— Алеш, ты уверен, что она не приедет?
Марина стояла у окна, прижав ладони к стеклу. За ним кружился снег, мягкий и пушистый, как в детстве. Гирлянды на елке мигали разноцветными огоньками, от духовки тянуло запахом гуся с яблоками, на столе остывал пирог с брусникой. Все было идеально. Слишком идеально, чтобы в это поверить.
— Мариш, она обещала остаться у тети Гали. Сказала, что устала от дороги.
Алексей подошел сзади, обнял жену за плечи. Марина чувствовала тепло его рук даже через толстый вязаный свитер. Четыре месяца беременности еще почти не были заметны под одеждой, но она уже ловила себя на том, что инстинктивно прикрывает живот ладонью, когда волнуется.
— Она всегда что-то обещает, а потом…
— Тогда мы справимся. Вместе.
Он поцеловал ее в макушку, и Марина закрыла глаза. Господи, как же она любила этого человека. Пять лет назад, когда они встретились на концерте в филармонии, она даже представить не могла, что можно быть настолько счастливой. Алексей был спокойным, надежным, умным. Работал в крупной IT-компании, проектировал системы, о которых Марина имела смутное представление. Она преподавала музыку в школе, играла на фортепиано, пела в любительском хоре. Они были такими разными, но при этом идеально дополняли друг друга.
Все было хорошо. Кроме одного.
— Может, накрыть на стол? — предложила Марина, отходя от окна. — Пока салат не заветрился.
— Давай я помогу.
Они вместе расставляли тарелки, раскладывали приборы. Марина достала из шкафа бабушкин сервиз, белый с золотой каемкой. Алексей открыл бутылку шампанского, специально купленного безалкогольного, чтобы Марина могла выпить с ним за Новый год. Под руками все спорилось. За окном сгущались сумерки, а в квартире становилось все уютнее.
Марина как раз поправляла салфетки, когда резко зазвонил домофон.
Сердце ее ухнуло вниз.
— Это не она, — прошептала Марина, глядя на мужа широко раскрытыми глазами. — Правда ведь?
Алексей молча подошел к трубке, нажал кнопку.
— Да?
— Алешенька, это я! Открывай скорее, замерзли совсем!
Голос Людмилы Сергеевны звучал бодро, почти весело. Марина прислонилась к стене. «Замерзли». Множественное число. Значит, она не одна.
— Мама, ты же сказала…
— Открой, потом поговорим. Холодно же!
Алексей нажал на кнопку. В трубке послышался щелчок. Он медленно обернулся к жене.
— Извини.
— Ты ни в чем не виноват.
Марина выпрямилась, расправила плечи. Нужно было взять себя в руки. Людмила Сергеевна чувствовала слабость, как акула чувствует кровь в воде. Нельзя было показывать страх.
Через минуту в дверь постучали. Алексей открыл.
На пороге стояла его мать в длинной норковой шубе, с аккуратной укладкой, от которой пахло лаком. Людмила Сергеевна всегда выглядела безупречно. Шестьдесят лет, а осанка как у балерины, макияж как с обложки журнала. Бывший главный бухгалтер крупного завода, она привыкла держать все под контролем. Включая жизнь сына.
Рядом с ней стояла девушка. Молодая, лет двадцати двух, с длинными светлыми волосами, накрученными локонами. Яркий макияж, короткое красное платье под расстегнутой курткой, высокие каблуки. Она улыбалась растерянно, переминаясь с ноги на ногу.
— С Новым годом, сынок! — Людмила Сергеевна шагнула в прихожую, чмокнула Алексея в щеку. — Познакомься, это Катенька. Дочка моей подруги Ольги. Помнишь Ольгу?
— Мам, при чем тут…
— Катюша студентка, на журфаке учится. Умница, красавица. Я подумала, почему бы вам не встретить Новый год вместе? — Людмила Сергеевна сняла шубу, протянула ее Алексею, как будто он был гардеробщиком. — Веселее же втроем, правда?
Марина стояла в глубине коридора и смотрела на эту сцену как зачарованная. Втроем. Людмила Сергеевна даже не упомянула о ней.
— Здравствуйте, — тихо сказала Катя, наконец заметив Марину. — Извините за вторжение. Людмила Сергеевна настояла, я не хотела…
— Глупости, — отмахнулась свекровь. — Чего стесняться? Мы же все свои. — Она наконец повернулась к Марине. — А, Мариночка. Ты тут. Ну что же, будем знакомиться. Катюша, это… как бы это сказать… временная жена моего сына.
