогда не встревал в разговоры Анны с матерью. Он считал, что это их семейное дело. Но сейчас в его голосе была такая решимость, что Анна поняла: он действительно готов ее защитить.

– Хорошо, – кивнула она. – Поедем в воскресенье.

Они созвонились с матерью вечером. Анна набрала номер, долго слушала гудки, уже хотела положить трубку, но Ольга Петровна ответила.

– Да.

– Мама, это я. Мы хотим приехать завтра. Всей семьей. Пообедаем вместе.

Пауза.

– Зачем?

– Просто так. Давно всей семьей не собирались. Я приготовлю что-нибудь, привезу.

Еще одна пауза, долгая, тягучая.

– Приезжайте, – сказала Ольга Петровна наконец. – Только не надо ничего готовить. Я сама.

– Мам, не нужно. Ты отдыхай. Я привезу все готовое.

– Я сказала, я сама приготовлю, – в голосе матери прорезалась привычная твердость. – Это мой дом. Я хозяйка.

Анна не стала спорить. Если матери важно принимать их по всем правилам, пусть будет так.

– Хорошо. Тогда мы будем к обеду. Часам к двум.

– Буду ждать.

Когда Анна положила трубку, Сергей посмотрел на нее вопросительно.

– Ну что?

– Согласилась. Сказала, сама все приготовит.

– Это хороший знак. Значит, хочет видеться.

Анна не была так уверена. Мать могла согласиться просто из-за того, что отказ выглядел бы слишком демонстративно. Или потому что хотела показать, что она в порядке, что не нуждается в помощи.

Или, может быть, действительно хотела увидеть их. Увидеть внуков, которых давно не видела.

Анна не знала. И это пугало больше всего.

В воскресенье они собрались всей семьей. Лена надела новую кофточку, которую они купили на прошлой неделе. Кирилл причесался, даже нагель на джинсах пригладил. Анна видела, что дети волнуются. Они понимали, что что-то не так между мамой и бабушкой, хотя Анна старалась не говорить при них.

– Только не устраивайте там разборки, – попросила Лена, когда они ехали в машине. – Ну пожалуйста. Я бабушку так давно не видела. Не хочу, чтобы вы ссорились.

– Не будем, – пообещал Сергей. – Мы приехали просто пообедать. Нормально, спокойно.

Но когда они поднялись на третий этаж и Ольга Петровна открыла дверь, Анна сразу поняла, что спокойно не будет. Мать была одета празднично, в темно-синее платье, которое Анна не видела раньше. Новое. На губах яркая помада. Волосы уложены, сережки в ушах. Она выглядела так, будто принимает важных гостей, а не родную семью.

– Проходите, – улыбка на лице Ольги Петровны была натянутой, как натягивают маску.

Они вошли. В квартире пахло пирогами, борщом, чем-то еще. На столе стояли тарелки с салатами, нарезки, горячее в кастрюлях на плите. Стол был накрыт так, будто ждали десять человек, а не четверых.

– Бабуль, ты чего так много наготовила? – Кирилл присвистнул. – Мы же не армия.

– Захотела, – Ольга Петровна гладила внука по голове. – Давно вас не видела. Хотела порадовать.

Лена обняла бабушку, и Анна увидела, как на лице матери на секунду промелькнуло что-то настоящее. Не маска, а живая эмоция. Радость. Тепло.

Может, все-таки получится? Может, они просто поедят, поговорят о чем-то нейтральном, и все наладится?

Они сели за стол. Ольга Петровна разливала борщ, подавала хлеб, спрашивала у детей про школу. Лена рассказывала про экзамены, которые скоро будут. Кирилл жаловался на математичку, которая слишком много задает. Обычный семейный обед.

Но Анна чувствовала напряжение. Оно висело в воздухе, как натянутая струна. Мать слишком старалась быть веселой, слишком много улыбалась. Сергей молчал, ел, изредка вставлял короткие комментарии. Анна почти не прикасалась к еде, комок в горле мешал глотать.

– Анна, ты почему не ешь? – спросила Ольга Петровна, когда дети отпросились выйти из-за стола. – Невкусно?

– Вкусно, мам. Просто не голодная.

– Ты похудела, – мать оглядела ее критически. – Лицо осунулось. Плохо выглядишь.

– Просто устала на работе.

– Работа, – Ольга Петровна покачала головой. – Работаешь на износ, дома ни на что времени не остается. Дети растут сами по себе.

– Дети не сами по себе, – вмешался Сергей спокойно. – Мы уделяем им достаточно внимания.

– Достаточно, – мать усмехнулась. – Лена мне на прошлой неделе звонила, жаловалась, что вы с ней даже поговорить не можете. Постоянно заняты.

Анна почувствовала укол. Лена ей ничего не говорила. Значит, звонила бабушке, делилась тем, чем не могла поделиться с ней.

– Когда она звонила? – спросила она тихо.

– В четверг. Плакала. Сказала, что у нее проблемы с одноклассницей, а ей не с кем поговорить. Вы оба на работе, ей не до нее.

– Она мне ничего не говорила.

– Потому что знала, что ты опять скажешь, что устала, – Ольга Петровна встала, начала собирать тарелки. – Вот и звонит бабушке. Хоть бабушка выслушает.

Вина вонзилась острым крючком. Анна не знала, что у Лены проблемы. Она действительно была так погружена в свой конфликт с матерью, что не заметила, что дочери нужна помощь.

– Я поговорю с ней, – сказала она.

– Поговоришь, – мать поставила тарелки в раковину. – Только толку от этих разговоров? Ты ее не слышишь. Как и меня не слышишь.

И вот оно, началось. Анна почувствовала, как напряжение, которое она держала в себе все это время, готово вырваться наружу.

– Мама, давай не сегодня, – попросила она. – Мы приехали просто провести время вместе.

– Провести время вместе, – Ольга Петровна развернулась. – А когда ты последний раз приезжала просто так? Не для того, чтобы отчитать меня за подарки, а просто увидеться?

– Ты сама меня не звала.

– А зачем звать, если знаю, что услышу в ответ? Опять упреки, опять обвинения.

– Я никого не обвиняла!

– Обвиняла! – мать повысила голос. – Ты сказала, что я неправильно живу, что трачу деньги не на то. Что мои подарки тебе в тягость!

– Я сказала, что мне тяжело видеть, как ты копишь на подарки, а потом сидишь без денег!

– А я сказала, что это мое дело!

Сергей встал.

– Ольга Петровна, давайте успокоимся.

– Не лезь, – мать посмотрела на него. – Это наше семейное дело.

– Это касается моей жены. Значит, и меня касается.

– Ты пятнадцать лет молчал, молчи и дальше, – голос Ольги Петровны был холодным.

– Я молчал, потому что думал, что вы сами разберетесь, – Сергей не повышал голос, говорил спокойно, но твердо. – Но вижу, что так можно бесконечно. Ольга Петровна, вы прекрасная мать, бабушка. Вы многое сделали для Ани. Но то, что вы сейчас делаете, это не забота. Это давление.

– Как ты смеешь! – лицо матери побелело.

– Я смею, потому что вижу, как моя жена не спит ночами, как она мучается. И я не могу больше это терпеть.

Анна схватила Сергея за руку.

– Сереж, не надо.

– Нет, надо, – он не отводил взгляд от Ольги Петровны. – Вы дарите Ане дорогие подарки, на которые копите месяцами. Потом просите у нее денег на лекарства. Это замкнутый круг. И Аня права, когда говорит, что устала от этого.

– Значит, и ты считаешь, что я манипулирую? – губы матери дрожали.

– Я считаю, что вы не понимаете, как ваши действия влияют на дочь. Вы видите только свою заботу, свои жертвы. Но не видите, что Ане от этого плохо.

Ольга Петровна молчала. Смотрела на Сергея, потом на Анну. В ее глазах было столько боли, что Анна не выдержала, встала.

– Мама…

– Убирайтесь из моего дома, – сказала Ольга Петровна тихо, но так, что каждое слово резало, как осколок стекла. – Все. Сейчас же.