Тишина повисла в воздухе, плотная и тяжелая.
— Мама, — Алексей сделал шаг вперед, его голос звучал предупреждающе.
— Что «мама»? Я правду говорю. Вы же молодые, все может измениться. — Людмила Сергеевна прошла в комнату, оглядела стол. — О, накрыли уже. Правда, я вижу, на двоих. Ну ничего, мы с Катей не гордые, подвинемся.
Она села на диван, похлопала рукой по месту рядом.
— Катюша, садись. Алеша, принеси еще стулья.
Марина стояла, не в силах пошевелиться. «Временная жена». Эти слова эхом отзывались в голове. Пять лет вместе. Три года официального брака. Ребенок под сердцем. И все это – временно?
— Я пойду на кухню, — прошептала она.
— Мариш…
Алексей хотел пойти за ней, но Людмила Сергеевна перехватила его руку.
— Алешенька, дорогой, ну посиди с нами. Пусть девочка покрутится на кухне. Ей же это нравится, правда? Простушки такие обычно любят по кастрюлькам греметь.
Марина развернулась и ушла на кухню. Только там, прислонившись к холодильнику, она позволила себе выдохнуть. Руки тряслись. Перед глазами плыло. Она открыла кран, подставила запястья под струю холодной воды. Старый бабушкин способ от паники.
Дышать. Просто дышать.
За стеной слышался голос Людмилы Сергеевны, звонкий и бодрый.
— Катюша у нас такая умничка! Три языка знает, в университете на красном дипломе учится. И готовит прекрасно! Ты же готовишь, Катенька?
— Ну… немного. Мама научила базовым вещам…
— Видишь! А главное, из хорошей семьи. Ольга всю жизнь в облоно проработала, муж ее, царствие небесное, инженером был. Вот это порода, Алешенька. Это не то что…
Марина не услышала окончания фразы. Она схватила разделочную доску, начала резать лимон для чая. Руки все еще дрожали, нож чуть не выскользнул. Она вцепилась в него крепче. Резать. Просто резать. Не думать.
Дверь на кухню тихо приоткрылась. Алексей.
— Мариша, прости ее. Она…
— Она хочет, чтобы ты развелся со мной, — Марина развернулась к нему. Слезы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. — Привела тебе замену. Новогодний подарок.
— Это безумие.
— Это твоя мать.
Алексей провел рукой по лицу. Он выглядел усталым. За пять лет брака Марина научилась читать его состояние по мельчайшим признакам. Сейчас он был зол, растерян и виноват одновременно.
— Я скажу ей, чтобы они уехали.
— Не надо.
— Как это не надо?
Марина отложила нож, вытерла руки о полотенце.
— Если ты сейчас выгонишь их, она будет говорить, что я настроила тебя против нее. Что я манипулирую тобой. Разлучница, видите ли.
— Мне плевать, что она будет говорить!
— Алеш, пожалуйста. — Марина подошла к нему, взяла за руки. — Давай просто переживем этот вечер. Отпразднуем Новый год, как люди. А завтра она уедет. И мы поговорим. Серьезно поговорим. О границах. О том, как дальше жить.
Он смотрел на нее долго, изучающе.
— Ты слишком добрая.
— Я просто устала воевать.
Он обнял ее, крепко, так что Марина почувствовала, как бьется его сердце. Прижалась лицом к его груди, вдохнула знакомый запах. Его одеколон «Лада», смешанный с запахом свежести зимы.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Только тебя. Всегда.
— Я знаю.
Он поцеловал ее в лоб и вернулся в комнату. Марина осталась на кухне. Заварила чай «Северный цветок», поставила чайник на стол. Достала из духовки гуся, проверила готовность вилкой. Мясо легко отходило от кости, кожица хрустела золотистой корочкой. Она выложила птицу на большое блюдо, украсила веточками розмарина.
Можно было возвращаться.
Когда она вошла в комнату с подносом, Людмила Сергеевна прервала разговор на полуслове.
— О, птичка принесла. Надеюсь, не пересушила? Гусь требует особого подхода.
Марина поставила блюдо на стол.
— Попробуйте. Надеюсь, вам понравится.
— Ну, что ж. Посмотрим. — Людмила Сергеевна придирчиво разглядела гуся. — Румянец неплохой. Правда, яблок многовато. Я всегда говорила Алеше, что настоящий гусь не терпит лишних добавок.
— Мне нравится, когда с яблоками, — спокойно ответил Алексей. — Марина готовит именно так, как люблю я.
Катя сидела, сжавшись в комок, и смотрела в тарелку. Ей явно было неловко. Время от времени она бросала извиняющиеся взгляды на Марину, но та не отвечала. Сочувствие к этой девочке было, конечно. Но не сейчас. Не сегодня.
Людмила Сергеевна нарезала себе гуся, положила салат. Попробовала, кивнула.
— Съедобно. Что ж, не пропадешь с голоду, Мариночка. Правда, вот этот салатик… майонеза многовато. Я вообще майонез не люблю. Ты же знаешь, Алешенька, я всегда заправляю салаты сметаной.
— Мама, у Марины сейчас токсикоз. Она вообще еле готовила сегодня. Может, хватит придираться?
Воцарилась тишина. Катя подняла глаза. Людмила Сергеевна замерла с вилкой в руке.
— Токсикоз? — переспросила она.
— Да.
Свекровь медленно отложила вилку. Лицо ее стало каменным.
— И давно это… состояние?
— Четыре месяца, — тихо ответила Марина.
Она видела, как меняется выражение лица Людмилы Сергеевны. Сначала недоверие, потом гнев, потом что-то похожее на панику. Свекровь резко встала из-за стола, отошла к окну.
— Четыре месяца, — повторила она. — И ты не сказал мне, Алексей?
— Мы хотели сообщить попозже. Когда пройдет опасный период.
— Опасный период! — Людмила Сергеевна развернулась. В глазах ее плескалась ярость. — Ты решил связать себя с этой… с ней еще крепче? Ребенком? Алексей, ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. Я создаю семью.
— Семью! — Она фыркнула. — С кем? С учительницей музыки из провинциального городишки? Которая два слова связать не может? У которой вся родня, небось, в деревне!
— Мама, закончи.
— Не закончу! Я всю жизнь работала, чтобы ты выбился в люди. Образование тебе дала, связи. А ты что? Женился на первой попавшейся, которая вцепилась в тебя, потому что увидела, что у тебя деньги есть!
Марина чувствовала, как внутри все сжимается в тугой комок. Слова свекрови били точно в цель. Она действительно была из небольшого города. Действительно, ее родители, царствие им небесное, всю жизнь проработали на заводе. Она действительно зарабатывала гораздо меньше Алексея. Но любила ли она его из-за денег?
— Людмила Сергеевна, прошу вас… — Катя встала, взяла свою куртку. — Мне неудобно. Давайте я уйду. Вызову такси.
— Сиди! — рявкнула свекровь. — Я же не зря тебя сюда привела. Алешенька, посмотри. Посмотри на Катюшу. Молодая, красивая, образованная. Из хорошей семьи. Вот с кем тебе стоило связать жизнь. А не с этой серой мышью, которая и сказать-то толком ничего не умеет!
— Мама, немедленно извинись перед Мариной.
Алексей встал. Голос его звучал тихо, но в нем была сталь. Марина знала этот тон. Так он разговаривал с подрядчиками, которые срывали сроки. С начальниками, которые пытались переложить на него чужую работу. Это был голос человека, дошедшего до предела.
— Извиниться? За что? За правду?
— За то, что ты оскорбляешь мою жену. Мать моего ребенка. Человека, которого я люблю.
— Любовь! — Людмила Сергеевна махнула рукой. — Любовь проходит, Алеша. Остаются быт, привычки, общие интересы. У вас с ней ничего общего нет! Ты что, не видишь? Она же цепляется за тебя, потому что без тебя она никто!
— Довольно.
Алексей подошел к матери вплотную. Марина никогда не видела его таким. Лицо бледное, скулы сведены, глаза горят.
— Ты перешла все границы, мама. Ты приехала в наш дом, привела постороннего человека, чтобы унизить мою жену. На Новый год. Когда она беременна нашим ребенком. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Я пытаюсь спасти тебя от ошибки!
— От ошибки? — Он усмехнулся, зло, резко. — Знаешь, какая у меня была ошибка? Я слишком долго терпел твое вмешательство в нашу жизнь. Слишком долго делал вид, что не слышу твоих колкостей в адрес Марины. Что не замечаю, как ты пытаешься поссорить нас.
— Я твоя мать!
— И я твой взрослый сын. У которого своя семья. Которую ты обязана уважать.
Людмила Сергеевна смотрела на него, не веря. Потом перевела взгляд на Марину. В глазах свекрови плескалась такая ненависть, что Марина непроизвольно отступила на шаг.