– Мам, давай поговорим…

– Нет! – мать подошла к двери, распахнула. – Убирайтесь. И не приходите больше. Раз я такая токсичная мать, раз я давлю на вас, живите без меня. Спокойно.

– Ольга Петровна, вы неправильно поняли…

– Я все правильно поняла. Идите!

Лена и Кирилл выглянули из комнаты, испуганные. Анна увидела слезы в глазах дочери.

– Бабуль, ну зачем вы так? – пробормотала Лена. – Мы же просто хотели вместе пообедать.

– Идите, дети мои, – голос Ольги Петровны смягчился, когда она обратилась к внукам. – Это не ваша вина. Это взрослые не могут договориться. Идите.

Они вышли. Все четверо. Спустились по лестнице в мертвой тишине. Сели в машину. Сергей завел двигатель, но не поехал. Сидел, глядя прямо перед собой.

– Прости, – сказал он наконец. – Я не должен был так. Но не смог молчать.

– Ты прав, – Анна смотрела в окно, на подъезд, где за одним из окон стояла ее мать. – Ты сказал то, что нужно было сказать.

– Мам, а мы теперь совсем не будем видеться с бабушкой? – Лена плакала на заднем сиденье. Кирилл обнял ее, сам еле сдерживая слезы.

– Не знаю, солнышко, – Анна повернулась к дочери. – Не знаю.

И это была правда. Она действительно не знала.

***

Прошла неделя. Потом две. Анна не звонила матери, мать не звонила ей. Это была война молчания, и Анна не знала, кто должен сдаться первым.

Лена спрашивала каждый день: «Бабушка звонила?» И каждый раз, получая отрицательный ответ, замолкала, уходила в свою комнату. Анна видела, как дочь переживает, и от этого становилось еще хуже.

Работа спасала. Можно было погрузиться в цифры, отчеты, бесконечные таблицы, и на несколько часов забыть о том, что творится дома. Но вечером, когда она возвращалась, тишина давила на плечи, как мешок с песком.

Сергей старался поддерживать. Готовил ужины, помогал детям с уроками, старался создать видимость нормальной жизни. Но Анна видела, что и он устал. Устал от этого напряжения, от постоянного ожидания звонка, который так и не приходил.

В конце второй недели позвонила Тамара Ивановна.

– Аня, дочка, – голос соседки был встревоженным. – Ты когда к матери приедешь?

– Не знаю, тетя Тома. Мы поссорились.

– Знаю я, что поссорились. Ольга рассказала. Но ты же дочь. Ты должна первая идти на мировую.

– Почему я? – у Анны не было сил на вежливость. – Почему всегда я должна?

– Потому что ты младше. Потому что у тебя жизнь впереди, а у нее…

– У нее что?

– Аня, она плохо выглядит. Осунулась вся, похудела. Я к ней заходила вчера, она почти ничего не ела. Говорит, аппетита нет. И лекарства не пьет, я видела, таблетки лежат нетронутые.

Страх сжал горло.

– Может, врача надо вызвать?

– Она не пускает. Говорит, все нормально. Но я вижу, что не нормально. Аня, приезжай. Поговори с ней. Она скучает.

– Если скучает, пусть сама позвонит.

– Ты же знаешь, какая она гордая. Не позвонит. Будет ждать, когда ты придешь.

– А я устала ждать, тетя Тома. Устала первой идти на примирение, зная, что ничего не изменится.

Тамара Ивановна вздохнула.

– Ну как знаешь. Я свое дело сделала, сказала. А дальше решай сама.

После того как она положила трубку, Анна сидела на кухне, глядя в стену. Сергей вошел, сел напротив.

– Тамара Ивановна звонила?

– Да. Говорит, мама плохо выглядит. Лекарства не пьет.

– И что ты думаешь делать?

– Не знаю.

Сергей взял ее руку.

– Слушай, я понимаю, что тебе тяжело. Но, может, действительно стоит съездить? Проверить, как она.

– А потом? – Анна посмотрела на него. – Я приеду, она начнет обвинять. Или, что еще хуже, будет делать вид, что все хорошо. И мы вернемся к тому же.

– Не обязательно. Может, она за эти недели подумала. Может, поняла что-то.

– Ты правда в это веришь?

Сергей замолчал. Нет, он не верил. И Анна тоже не верила.

Но на следующий день, когда она ехала с работы, машина сама повернула в сторону материнского дома. Анна не планировала, не решала. Просто руки повернули руль, и вот она уже стоит у знакомого подъезда.

Поднялась на третий этаж. Позвонила в дверь. Долго ждала, уже хотела уходить, решив, что матери нет дома. Но дверь открылась.

Ольга Петровна стояла в старом халате, который Анна помнила еще с детства. Без макияжа, волосы не уложены. Она выглядела старой. Впервые за все эти годы Анна увидела мать действительно старой.

– Зачем пришла? – спросила Ольга Петровна тихо.

– Тамара Ивановна звонила. Сказала, что ты плохо себя чувствуешь.

– Тамара сплетница. Не верь ей.

– Мама, ты лекарства пьешь?

– Пью.

– Правда?

– Я сказала, пью. Что еще нужно?

Они стояли в дверях, и Анна не знала, что сказать. Все слова, которые она репетировала по дороге, исчезли. Осталось только это тупое молчание и взгляд матери, полный боли и гордости одновременно.

– Можно войти? – спросила Анна наконец.

Ольга Петровна помедлила, потом отступила, пропуская ее.

Квартира была чистой, как всегда. Но пустой. На столе не было привычных тарелок с печеньем, вазочек с конфетами. Только пустая поверхность и одна чашка.

– Садись, – мать прошла на кухню. – Чай будешь?

– Буду.

Они сидели молча, пока закипал чайник. Анна смотрела на руки матери. Они дрожали, когда она доставала чашки. Дрожали, когда наливала кипяток.

– Мама, ты точно в порядке?

– В порядке. Просто устала.

– От чего?

Ольга Петровна посмотрела на нее долгим взглядом.

– От жизни. От того, что делаешь все правильно, стараешься, а в итоге оказывается, что все неправильно. Что твоя дочь считает тебя токсичной матерью.

– Я не говорила, что ты токсичная.

– Но думала. Я видела. И Сергей говорил.

Анна молчала. Что тут скажешь?

– Я всю жизнь для тебя, – продолжала мать тихо. – С того дня, как узнала, что беременна. Мне было двадцать пять, мы с отцом только поженились. Он не хотел детей сразу, говорил, надо пожить для себя. Но я забеременела, и он согласился. Первые годы были хорошие. Мы жили в коммуналке, но были счастливы. А потом…

Она замолчала, отпила чай.

– Потом он встретил эту девочку на работе. Ей было двадцать два. Молодая, красивая. А я уже была с лишним весом после родов, замотанная, вечно уставшая. Он ушел, когда тебе было четыре. Помнишь?

– Смутно, – призналась Анна. – Помню, как плакала, когда он собирал вещи. И помню, как ты мне сказала, что папа теперь будет жить отдельно.

– Я тогда поклялась себе, что сделаю все, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Чтобы у тебя было все, как у детей из полных семей. И я работала. На двух работах, помнишь? Днем на заводе, вечером подрабатывала репетитором. Приходила домой в десять вечера, валилась без сил. Но зато у тебя было все. Одежда хорошая, учебники, кружки.

Анна помнила. Помнила, как мать приходила поздно, как она засыпала под звук швейной машинки, потому что мать шила ей платье. Как не было денег на игрушки, но мать умудрялась находить деньги на книги, которые Анна любила.

– Я благодарна, мам. Правда. Я знаю, как тебе было тяжело.

– Но тебе все равно мало, – голос Ольги Петровны был горьким. – Тебе мало моих жертв, моей заботы. Ты хочешь, чтобы я еще и жила, как ты считаешь правильным.

– Я не хочу, чтобы ты жила, как я считаю правильным. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы у тебя были деньги на нормальную жизнь.

– А для меня счастье это дарить тебе подарки. Видеть твою радость.

– Но я не радуюсь этим подаркам, мам. Потому что знаю, какой ценой они достаются.

– Значит, ты не можешь даже притвориться? Для меня?