— Это она настроила тебя против меня, — прошипела Людмила Сергеевна. — Она тебя околдовала. Как все эти деревенские хитрюги. Прикинулась овечкой, а сама…
— Мама, собирайся. Вы уезжаете.
Тишина.
Катя схватила свою сумочку, вскочила.
— Я сейчас вызову такси. Простите меня. Я не хотела… я не знала, что так получится.
Никто не ответил ей. Людмила Сергеевна стояла, не шевелясь, глядя на сына.
— Ты выгоняешь меня? Родную мать? Ради этой…
— Ради моей жены. Да.
— Я больше никогда не переступлю порог этого дома!
— Это твой выбор, мама.
Она схватила шубу, накинула на плечи. Руки тряслись, когда она застегивала пуговицы. Катя стояла в сторонке, опустив голову, не зная, куда деваться.
— Ты пожалеешь, Алексей, — сказала Людмила Сергеевна, уже на пороге. — Когда она предъявит тебе счет за все. Когда покажет свое настоящее лицо. Ты вспомнишь мои слова.
— До свидания, мама.
Он закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Марина сидела на диване, сжав руки в замок. Не плакала. Просто сидела. Алексей подошел, опустился рядом.
— Мариш…
— Она права, знаешь, — тихо сказала Марина. — Я правда из простой семьи. Папа был токарем, мама, медсестрой. Денег особо не было, зато была любовь. И музыка. Мама пела, папа играл на гармошке. По вечерам мы садились все вместе, и они учили меня песням. Старым, добрым.
— Мариш, ты о чем?
— О том, что я не ровня тебе. По социальному положению. По деньгам. Я не знаю, как вести себя на светских приемах. Не умею поддержать разговор о биржах и акциях. Я просто… я.
— И это все, что мне нужно. — Он взял ее лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты понимаешь? Мне не нужна Катя. Мне не нужна какая-то умная и правильная жена, которую одобрит моя мать. Мне нужна ты. С твоими песнями, с твоим смехом, с твоей добротой. Ты делаешь меня лучше. Делаешь мой мир светлее.
Слезы потекли сами, Марина даже не пыталась их сдержать.
— А что теперь будет с твоей мамой?
— Не знаю. Мы как-нибудь разберемся. Но не сегодня. И не завтра. Сначала она должна понять, что перешла черту.
Марина прижалась к его плечу. За окном падал снег. На столе остывал гусь, текли свечи. Новый год настанет через час. А они сидели вот так, обнявшись, на диване. Уставшие, измученные, но вместе.
— Я думаю, пирог пригорел, — прошептала Марина.
— Ну и пусть. — Алексей усмехнулся. — Главное, что мы целы.
Она взяла его руку и положила себе на живот. Под ладонью билась крошечная жизнь. Их жизнь. Их будущее. Которое они защитили. Которое теперь нужно было беречь еще сильнее.
— Как думаешь, это будет мальчик или девочка?
— Не знаю. Но точно будет упрямым. С такими родителями.
Марина улыбнулась сквозь слезы. Встала, пошла на кухню. Алексей пошел следом.
— Что ты делаешь?
— Проверяю пирог. Вдруг не пригорел?
Она открыла духовку. Пирог был идеальным, золотистым, пахнущим брусникой и корицей. Марина достала его, поставила на стол.
— Видишь? Не пригорел.
— Ты волшебница.
Они стояли на маленькой кухне, среди мисок и кастрюль, и смотрели друг на друга. Где-то за стеной начали бить куранты. Двенадцать ударов. Новый год пришел тихо, без фейерверков, без шампанского. Они даже не успели поднять бокалы.
— С Новым годом, — сказал Алексей.
— С Новым годом, — ответила Марина.
Он поцеловал ее, долго, нежно. А потом они вернулись в комнату, сели за стол, налили шампанского в бокалы. Безалкогольного, с яблочным вкусом.
— За нас, — сказал Алексей, поднимая бокал.
— За нашу семью, — добавила Марина.
Они выпили. Молча. Каждый думал о своем. О том, что произошло. О том, что будет дальше. О границах, которые теперь придется выстраивать жестче. О боли, которую нанесла Людмила Сергеевна. О том, что семейные связи могут быть токсичными, и иногда нужно делать выбор. Тяжелый, мучительный, но необходимый.
Марина откусила кусочек гуся. Вкусно. Алексей был прав, она не пересушила. Значит, не все потеряно. Значит, можно жить дальше.
Телефон Алексея завибрировал. Он посмотрел на экран, лицо стало жестким.
— Мама?
— Пишет, что благополучно добралась до тети Гали. И что мне стыдно должно быть.
— Что ты ответишь?
Алексей молча выключил телефон, положил его экраном вниз.
— Ничего. Пока ничего.
Марина кивнула. Правильно. Сейчас любые слова были бы лишними. Нужно было время. Людмиле Сергеевне, чтобы остыть и переосмыслить. Им с Алексеем, чтобы залечить раны. И понять, как выстраивать отношения дальше.
Потому что совсем разрывать связи тоже было нельзя. Людмила Сергеевна, при всех ее недостатках, была бабушкой будущего ребенка. И где-то глубоко, под слоями гордыни и властности, она любила сына. По-своему. Неправильно. Разрушительно. Но любила.
Вопрос был в другом: примет ли она когда-нибудь Марину? Или так и будет видеть в ней врага?
— О чем задумалась? — спросил Алексей.
— О твоей маме. Как думаешь, она когда-нибудь смирится?
Он помолчал, разрезая гуся на своей тарелке.
— Не знаю. Моя мать, она… сложная. Всю жизнь одна, после того как отец ушел. Всю себя вложила в меня. Я был ее проектом, понимаешь? Она хотела вырастить успешного, богатого, уважаемого человека. И когда я женился на тебе, она восприняла это как предательство. Как будто я выбрал кого-то другого вместо нее.
— Это нездоровая привязанность.
— Да. И я виноват, что позволял ей так долго вмешиваться в нашу жизнь. Надеялся, что со временем она примет тебя. Но сегодня понял, что просто тянул время. Откладывал неизбежный разговор.
Марина положила руку на его ладонь.
— Мы справимся. Вместе.
— Вместе, — повторил он.
Они доели ужин в тишине. Марина нарезала пирог, налила чай из термоса. «Северный цветок» с медом и лимоном. Алексей всегда любил именно такой. Горячий, сладкий, с терпким привкусом.
— Помнишь, как мы познакомились? — спросила Марина, обхватив руками теплую кружку.
— Как забыть. Ты сидела в первом ряду, в синем платье. Я пришел на концерт случайно, коллега пригласил. Скучал смертельно, если честно. А потом ты запела. И я забыл обо всем.
— Я пела Шуберта. «Аве Мария».
— Да. И у меня мурашки по коже пошли. Я тогда подумал: как можно так петь? Будто ангел спустился.
Марина улыбнулась.
— А я заметила тебя только в антракте. Ты стоял у буфета, пил растворимый кофе из пластикового стаканчика и морщился.
— Кофе был отвратительный.
— Я подошла спросить, понравилось ли. Ты сказал, что это было прекрасно. А потом пригласил меня на ужин.
— И ты согласилась.
— Я никогда не соглашалась на свидания с незнакомцами. Но в тебе было что-то… надежное. Спокойное. Как будто я знала тебя всю жизнь.
Алексей взял ее руку, переплел пальцы с ее пальцами.
— Знаешь, что я подумал тогда, за тем ужином? Что ты слишком хороша для меня. Слишком чиста, слишком светла. Я программист, я целыми днями сижу за компьютером, решаю технические задачи. А ты, музыкант, живешь в мире звуков и чувств. Мне казалось, у нас ничего не получится.
— Но получилось.
— Да. Потому что ты увидела во мне не просто айтишника с хорошей зарплатой. Ты увидела человека. Который тоже умеет чувствовать. Просто по-другому выражает это.
Марина встала, обошла стол, села к нему на колени. Обняла за шею, уткнулась лицом в его плечо.
— Мне было так страшно сегодня. Когда твоя мама привела Катю. Я подумала: а вдруг она права? Вдруг ты посмотришь на эту красивую, молодую девочку и поймешь, что я… что я не то, что тебе нужно?
— Мариш, посмотри на меня.
Она подняла голову. Глаза его были серьезными, без тени сомнения.
— Я никогда, слышишь, никогда не усомнюсь в тебе. В нас. Моя мать может привести хоть сто Кать, хоть тысячу. Мне все равно. Потому что у меня есть ты. И больше мне никто не нужен.
Слезы снова потекли. Марина не сдерживала их. Пусть. Это были слезы облегчения, благодарности, любви.
— Прости меня, — прошептала она. — Что из-за меня ты поссорился с матерью.
— Это не из-за тебя. Это из-за нее. Из-за того, что она не хочет отпустить меня во взрослую жизнь. Из-за того, что не понимает: я больше не ее маленький мальчик. Я мужчина. Муж. Скоро буду отцом.