Анна почувствовала, как внутри все сжимается. Вот оно, ядро проблемы. Мать хотела, чтобы она притворялась. Чтобы делала вид, что все хорошо, что подарки нужны, что она счастлива. Чтобы не разрушала материнскую иллюзию заботы.

– Я устала притворяться, – сказала она честно. – Устала делать вид, что мне нужна соковыжималка за двадцать три тысячи. Что мне нужен телевизор на полстены. Устала чувствовать себя виноватой, когда даю тебе деньги на лекарства, понимая, что эти деньги ты потратила на подарок мне.

– Я больше не буду тебе ничего дарить, – мать отвернулась. – Можешь быть спокойна.

– Мама, я не об этом. Я просто хочу других отношений. Где мы можем просто быть вместе, не через подарки и деньги.

– А как? Как быть вместе?

Анна задумалась. Она сама не знала. Все их отношения строились на этом фундаменте. Мать дает, Анна берет. Мать жертвует, Анна чувствует вину. Это была их динамика, их язык любви. Без этого что оставалось?

– Я не знаю, – призналась она. – Но мы можем попробовать. Давай просто встречаться. Гулять вместе. Ходить в театр. Говорить. Не о том, кто что кому должен, а просто говорить.

– О чем говорить? – Ольга Петровна усмехнулась. – У нас с тобой разные жизни, разные интересы. Тебе интересны мои хоры, мои подруги из Дома культуры?

– Может, и интересны. Если ты расскажешь.

– Не интересны. Ты просто хочешь, чтобы я перестала быть матерью и стала… кем? Подругой? Я не умею.

– Не подругой. Просто матерью без вины и долгов.

Ольга Петровна молчала долго. Потом встала, подошла к окну. Стояла, глядя на двор, где играли дети.

– Знаешь, что я поняла за эти недели? – сказала она, не оборачиваясь. – Что я действительно не умею по-другому. Вся моя жизнь это ты. Я думала о тебе, когда откладывала деньги на твое образование. Думала о тебе, когда шла на вторую работу. Думала о тебе, когда копила на каждый твой день рождения, чтобы подарок был особенным. И сейчас, когда ты уже взрослая, у тебя своя семья, я все равно думаю только о тебе. Потому что больше не о ком.

– Мама, – Анна подошла к ней, коснулась плеча. – У тебя есть своя жизнь. Подруги, хор, Дом культуры. Ты говорила.

– Это не жизнь. Это заполнение пустоты. Я хожу туда, чтобы не сидеть одной в четырех стенах. Но возвращаюсь домой, и пустота возвращается. И единственное, что ее заполняет, это мысли о тебе. О том, что тебе купить, чем помочь. И когда ты отказываешься, мне кажется, что ты отказываешься от меня.

Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она видела боль матери, понимала ее. Но это не делало ситуацию проще. Потому что принять эту боль означало снова вернуться к старому, снова стать единственным смыслом материнской жизни. А это было слишком тяжело.

– Мам, я не отказываюсь от тебя. Никогда. Но я не могу быть смыслом твоей жизни. Это слишком большая ответственность. Я живой человек со своими проблемами, семьей, работой. Я не могу постоянно оправдывать твои ожидания.

– Я ничего от тебя не ожидаю, – Ольга Петровна обернулась. На ее лице была такая усталость, что Анна едва узнала ее. – Я просто хочу быть нужной. Хоть кому-нибудь. Хоть для чего-нибудь.

– Ты нужна мне. Но не как человек, который дарит дорогие подарки. А как мама, с которой можно поговорить, поделиться. Которая поддержит, выслушает.

– Я всегда тебя слушаю.

– Нет, мама. Ты слушаешь, но сразу начинаешь давать советы. Или рассказывать, как ты в мое время справлялась с подобным. Или говорить, что у меня все хорошо по сравнению с тем, как было у тебя. Ты не просто слушаешь. Ты оцениваешь.

Ольга Петровна открыла рот, хотела что-то сказать, но замолчала. Села на стул, опустила голову.

– Значит, я все делала неправильно, – прошептала она. – Всю жизнь.

– Нет, – Анна села рядом. – Ты делала так, как умела. Так, как тебя учили. Но времена меняются. Люди меняются. То, что было правильно тридцать лет назад, сейчас может не работать.

– И что мне теперь делать? Переучиваться в шестьдесят восемь?

– Не переучиваться. Просто попробовать по-другому. Хотя бы попробовать.

Мать молчала. Анна видела, как она борется с собой. Часть ее хотела согласиться, попробовать. Но другая часть, большая, привычная, не могла отпустить старые паттерны.

– Я не знаю, как, – призналась Ольга Петровна наконец. – Я правда не знаю, как быть матерью без того, чтобы давать. Это единственное, что я умею.

– Тогда давай вместе учиться, – Анна взяла ее руку. – Маленькими шагами. Я буду приезжать. Мы будем гулять, пить чай, просто разговаривать. Без подарков, без денег. Просто мы.

– А если не получится?

– Тогда хотя бы попробуем.

Ольга Петровна долго смотрела на дочь. Потом медленно кивнула.

– Хорошо. Попробуем.

Это было маленькое «хорошо», неуверенное, хрупкое. Но это было начало.

Анна обняла мать, и та не отстранилась. Просто сидела, позволяя себя обнимать. И Анна почувствовала, какая она худая стала, как выступают ключицы под халатом.

– Ты правда лекарства пьешь? – спросила она тихо.

– Не всегда, – призналась мать. – Забываю иногда.

– Давай я тебе напоминалки поставлю в телефоне. Или буду звонить. Каждый вечер, проверять.

– Не надо. Я сама справлюсь.

– Мама, это не слабость, принять помощь. Это просто забота.

Ольга Петровна не ответила, но и не отказалась.

Анна уезжала с надеждой. Маленькой, хрупкой, но все же надеждой. Может быть, что-то изменится. Может быть, они найдут новый язык, на котором смогут разговаривать без боли и вины.

Дома Лена встретила ее вопросом:

– Была у бабушки?

– Да.

– И как?

– Нормально. Мы поговорили.

– Помирились?

Анна задумалась. Помирились ли они? Или просто пришли к какому-то зыбкому перемирию, которое может рассыпаться в любой момент?

– Мы пытаемся, – сказала она честно. – Пытаемся найти способ быть вместе без того, чтобы ранить друг друга.

Лена кивнула.

– Это хорошо. Главное, что пытаетесь.

***

Прошел месяц. Анна звонила матери каждый вечер. Короткие разговоры, по пять-десять минут. «Как дела?» «Таблетки выпила?» «Что ела сегодня?» Ольга Петровна отвечала односложно, но отвечала. Это был прогресс.

Раз в неделю Анна приезжала. Привозила продукты, которые покупала сама, не давая матери денег. Ольга Петровна сначала сопротивлялась, но потом смирилась. Они сидели на кухне, пили чай, говорили о погоде, о соседях, о хоре, в который ходила мать.

Анне казалось, что она разговаривает с незнакомым человеком. Без привычных упреков, без вины, их диалоги были пустыми, выхолощенными. Но она терпела. Надеялась, что со временем они научатся наполнять эти разговоры чем-то настоящим.

В один из визитов Ольга Петровна сказала:

– В субботу в Доме культуры концерт. Наш хор будет петь. Придешь?

Анна замерла с чашкой в руках. Это была первая попытка матери пригласить ее куда-то. Не дать что-то, а пригласить разделить свой мир.

– Конечно приду, – сказала она. – Во сколько?

– В шесть вечера. Только… – мать замялась, – не надо цветов. И вообще ничего не надо. Просто приди.

Анна улыбнулась.

– Просто приду.

В субботу она пришла. Дом культуры был старый, еще советский, с облезлой краской на стенах и скрипучими стульями в зале. Но сцена была украшена, играла музыка, и пожилые женщины в одинаковых темных платьях выстроились полукругом.

Мать стояла в третьем ряду. Увидела Анну, кивнула едва заметно. Когда хор запел, Анна услышала материнский голос. Он терялся среди других, но она различала его. Слегка дрожащий, но уверенный.

После концерта Ольга Петровна представила ее своим подругам.