Он погладил ее живот, осторожно, нежно.
— Как ты думаешь, малыш нас слышит?
— Не знаю. Говорят, что в четыре месяца уже начинает слышать звуки.
— Тогда я хочу, чтобы он услышал это. — Алексей наклонился к ее животу, приложил губы к свитеру. — Привет, малыш. Это папа. Знаешь, сегодня был трудный день. Но мы справились. Потому что любим друг друга. И будем любить тебя. Всегда. Что бы ни случилось.
Марина гладила его по волосам, чувствуя, как комок в горле становится все больше. Как же она любила этого человека. Как же благодарна была судьбе за то, что они встретились.
Алексей выпрямился, поцеловал ее в живот поверх свитера, потом в губы.
— Пойдем к елке? Я хочу подарить тебе подарок.
— У тебя есть подарок?
— Конечно. Думаешь, я забыл про Новый год?
Они перешли к елке. Огоньки гирлянд мерцали в полумраке. Алексей достал из-под дерева маленькую коробочку, протянул Марине.
— Открывай.
Она осторожно сняла обертку. Внутри была бархатная коробочка. Марина открыла ее и ахнула. На белой подушечке лежал тонкий золотой браслет с маленькой подвеской в виде ноты.
— Алеш…
— Ты всегда говоришь, что музыка, это твоя жизнь. Так пусть она будет с тобой. Всегда.
Марина надела браслет. Он идеально сидел на запястье, нота поблескивала в свете гирлянд.
— Спасибо. Это так красиво.
— Не за что. А теперь твоя очередь.
Марина смутилась.
— Мой подарок… он не такой дорогой. Я сама сделала.
— Тем лучше.
Она достала из-под елки плоскую коробку. Алексей открыл. Внутри лежал вязаный шарф, серый с синим узором.
— Я вязала по вечерам. Когда ты работал. Хотела, чтобы тебе было тепло.
Алексей намотал шарф на шею, улыбнулся.
— Идеально. Теперь я буду носить его каждый день.
— Даже летом?
— Даже летом. Пусть все знают, что у меня самая лучшая жена на свете.
Они засмеялись. Первый раз за этот вечер засмеялись искренне, легко. Напряжение начало спадать. Боль отступала. Не до конца, конечно. Рана, нанесенная Людмилой Сергеевной, еще долго будет болеть. Но они справятся. Потому что у них есть друг друга.
Марина прислонилась спиной к груди Алексея, он обнял ее, и они стояли так, глядя на елку. За окном переливались огни праздничного города. Где-то взрывались фейерверки, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то целовался под бой курантов. Жизнь продолжалась. Обычная, сложная, прекрасная жизнь.
— Что ты будешь делать с мамой? — тихо спросила Марина. — Когда позвонишь ей?
Алексей помолчал.
— Скажу, что люблю ее. Что она моя мать, и это не изменится. Но скажу также, что у меня своя семья. И если она хочет быть частью нашей жизни, она должна принять тебя. Уважать тебя. Уважать наш выбор.
— А если она откажется?
— Тогда мы будем жить без нее. Это будет больно. Особенно для ребенка, расти без бабушки. Но лучше так, чем в атмосфере постоянных конфликтов и токсичности.
Марина кивнула. Правильно. Жестко, но правильно. Ребенок не должен расти, наблюдая, как его бабушка унижает его маму. Это искалечит его психику, научит неправильным моделям отношений.
— Знаешь, моя мама всегда говорила, — начала Марина, — что семья, это не те, с кем ты связан кровью. Семья, это те, кто любит тебя, поддерживает, защищает. Кто радуется твоему счастью и страдает, когда тебе плохо. Кровные связи важны. Но они не оправдывают жестокости.
— Твоя мама была мудрой женщиной.
— Да. Жаль, что ее больше нет. Она бы так любила нашего ребенка.
Голос Марины дрогнул. Родителей она потеряла пять лет назад, один за другим. Папа, инфаркт. Мама, через полгода, от рака. Словно не захотела жить без него. Марина осталась совсем одна. И когда встретила Алексея, он стал для нее всем: мужем, другом, семьей.
— Она знает, — тихо сказал Алексей. — Где-то там, наверху, она знает. И радуется за тебя.
— Думаешь?
— Уверен.
Они еще постояли у елки, потом Марина зевнула.
— Устала?
— Очень. Сегодня был… длинный день.
— Пойдем спать. Завтра разберем посуду, доедим гуся.
— А пирог?
— Пирог возьмем с собой. Будем есть в постели, как богема.