– Это моя дочь, Анна.

– А, так это та самая Анечка, о которой ты столько рассказываешь, – одна из женщин, полная, с добрыми глазами, пожала Анне руку. – Ольга так тобой гордится.

Анна посмотрела на мать. Та отвернулась, делая вид, что поправляет прическу.

Они вышли из Дома культуры вместе. Шли медленно по вечерней улице. Май уже вступил в свои права, было тепло, деревья зеленели.

– Хорошо пели, – сказала Анна.

– Ты просто вежливая. Мы старые, голоса уже не те.

– Нет, правда хорошо. Мне понравилось.

Они дошли до материнского дома, остановились у подъезда.

– Зайдешь? – спросила Ольга Петровна.

– Не сегодня. Дома ждут. Но на неделе приеду, как обычно.

– Хорошо.

Мать стояла, глядя на нее, и Анна видела, что она хочет что-то сказать. Борется с собой, подбирает слова.

– Спасибо, что пришла, – выдавила она наконец. – Мне было приятно, что ты там была.

Это были простые слова, но для матери они значили много. Анна знала, как тяжело ей давалось любое проявление слабости, любое признание того, что она в чем-то нуждается.

– Мне тоже было приятно, мам, – она обняла мать. – Правда.

Ольга Петровна коротко обняла ее в ответ, потом быстро отстранилась.

– Иди уже. А то темнеет.

Анна улыбнулась и пошла к машине. Обернулась на прощание. Мать все еще стояла у подъезда, смотрела ей вслед.

Дома Сергей спросил:

– Как прошло?

– Хорошо. По-другому, но хорошо.

– Она меняется?

– Пытается. Как и я.

Сергей обнял ее.

– Я горжусь тобой. Ты держишься.

– Не всегда, – призналась Анна. – Иногда мне кажется, что проще было бы сдаться. Вернуться к старому. Хотя бы было понятно, что делать.

– Но ты не сдаешься.

– Потому что знаю: если сдамся сейчас, все вернется. И в следующий раз будет еще тяжелее.

Прошел еще месяц. Анна продолжала приезжать к матери, они продолжали учиться говорить друг с другом. Это было похоже на изучение нового языка. Медленно, с ошибками, с откатами назад.

Однажды, когда Анна зашла, на столе стояла коробка. Небольшая, в обычной упаковке. Анна замерла.

– Что это?

– Подарок, – Ольга Петровна избегала ее взгляда. – Но не дорогой. Совсем не дорогой. Просто… я увидела и подумала о тебе.

Анна медленно открыла коробку. Внутри лежал блокнот. Обычный, в кожаной обложке, с чистыми страницами. На обложке тиснением было выбито: «Мои мысли».

– Ты говорила, что любишь записывать, – сказала мать тихо. – Что это помогает тебе думать. Я подумала… в общем, если не нравится, можно вернуть.

Анна смотрела на блокнот. Это был простой подарок, недорогой. Но в нем была мысль. Мать вспомнила о ее словах, сказанных вскользь месяц назад. Вспомнила и купила что-то, что действительно могло быть полезным.

– Мне нравится, – сказала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – Очень нравится. Спасибо, мам.

Ольга Петровна улыбнулась. Несмело, неуверенно, но улыбнулась.

– Правда нравится? Я боялась, что ты опять скажешь, что не надо.

– Это другое. Это не то, на что ты копила полгода. Это просто… внимание. Настоящее внимание.

Мать кивнула, и в ее глазах Анна увидела облегчение. Маленькую победу над собой, над привычкой доказывать любовь дорогими вещами.

Но к концу второго месяца начались откаты. Ольга Петровна позвонила в среду вечером.

– Анечка, ты не могла бы помочь с деньгами? Нужно холодильник починить, сломался. Мастер сказал, пять тысяч работа.

У Анны внутри все сжалось. Это был тест. Она знала.

– Мама, а запас на такие случаи у тебя есть?

– Какой запас? Ты же знаешь, у меня каждая копейка на счету.

– Но мы же договаривались. Что ты будет откладывать понемногу на непредвиденные расходы.

– Я откладывала. Но потом… – мать замялась.

– Что потом?

– Потом я купила тебе этот блокнот. И еще кое-что детям хотела купить на лето. Вот и не осталось.

Анна закрыла глаза. Вот оно. Мать снова потратила деньги на подарки, а теперь просила помочь. Круг замкнулся.

– Мама, мы же говорили об этом. Сначала ты откладываешь на себя, на непредвиденные случаи. А потом уже на подарки.

– Я думала, холодильник еще поработает, – в голосе Ольги Петровны зазвучали обиженные нотки. – Не думала, что сломается так быстро.

– Сколько у тебя сейчас есть?

– Ничего нет. Совсем.

Анна вздохнула. Она могла сейчас дать эти пять тысяч. У них были деньги. Но если она даст, ничего не изменится. Мать поймет, что можно по-прежнему тратить на подарки, а дочь всегда выручит.

– Хорошо, – сказала она медленно. – Я дам тебе деньги на холодильник. Но детям ты ничего не купишь. То, что ты отложила на подарки им, ты вернешь в свой запас. Договорились?

Тишина.

– Но я хотела им…

– Мама, мы договаривались. Если ты хочешь, чтобы я помогала, нужно придерживаться правил.

– Какие еще правила? – голос матери стал резким. – Я не маленькая, чтобы мне правила устанавливать.

– Это не правила. Это границы. Я готова помогать тебе, когда действительно нужно. Но не готова финансировать подарки, которые ты покупаешь, не думая о последствиях.

– Значит, я снова все делаю неправильно, – Ольга Петровна повысила голос. – Я пытаюсь, стараюсь, а ты опять меня учишь жить!

– Я не учу тебя жить. Я просто защищаю свои границы.

– Границы, – мать засмеялась горько. – Между матерью и дочерью границы. Хорошо. Тогда не давай денег. Я сама разберусь.

– Как разберешься?

– Не твое дело. Справлялась без тебя раньше, справлюсь и сейчас.

Она положила трубку.

Анна сидела с телефоном в руках, и внутри все кипело. Злость, вина, усталость. Она пыталась. Два месяца она пыталась построить новые отношения, а мать за один разговор вернула все на круги своя.

Сергей вышел из комнаты, посмотрел на ее лицо.

– Что случилось?

Анна рассказала. Сергей слушал молча, потом сел рядом.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю, – она опустила голову на руки. – Я так устала, Сереж. Устала бороться. Устала каждый раз объяснять одно и то же.

– Тогда не объясняй. Просто дай денег и забудь.

– Но тогда ничего не изменится!

– Может, и не изменится. Может, твоя мать такая, какая есть. И ты не сможешь ее переделать.

– Значит, я должна смириться? Всю жизнь играть в эту игру?

– Не всю жизнь. Просто… выбрать битвы. Есть вещи, за которые стоит бороться. А есть те, на которые можно закрыть глаза.

Анна подняла голову, посмотрела на него.

– Ты думаешь, я зря все это затеяла?

– Нет. Я думаю, ты сделала правильно, установив границы. Но границы это не стена. Ты можешь иногда идти на уступки, если это важно. Главное, чтобы это был твой выбор, а не давление.

Анна задумалась. Может, он прав? Может, она слишком жестко держится своей позиции? Пять тысяч на холодильник это действительно необходимость. Может, стоит дать, но поговорить с матерью серьезно, еще раз объяснить?

Она позвонила Ольге Петровне через час. Мать не брала трубку. Позвонила еще раз, еще. На пятый раз мать ответила.

– Что?

– Мама, давай спокойно поговорим. Я дам тебе деньги на холодильник. Но давай обсудим, как сделать так, чтобы в будущем у тебя был запас.

– Не надо, – голос Ольги Петровны был холодным. – Я уже нашла решение.

– Какое решение?

– Занял у Тамары Ивановны. Она дала. Без всяких условий и границ. Просто дала, потому что подруга.

Укол был точным и болезненным.

– Мама…

– Не звони больше. Мне надо отдыхать. Сердце болит.

Короткие гудки.

Анна положила телефон и заплакала. Не громко, не в голос. Тихо, безнадежно. Сергей обнял ее, гладил по волосам, но ничего не говорил. Потому что не было слов, которые могли бы помочь.

***

Прошла неделя. Анна не звонила. Решила, что на этот раз не будет первой. Пусть мать сама успокоится, подумает.

Но звонка не было.

Лена спрашивала каждый день:

– Бабушка звонила?

И каждый раз Анна качала головой.

К концу недели Лена сказала:

– Может, ты позвонишь? Просто узнать, как она.

– Она сказала не звонить.

– Ну мам, она же просто обиделась. Позвони, помиритесь.

– Лен, ты не понимаешь. Если я позвоню сейчас, все вернется обратно. Она поймет, что может манипулировать мной обидой.

Лена посмотрела на нее долгим взглядом.

– А если ей действительно плохо? С сердцем?

Этот вопрос преследовал Анну все выходные. А что если матери действительно плохо? Что если она не звонит не из-за обиды, а потому что не может?

В воскресенье вечером она не выдержала. Позвонила Тамаре Ивановне.

– Тетя Тома, как мама? Все в порядке у нее?

– А откуда мне знать? – голос соседки был сухим. – Она мне сказала, что не хочет, чтобы я тебе что-то рассказывала. Сказала, что у вас личные отношения, и я не должна вмешиваться.

– Но вы же видите ее? Как она выглядит?

– Вижу иногда в подъезде. Выглядит нормально. Но я особо не разговариваю. Твоя мать обиделась на меня тоже.

– За что?

– За то, что я тебе звонила в прошлый раз. Сказала, что я не должна была вмешиваться, что это семейное дело.

Анна закрыла глаза. Значит, мать отрезала все каналы связи. Тамара Ивановна больше не будет информатором. И сама она не звонит. Полная изоляция.

– Спасибо, тетя Тома.

– Да не за что. Только знаешь, Аня, может, правда подумай. Жизнь короткая. Родители уходят быстро. Не успеешь оглянуться.

Анна не ответила, положила трубку.

Сергей нашел ее на кухне, смотрящей в окно.

– Звонила Тамаре Ивановне?

– Да. Она ничего не знает. Мама и с ней поссорилась.

– Твоя мать умеет обижаться, – Сергей покачал головой. – Она перекрывает все пути.

– Что мне делать? – Анна повернулась к нему. – Если я поеду сейчас, она поймет, что выиграла. Что достаточно обидеться, отрезать все контакты, и я приползу на коленях.

– А если не поедешь?

– Если не поеду… – Анна замолчала. Что будет, если она не поедет? Мать будет страдать в одиночестве? Или, может, поймет, что так нельзя?

– Не знаю, – призналась она. – Не знаю, какой вариант правильный.

Сергей подошел, обнял ее.

– Слушай, а может, надо подойти к этому по-другому? Не ты и не она. А нейтральная территория?

– Что ты имеешь в виду?

– Пригласи ее к нам. На ужин. Скажи, что дети скучают. Что хочешь, чтобы она пришла. Не как признание поражения, а как приглашение к диалогу.

Анна задумалась. Это была хорошая идея. Нейтральная территория, дети рядом. Может, в такой обстановке получится поговорить спокойно.

Она набрала материнский номер. Долгие гудки. Уже хотела положить трубку, но Ольга Петровна ответила.

– Да.

– Мама, это я. Мы хотим пригласить тебя на ужин в субботу. Дети скучают. Приедешь?

Пауза. Долгая, тягучая.

– Зачем?

– Просто ужин. Семейный. Давно вместе не собирались.

– В прошлый раз тоже собирались. Закончилось скандалом.

– На этот раз будет по-другому. Обещаю. Просто ужин, разговоры. Никаких выяснений отношений при детях.

Еще одна пауза.

– Я подумаю, – сказала Ольга Петровна наконец. – Позвоню в пятницу, скажу.

Это было не «да», но и не «нет». Анна ухватилась за эту соломинку.

– Хорошо. Жду звонка.

В пятницу вечером позвонила мать.

– Приду. В шесть вечера устроит?

– Да, конечно. Будем ждать.

– Только я принесу пирог. Испеку яблочный.

Анна хотела сказать, что не нужно, но вовремя остановилась. Пирог это не дорогой подарок. Это способ матери показать заботу, который она умеет. Отказаться означало отвергнуть эту заботу.

– Спасибо, мам. Дети любят твой пирог.

В субботу Анна готовила с утра. Сделала салат, запекла курицу, отварила картошку. Накрыла стол красиво, с салфетками, которые берегли для особых случаев. Дети помогали, Лена сервировала, Кирилл протирал бокалы.

– Думаешь, у вас получится помириться? – спросила Лена, раскладывая вилки.

– Надеюсь. Очень надеюсь.

В шесть вечера раздался звонок в дверь. Ольга Петровна стояла на пороге с большой коробкой, из которой пахло корицей и яблоками.

– Привет, – сказала она.

– Привет, мам. Проходи.

Мать вошла. Она была одета просто, в темные брюки и светлую блузку. Никакого праздничного наряда, как в прошлый раз. Анна восприняла это как хороший знак.

Лена и Кирилл кинулись обнимать бабушку. Ольга Петровна гладила их по головам, улыбалась.

– Как выросли. Я две недели не видела, а вы уже другие.

– Бабуль, ты пирог испекла? – Кирилл заглянул в коробку. – Ура!

Они сели за стол. Первые минут двадцать все было нормально. Разговаривали о школе, о погоде, о новостях. Ольга Петровна рассказывала про хор, про то, что они готовятся к большому концерту в июне.

– Вы все приглашены, – сказала она. – Детей тоже приводите. Будет интересно.

– Обязательно придем, – пообещал Сергей.

Но когда дети закончили есть и отпросились к себе, напряжение вернулось. Остались трое взрослых за столом, и молчание стало давящим.

– Мама, – начала Анна, – мне жаль, что мы поссорились в прошлый раз. Я не хотела тебя обидеть.

– Я тоже не хотела, – Ольга Петровна смотрела в тарелку. – Но ты задела меня. Очень задела.

– Я понимаю. Но я не могу жить так, как раньше. Мне правда тяжело.

– И мне тяжело. Думаешь, мне легко отказываться от единственного, что приносит мне радость?

– Подарки это не единственная радость, мам. Есть много других способов быть вместе.

– Для тебя, может, и есть. А для меня… – Ольга Петровна подняла глаза. – Для меня это способ показать, что я не бесполезная старуха. Что я еще могу что-то дать.

– Ты не бесполезная. Никогда.

– Тогда почему ты отказываешься от того, что я даю?

– Потому что это обходится тебе слишком дорого. И мне тяжело от этого.

Они замолчали. Сергей осторожно вмешался:

– Ольга Петровна, а вы пробовали найти другие способы проявить заботу? Кроме подарков?

Мать посмотрела на него.

– Какие например?

– Ну, время. Общение. Помощь не деньгами, а делом.

– Я предлагала помогать с детьми. Анна отказалась.

Анна вздрогнула. Это было правдой. Мать несколько раз предлагала забирать детей из школы, сидеть с ними, когда родители на работе. И Анна отказывалась, потому что боялась. Боялась, что мать будет навязывать детям свои взгляды, критиковать ее родительский подход.

– Я… – начала она, но не знала, что сказать.

– Ты не доверяешь мне с детьми, – Ольга Петровна сказала это спокойно, без обвинения. Просто констатировала факт. – Потому что считаешь, что я плохо влияю.

– Нет, не плохо. Просто… по-другому. У нас разные взгляды на воспитание.

– И поэтому ты предпочитаешь, чтобы я была только дарительницей подарков. А не бабушкой, которая участвует в жизни внуков.

Анна замерла. Это была правда. Жестокая, болезненная правда. Она действительно отстранила мать от активного участия в жизни детей. Оставила только роль щедрой бабушки, которая приезжает на праздники с подарками.

– Прости, – прошептала она. – Я не думала об этом так. Но ты права.

Ольга Петровна кивнула.

– Видишь? Ты хочешь, чтобы я изменилась. Чтобы перестала дарить дорогие подарки. Но сама не даешь мне возможности проявить заботу по-другому. Ты закрыла все двери, кроме одной. А теперь злишься, что я хожу через эту единственную дверь.