Марина улыбнулась. Они прошли в спальню, Алексей принес пирог и две вилки. Они легли, укрылись одеялом. Марина откусила кусочек, прикрыла глаза от удовольствия.
— Вкусно?
— Идеально. Брусника не кислая, тесто рассыпчатое.
— Ты волшебница, я же говорил.
Они доели пирог, Алексей унес тарелку. Вернулся, улегся рядом, обнял Марину за талию. Она положила его руку себе на живот.
— Как думаешь, каким он будет? Наш малыш.
— Умным. Добрым. Смелым. Будет любить музыку, как ты. И логику, как я.
— А если будет любить футбол и рыбалку?
— Тогда мы будем любить футбол и рыбалку.
Марина засмеялась тихо. Потом стало серьезно.
— Алеш, а что если… что если твоя мама попытается настроить ребенка против меня? Когда он вырастет?
Алексей подтянул ее ближе.
— Не попытается. Потому что у нее не будет такой возможности. Мы не позволим ей отравлять жизнь нашему ребенку. Если мама захочет видеться с внуком, она будет делать это в нашем присутствии. Без ядовитых комментариев, без попыток манипуляции. Или не будет делать вообще.
— Это жестоко.
— Это честно. Я не хочу, чтобы наш ребенок рос, думая, что мама недостаточно хороша. Что папа ошибся, женившись на ней. Я хочу, чтобы он видел счастливую семью. Родителей, которые любят и уважают друг друга.
Марина повернулась к нему, посмотрела в глаза.
— Ты лучший человек, которого я знаю.
— Нет. Просто я знаю, что такое расти в семье, где постоянный конфликт. Где мама манипулирует папой, а папа убегает от проблем. Я не хочу этого для нашего ребенка.
Марина поцеловала его. Долго, нежно. Потом положила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце. Ровно, спокойно. Как он сам.
— Спокойной ночи, Алеш.
— Спокойной ночи, любимая.
Она закрыла глаза. Сон приходил медленно. В голове прокручивались события вечера. Лицо Людмилы Сергеевны, полное ярости. Растерянная Катя. Твердый голос Алексея: «Вы уезжаете». Щелчок замка.
Завтра начнется новая жизнь. Жизнь, где они будут выстраивать четкие границы. Где они будут защищать свою семью от внешнего вмешательства. Это будет нелегко. Людмила Сергеевна не из тех, кто сдается просто так. Она будет звонить, писать, пытаться давить через родственников. Будет обвинять Марину в том, что разлучила ее с сыном. Будет плакать, угрожать, манипулировать.
Но они выдержат. Потому что у них есть друг друга. И ребенок, ради которого стоит быть сильными.
Марина провалилась в сон, так и не отпустив руку мужа.
***
Утро первого января было тихим. Марина проснулась первой, осторожно высвободилась из объятий Алексея. Он спал, раскинувшись на спине, лицо расслабленное, почти детское. Она постояла, глядя на него, потом тихо вышла из спальни.
В комнате все еще стоял стол с остатками вчерашнего ужина. Гирлянды на елке не горели, их отключили на ночь. Марина начала убирать. Собрала тарелки, отнесла на кухню. Упаковала остатки гуся в контейнер, поставила в холодильник. Вымыла посуду. Вытерла стол.
Работа успокаивала. Руки делали привычные движения, голова отдыхала. Не нужно было ни о чем думать. Просто мыть, вытирать, раскладывать по местам.
Когда кухня стала чистой, Марина заварила чай. Села у окна, обхватив руками теплую кружку. На улице было морозно, снег искрился на солнце. Первый день нового года. Обычно это время надежд, планов, радости. А у нее на душе было тяжело.
Телефон завибрировал. Марина посмотрела на экран. Сообщение от неизвестного номера.
«Марина, это Катя. Извините меня, пожалуйста. Я не знала, что Людмила Сергеевна задумала. Думала, просто придем поздравить, выпьем шампанского. Не хотела причинять вам боль. Желаю вам счастья. И здоровья вашему малышу.»
Марина перечитала сообщение дважды. Девочка не виновата. Ее использовали. Людмила Сергеевна прекрасно умела манипулировать людьми, заставлять их делать то, что нужно ей.
Марина набрала ответ:
«Спасибо, Катя. Я не держу на вас зла. Удачи вам.»
Отправила. Закрыла переписку. Этот эпизод можно было считать закрытым.
Но оставался другой. Главный.
Как будто услышав ее мысли, телефон снова завибрировал. На этот раз звонок. Людмила Сергеевна.