Анна почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Мать была права. Она сама создала эту ситуацию. Отказывалась от помощи с детьми, от любого участия матери в их жизни, кроме подарков. А потом обвиняла ее в том, что она проявляет любовь только через подарки.

– Ты права, – сказала она медленно. – Я не давала тебе других способов. И это моя вина.

Ольга Петровна смотрела на нее удивленно. Наверное, не ожидала такого признания.

– Что ты предлагаешь? – спросила она осторожно.

Анна задумалась. Что она может предложить? Открыть дверь, которую сама закрыла годы назад? Позволить матери быть бабушкой, а не просто источником подарков?

– Может, ты начнешь забирать детей из школы раз в неделю? – предложила она. – По средам, например. У меня в среду длинный день на работе, я прихожу поздно. Ты бы могла забрать их, покормить ужином. Потом Сергей заедет, заберет.

Лицо Ольги Петровны изменилось. Там появилось что-то, чего Анна давно не видела. Надежда.

– Правда? Ты разрешишь?

– Если ты пообещаешь не критиковать наше воспитание при детях. Если будешь просто бабушкой, которая проводит время с внуками.

– Обещаю, – мать кивнула быстро. – Я не буду вмешиваться. Просто буду с ними.

– Тогда давай попробуем. Со следующей среды.

Ольга Петровна улыбнулась. Настоящей улыбкой, не натянутой маской. И Анна почувствовала, как внутри что-то оттаивает.

Может, это и есть решение? Не отказываться от помощи матери, а дать ей другие способы проявить заботу? Открыть те двери, которые она сама закрыла?

Вечер закончился спокойно. Ольга Петровна уехала в хорошем настроении. Дети были счастливы. Анна чувствовала усталость, но и облегчение. Может быть, что-то все-таки двигается в правильную сторону.

Сергей обнял ее перед сном.

– Ты молодец. Признать свою ошибку это тяжело.

– Я просто поняла, что не только она должна меняться. Я тоже. Если хочу других отношений, нужно дать ей возможность быть другой.

– Ты думаешь, получится?

– Не знаю. Но мы попробуем. Еще раз попробуем.

***

Первая среда прошла неожиданно хорошо. Ольга Петровна забрала детей из школы, привезла к себе. Анна волновалась весь день, проверяла телефон каждые полчаса. Но звонков не было.

Когда Сергей привез детей домой вечером, Лена была в восторге.

– Мам, бабушка приготовила те самые сырники, которые в детстве делала! Помнишь, ты рассказывала?

– И мы с ней гуляли в парке, – добавил Кирилл. – Она мне про войну рассказывала. Про то, как ее родители жили.

Анна улыбнулась. Может, это действительно работает.

На следующей неделе то же самое. Мать забирала детей, проводила с ними пару часов, отпускала. Никаких дорогих подарков, никаких попыток купить их любовь. Просто время, проведенное вместе.

Но к концу третьей недели Анне позвонила Лена. Голос дочери был встревоженным.

– Мам, у бабушки в холодильнике совсем пусто. Там только макароны и чай. Она говорит, что ей больше не надо, но я вижу, что она худая очень.

Анна почувствовала, как внутри все сжимается.

– Она готовила вам ужин?

– Да, сырники. Но я заметила, что сама она почти не ела. Сказала, что не голодная.

После разговора с Леной Анна сразу позвонила матери.

– Мама, Лена сказала, что у тебя в холодильнике пусто.

– Лена преувеличивает. У меня все есть.

– Мам, не надо. Скажи правду. Денег нет?

Тишина.

– Не совсем нет. Просто до пенсии еще неделя, а я немного не рассчитала.

– Не рассчитала как? На что ты потратила?

– На продукты для детей. Я хотела их хорошо кормить, когда они у меня. Купила творога, сметаны, фруктов. Вот и не хватило на себя.

У Анны защипало глаза.

– Мама, ты должна была сказать. Я бы дала денег.

– Не хотела просить. Мы же договаривались, что я буду справляться сама.

– Это же для детей. Это другое.

– Все равно не хотела. Думала, потерплю неделю.

Анна не стала спорить. Просто сказала:

– Я сейчас приеду. Привезу продукты.

– Не надо, правда. Я дотерплю.

– Я уже еду.

Она собрала пакеты с едой. Хлеб, молоко, курица, овощи, фрукты. Все, что могло понадобиться. Приехала к матери через полчаса.

Ольга Петровна открыла дверь. Увидела пакеты, лицо ее дрогнуло.

– Зачем столько? Я не съем.

– Съешь. И не спорь.

Анна разложила продукты по холодильнику. Он действительно был почти пустой. Стояли макароны, немного масла, чай. Все.

– Мама, почему ты купила детям на всю неделю вперед? Можно было на один раз.

– Хотела, чтобы у меня всегда было, что им предложить. Если вдруг захотят прийти.

– Но ты же знаешь, что они приходят только по средам.

– Знаю. Но вдруг. Вдруг ты попросишь забрать их в другой день. И у меня не будет ничего.

Анна села на стул. Поняла. Мать боялась. Боялась, что если у нее не будет возможности накормить детей, Анна не будет их приводить. Что эта хрупкая связь, которую они только начали строить, порвется.

– Мам, – она взяла руку матери, – если мне нужно будет, чтобы ты забрала детей в другой день, я привезу с собой еду. Или дам денег. Ты не должна тратить свою последнюю пенсию на это.

– Я не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы ты думала, что я опять прошу.

– Это не обуза. Это помощь. Нормальная, человеческая помощь.

Ольга Петровна молчала, глядя в окно.

– Я так боюсь, – сказала она тихо. – Боюсь, что опять все испорчу. Что ты опять обидишься и перестанешь приводить детей.

– Я не обижусь, если ты попросишь помощь. Я обижаюсь, когда ты тратишь деньги на ненужные дорогие подарки. Но помощь с детьми это не подарки. Это забота. И если тебе нужна поддержка, чтобы эту заботу осуществлять, я дам.

Мать повернулась, посмотрела на нее.

– Правда?

– Правда. Давай так: я буду давать тебе деньги на продукты для детей каждую среду. Небольшую сумму, на ужин для троих. И ты не будешь тратить свою пенсию. Договорились?

Ольга Петровна медленно кивнула.

– Но только на детей. Не на меня.

– На детей и на тебя. Ты же тоже ешь с ними.

– Мне не надо много.

– Мама, пожалуйста. Давай не будем опять начинать. Я даю деньги на еду для всех троих. Ты покупаешь, готовишь, кормишь детей. И себя тоже кормишь нормально. Без этой истории с голоданием. Хорошо?

Мать колебалась, но потом кивнула.

– Хорошо.

Это было маленькой победой. Но победой.

Прошел месяц. Система работала. Анна давала матери деньги на продукты каждую среду. Небольшую сумму, тысячу, полторы. Этого хватало на нормальный ужин и чтобы осталось немного у матери на запас.

Дети были счастливы. Лена рассказывала, что бабушка учит ее печь. Кирилл говорил, что они с бабушкой смотрят старые фильмы, которые ей нравились в молодости.

Анна чувствовала, что напряжение между ней и матерью медленно уходит. Они все еще спотыкались иногда. Мать иногда не могла удержаться от комментариев о том, как Анна одевает детей, или о том, что они едят. Анна иногда срывалась, отвечала резко.

Но они учились. Обе.

В начале июня был большой концерт хора. Вся семья пришла. Сидели в первом ряду, аплодировали. После концерта Ольга Петровна представила их всем своим подругам из хора.

– Это моя семья, – сказала она с гордостью. – Дочь Анна, зять Сергей, внучка Лена, внук Кирилл.

Анна видела, как мать светится. Не от дорогих подарков, которые она кому-то сделала. От того, что рядом была семья. Что они пришли, поддержали.

После концерта они пошли в кафе. Все вместе. Это была идея Сергея, и Анна сначала боялась. Боялась, что мать будет настаивать платить, что начнется очередной конфликт.

Но Ольга Петровна спокойно приняла, когда Сергей сказал:

– Сегодня угощаю я. Ольга Петровна, вы заслужили, после такого выступления.

Они сидели в кафе, ели мороженое, смеялись. Кирилл рассказывал анекдоты, Лена показывала бабушке что-то в телефоне. Обычный семейный вечер, без напряжения, без вины.

Когда они провожали мать до подъезда, Ольга Петровна обняла Анну.

– Спасибо, – сказала она тихо. – За сегодня. За все.

– Тебе спасибо, мам. Ты хорошо пела.

– Нет, не за это. За то, что даешь мне шанс. Шанс быть нормальной бабушкой, нормальной матерью. Без всего этого… – она не закончила, но Анна поняла.

– Мы обе стараемся, мам. Обе.

Мать кивнула, быстро вытерла глаза.

– Иди. Поздно уже.

Анна смотрела, как мать заходит в подъезд. Маленькая фигурка в светлом пальто. Ей шестьдесят восемь, и она только учится быть матерью по-новому. Учится в том возрасте, когда большинство людей уже застыли в своих привычках.

И Анна гордилась ей. Гордилась тем, что мать не сдалась, не закрылась в обиде. Пыталась. Даже когда было тяжело, даже когда хотелось вернуться к старому.

Но к концу июня случился откат. Большой, болезненный.

Ольга Петровна позвонила в воскресенье вечером. Голос был странным, напряженным.

– Анна, мне нужно с тобой поговорить.

– Что случилось?

– Приезжай. Завтра, после работы. Это важно.

Анна всю ночь не спала, гадала, что произошло. Мать заболела? Нужна операция? Или что-то с деньгами?

На следующий день она примчалась прямо с работы. Мать сидела на кухне, перед ней лежала какая-то бумага.

– Что это? – спросила Анна.

– Предложение. От застройщика. Хотят купить наш дом, снести, построить новый. Предлагают квартиры взамен или денежную компенсацию.

Анна взяла бумагу, пробежала глазами. Суммы были впечатляющими. За материнскую двухкомнатную квартиру предлагали либо трехкомнатную в новом доме, либо четыре миллиона рублей.

– И что ты думаешь делать? – спросила она.

– Вот поэтому и позвала. Не знаю. Если возьму квартиру, она будет больше. Три комнаты. Но в новом районе, далеко от центра. Если возьму деньги… – мать замолчала.

Анна поняла, к чему она клонит. Четыре миллиона. Огромная сумма. На эти деньги мать могла бы жить спокойно остаток жизни. Или…

– Ты хочешь отдать мне эти деньги, – сказала она. Не вопрос, утверждение.

Ольга Петровна подняла глаза.

– Хочу помочь. С ипотекой. Вы бы смогли закрыть большую часть. Облегчить свою жизнь.

Внутри у Анны все перевернулось. С одной стороны, это был бы выход. Они действительно могли бы закрыть ипотеку, наконец задышать свободно. С другой…

– А где ты будешь жить? – спросила она.

– Сниму где-нибудь. На остаток денег. Или у вас поживу какое-то время, пока найду что-то подходящее.

Анна медленно отложила бумагу.

– Мама, это твоя квартира. Твой дом. Ты здесь всю жизнь прожила.

– И что? Мне уже немного осталось. А вам эти деньги помогут.

– Немного осталось? – Анна почувствовала, как внутри закипает. – Мама, тебе шестьдесят восемь. Ты можешь прожить еще двадцать, тридцать лет. И все это время где? В съемной квартире?

– Потом что-нибудь купим. На остаток.

– Какой остаток? Ты хочешь отдать мне четыре миллиона. Сколько останется на покупку жилья?

Ольга Петровна молчала.

– Ничего не останется, – ответила за нее Анна. – Потому что ты хочешь отдать мне все. Все до копейки. Чтобы мы закрыли ипотеку.

– Это будет правильно. Вы молодые, вам нужны деньги. А мне…

– Тебе тоже нужны! Тебе нужен дом, крыша над головой, место, где ты можешь жить спокойно!

– Я поживу у вас.

– Сколько? Месяц? Год? Всю оставшуюся жизнь? Мама, у нас трехкомнатная квартира. Дети, мы с Сергеем. Где ты будешь жить? В гостиной?

– Ничего, потом что-нибудь найдем.

Анна встала. Ходила по кухне, пытаясь успокоиться.

– Нет, – сказала она твердо. – Нет, мама. Я не приму эти деньги.

– Но…

– Нет. Это опять то же самое. Ты хочешь отдать мне все, что у тебя есть. Хочешь пожертвовать последним, чтобы я была счастлива. Но я не буду счастлива, зная, что ты осталась без дома из-за меня.

– Это мое решение. Мои деньги.

– Твои деньги, но я не обязана их брать. И я не возьму.

Ольга Петровна смотрела на нее с непониманием.

– Но почему? Это же помощь. Настоящая помощь.

– Это не помощь. Это жертва. Огромная, неоправданная жертва. Мама, возьми трехкомнатную квартиру. Живи там спокойно. Может, даже комнату сдавай, если нужны дополнительные деньги. Но не продавай свой дом ради того, чтобы помочь мне с ипотекой.

– Но я хочу!

– А я не хочу! – Анна почувствовала, как голос срывается. – Я не хочу нести эту вину всю жизнь. Вину того, что ты осталась без дома из-за меня.

Они стояли друг напротив друга, и между ними снова повисла эта стена. Стена непонимания, разных языков любви, разных представлений о том, что правильно.

– Значит, опять я не права, – сказала Ольга Петровна тихо. – Опять все, что я делаю, неправильно.

– Мама, ты не понимаешь. Это слишком. Это больше, чем я могу принять.

– А что ты можешь принять? – мать повысила голос. – Скажи мне наконец, что я могу для тебя сделать, чтобы это было правильно?

Анна открыла рот, но слов не нашлось. Что мать может для нее сделать? Быть просто матерью, без жертв и подарков? Но мать не умела. Для нее любовь это действие, жертва, отдача. Без этого она не знала, как любить.

– Я не знаю, – призналась Анна. – Я правда не знаю.

Ольга Петровна села на стул. Опустила голову на руки.

– Тогда что мне делать? Я пытаюсь, стараюсь. Меняюсь. Но все равно все неправильно.

– Ты меняешься, это правда. И у нас получалось. Эти среды с детьми, концерт. Все было хорошо.

– А теперь?

– Теперь ты опять предлагаешь мне жертву, которую я не могу принять.

Мать молчала долго. Потом подняла голову.

– Хорошо. Я возьму трехкомнатную квартиру. Буду жить там.

Анна выдохнула.

– Спасибо.

– Но я не понимаю, – Ольга Петровна смотрела на нее. – Не понимаю, почему ты отказываешься. Другие дети были бы счастливы, что родители им помогают.

– Другие дети в другой ситуации. У нас своя ситуация, мам. И я не могу принять помощь ценой твоего дома.

Мать кивнула, но Анна видела, что она не понимает. Не чувствует. Для нее это было бы естественно, отдать все ради дочери. И то, что дочь отказывается, было для нее непостижимо.

Анна уехала с тяжелым сердцем. Она сделала правильно, отказавшись. Она знала это. Но почему тогда так больно? Почему ей кажется, что она разрушила что-то важное этим отказом?

Сергей выслушал ее вечером.

– Ты правильно поступила, – сказал он твердо. – Если бы приняла эти деньги, потом всю жизнь корила бы себя.

– Но она хотела помочь. Искренне хотела.

– Хотела. Но помощь должна быть разумной. А не жертвой всего, что у человека есть.

Анна кивнула. Но боль внутри не проходила.

***

Прошло две недели. Мать подписала документы, согласилась на трехкомнатную квартиру в новом доме. Переезд был запланирован на сентябрь.

Анна продолжала привозить детей по средам. Но что-то изменилось. Мать стала молчаливой, отстраненной. Она готовила, кормила детей, но той теплоты, что была раньше, уже не было.

Лена заметила.

– Мам, с бабушкой что-то не так. Она какая-то грустная все время.

Анна знала, что не так. Мать не могла простить ей отказ. Или, скорее, не могла понять. Для нее это был знак, что все их попытки наладить отношения провалились. Что дочь все равно не принимает ее любовь.

В середине июля Ольга Петровна позвонила.

– Анна, я думаю, нам нужно сделать перерыв.

– Какой перерыв?

– Со средами. С детьми. Мне нужно время. Я собираюсь, переезд готовлю. Тяжело мне детей встречать сейчас.

Анна знала, что дело не в переезде. Дело в том, что мать отстранялась. Снова возводила стены.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Как тебе будет удобно.

– Я позвоню, когда перееду. Когда обустроюсь.

– Хорошо.

Но Анна знала: если они сделают этот перерыв, вернуться будет тяжело. Может быть, невозможно.

После этого разговора она сидела на кухне, смотрела в окно. Лена зашла, села рядом.

– Бабушка больше не будет нас забирать?

– Не знаю, солнышко. Она сказала, что нужен перерыв.

– Из-за чего вы опять поссорились?

Анна задумалась, как объяснить. Но слов не находила.

– Мы не поссорились. Просто… не можем найти язык, на котором говорить. У бабушки один язык любви, у меня другой. И мы не знаем, как перевести с одного на другой.

Лена нахмурилась.

– А может, и не надо переводить? Может, надо просто понимать, что у каждого свой язык, и принимать это?

Анна посмотрела на дочь. Шестнадцать лет, и уже такая мудрая. Или она, Анна, просто слишком запуталась, чтобы видеть простые вещи?

– Может быть, – сказала она тихо. – Может быть, ты права.

Вечером она написала матери сообщение. Долго выбирала слова, удаляла, писала заново. В итоге получилось просто:

«Мама, я люблю тебя. Знаю, что мы разные. Знаю, что тебе тяжело принять мои границы, а мне тяжело принять твои жертвы. Но я не хочу терять тебя. Не хочу, чтобы между нами была эта пустота. Может, мы никогда не поймем друг друга до конца. Но может, это и не обязательно? Может, достаточно просто быть рядом?»

Ответ пришел только на следующий день. Короткий:

«Не знаю, Аня. Устала я. Очень устала».

Анна читала эти слова и чувствовала, как внутри все сжимается. Мать устала. Устала пытаться, меняться, приспосабливаться. И Анна понимала ее. Сама чувствовала ту же усталость.

Может, иногда любви недостаточно? Может, иногда даже при всей любви люди не могут быть вместе, потому что слишком ранят друг друга?

Она позвонила Сергею на работу.

– Я не знаю, что делать, – призналась она. – Чувствую, что теряю ее. И не знаю, как остановить.

– Может, не нужно останавливать? – тихо сказал Сергей. – Может, нужно просто отпустить. Дать ей пространство. Дать себе пространство. И посмотреть, что будет.

– А если ничего не будет? Если она больше не позвонит?

– Тогда ты сделала все, что могла. И это не твоя вина.

Но Анна чувствовала вину. Она всегда чувствовала вину. Может быть, ей надо было принять те деньги? Может быть, ей надо было согласиться на жертву матери, чтобы не потерять ее?

Прошел август. Молчание продолжалось. Анна писала иногда короткие сообщения: «Как дела?» «Как переезд?» Ответы были односложными: «Нормально». «Потихоньку».

В начале сентября мать переехала в новую квартиру. Анна предлагала помочь, мать отказалась. Сказала, что наймет грузчиков, справится сама.

Когда все было закончено, Ольга Петровна прислала фотографию. Новая квартира, большая, светлая. Три комнаты, новый ремонт.

«Как тебе?» – написала она.

«Красиво», – ответила Анна. И добавила: «Можем приехать на новоселье?»

Ответ пришел не сразу. Через несколько часов:

«Давай попозже. Мне нужно обустроиться».

«Попозже» растянулось на недели. Анна не настаивала. Понимала, что мать не готова. Может быть, никогда не будет готова.

Лена иногда спрашивала про бабушку. Анна говорила, что все нормально, что бабушка обустраивается. Но видела, что дочь не верит.

В конце сентября, когда Анна уже почти смирилась с тем, что между ними выросла непреодолимая стена, пришло сообщение от матери:

«Приезжай. Одна. Нам нужно поговорить».

Анна приехала на следующий день. Новая квартира была действительно красивой. Большие окна, много света. Мебель еще не вся расставлена, коробки стояли в углах.

Мать встретила ее у двери. Выглядела усталой, но спокойной.

– Проходи.

Они сели на кухне. Новой, с блестящими поверхностями и встроенной техникой.

– Красиво здесь, – сказала Анна.

– Да. Непривычно пока. Но ничего, освоюсь.

Молчание. Долгое, тягучее.

– Зачем ты меня позвала, мам? – спросила наконец Анна.

Ольга Петровна глубоко вздохнула.

– Я много думала последние недели. О нас. О том, что между нами происходит. И я поняла кое-что.

– Что?

– Что мы никогда не будем понимать друг друга полностью. У нас слишком разные представления о любви, о заботе, о том, что правильно. И это нормально.

Анна молчала, не решаясь перебить.

– Но я также поняла, – продолжала мать, – что не понимать это не значит не любить. Я люблю тебя. Очень. Но я не могу быть такой матерью, какую ты хочешь. Не могу перестать хотеть для тебя лучшего, не могу перестать хотеть давать.

– Я не прошу тебя перестать, – тихо сказала Анна. – Я прошу только не жертвовать собой.

– Но для меня это одно и то же. Давать и жертвовать. Я не знаю, как по-другому.

Они смотрели друг на друга, и Анна видела в глазах матери такую боль, что хотелось обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Но она не могла обещать. Потому что не знала.

– И что теперь? – спросила она.

– Не знаю, – Ольга Петровна пожала плечами. – Может быть, нам нужно меньше пытаться быть идеальными. Меньше стараться изменить друг друга. Просто… быть. С нашими недостатками, с нашими разными взглядами.

– Ты думаешь, это возможно?

– Не знаю. Но можем попробовать. Еще раз.

Анна протянула руку через стол, коснулась руки матери.

– Хорошо. Попробуем.

Они сидели, держась за руки, и Анна не знала, что будет дальше. Не знала, найдут ли они способ быть вместе, не раня друг друга. Не знала, хватит ли у них сил на все эти попытки.

Знала только одно: они все еще здесь. Все еще вместе. И пока они не отпустили друг друга, есть шанс.

Маленький, хрупкий, как первый лед на осенней реке. Но он есть.

– Лена спрашивала про тебя, – сказала Анна тихо. – Скучает.

– Я тоже по ним скучаю, – призналась мать. – Может быть… может быть, на следующей неделе заеду к вам? Просто так, на чай?

– Приезжай, – Анна сжала ее руку. – Будем рады.

Ольга Петровна кивнула. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

Когда Анна уезжала, она обернулась. Мать стояла у окна новой квартиры, смотрела вслед. Маленькая, одинокая фигурка в большом пространстве.

И Анна не знала, правильно ли все сделала. Не знала, смогут ли они когда-нибудь найти тот баланс, где обе будут чувствовать себя любимыми и принятыми.

Знала только, что будет пытаться. Снова и снова. Потому что это ее мать. Единственная. И какими бы сложными ни были их отношения, разорвать эту связь было невозможно.

Дома Лена спросила:

– Ну что? Помирились?

Анна задумалась.

– Не совсем. Но пытаемся. Все еще пытаемся.

Лена обняла ее.

– Прости, мам.

Анна прижала дочь к себе, и по щекам потекли слезы. Тихие, неконтролируемые.

– За что ты извиняешься?

– Не знаю, – прошептала Лена. – Просто прости.

И в этом простом диалоге, полном неразрешимой боли и сомнений, было все. Вся сложность отношений матери и дочери. Вся невозможность найти правильный ответ. Вся надежда и страх.

Анна стояла на кухне, обнимая дочь, и не знала, что будет дальше. Не знала, позвонит ли мать на следующей неделе. Не знала, смогут ли они построить что-то новое на обломках старого.

Но она все еще была здесь. Все еще пыталась. И это, возможно, было все, что она могла сделать.

Источник