Марина замерла. Брать трубку или нет? С одной стороны, это была свекровь. Как-то нужно было решать конфликт. С другой, она боялась. Боялась новых обвинений, новой боли.
Решила не брать. Пусть Алексей сам разговаривает с матерью. Это его семья, его конфликт. Она не будет вмешиваться.
Звонок прервался. Через минуту раздался новый. Марина положила телефон экраном вниз, отпила чай. Старалась не обращать внимания на вибрацию.
— Кто звонит?
Алексей стоял в дверях, сонный, в одних пижамных штанах.
— Твоя мама. Мне.
Он взял телефон, посмотрел на экран. Звонок прервался. Алексей нажал на номер, заблокировал.
— Больше не будет звонить.
— Алеш, может, не стоит? Все-таки она твоя мама.
— Именно поэтому стоит. Мариш, я люблю свою мать. Но я не позволю ей терроризировать тебя. Если она хочет поговорить, пусть звонит мне. А тебя оставит в покое.
Марина кивнула. Логично. Алексей сел напротив, взял ее руку.
— Как ты?
— Устала. Эмоционально.
— Понимаю. Хочешь, возьмем отгул? Просто полежим, посмотрим фильмы?
— Хочу. Очень хочу.
Они провели день в постели. Смотрели старые комедии, те, что смотрели еще когда встречались. «Ирония судьбы», «Карнавальная ночь». Смеялись над знакомыми шутками. Ели остатки пирога. Алексей гладил Марину по животу, разговаривал с малышом. Рассказывал ему о том, какой будет жизнь. О прогулках в парке, о первом снеге, о том, как они будут вместе строить снеговиков.
Марина слушала и думала, что все-таки ей повезло. Да, свекровь токсичная. Да, впереди сложности. Но у нее есть Алексей. Человек, который защитил ее. Который выбрал ее, несмотря на давление матери. Это дорогого стоит.
Вечером зазвонил телефон Алексея. Он посмотрел на экран, нахмурился.
— Мама.
— Возьмешь?
Он кивнул, вышел в коридор. Марина слышала обрывки разговора.
— Мама, успокойся… Нет, я не жалею… Мариша моя жена, и ты обязана ее уважать… Мама, ты перешла границы… Нет, это не обсуждается…
Разговор длился минут десять. Когда Алексей вернулся, лицо его было усталым.
— Ну?
— Она не понимает. Говорит, что действовала из лучших побуждений. Что хотела уберечь меня от ошибки. Обвиняет тебя в том, что ты настроила меня против нее.
Марина кивнула. Ожидаемо.
— И что ты ответил?
— Что мы взрослые люди. Что у нас будет ребенок. Что если она хочет быть бабушкой, она должна извиниться перед тобой. И впредь вести себя прилично.
— И?
— Она повесила трубку.
Они замолчали. Марина не знала, что сказать. Извинений не последовало. Значит, Людмила Сергеевна не считает себя виноватой. Значит, конфликт будет тянуться.
— Алеш, может, мне все-таки поговорить с ней? Попытаться объяснить…
— Нет. — Он покачал головой. — Мариш, ты не понимаешь. Моя мать не из тех, с кем можно договориться по-хорошему. Она воспринимает мягкость как слабость. Если ты сейчас попытаешься наладить отношения, она решит, что может диктовать условия. Нужно время. Время, чтобы она поняла: все изменилось.
Марина прижалась к нему. Слушала, как бьется его сердце. Ровно, спокойно. Он был ее опорой. Ее скалой в бушующем море.
— Что будет дальше?
— Не знаю. Может, она одумается. Может, нет. Но я не отступлю. Мариш, ты слышишь? Я на твоей стороне. Всегда.
— Я знаю.
Они легли спать рано. Марина уснула быстро, измотанная переживаниями. Алексей лежал, глядя в потолок. Думал о матери. О том, как она будет реагировать дальше. О том, простит ли она когда-нибудь его за этот выбор.
Но даже если не простит, он не изменит решения. Потому что Марина и ребенок важнее. Они его настоящая семья. А мать… мать останется матерью. Но на расстоянии. Пока не научится уважать его выбор.
***
Прошла неделя. Людмила Сергеевна не звонила. Это была тревожная тишина. Алексей знал мать достаточно хорошо, чтобы понимать: она не сдалась. Просто выбирала новую стратегию.
Марина постепенно приходила в себя. Токсикоз отпустил, она снова начала есть с аппетитом. Живот потихоньку округлялся. Скоро нужно будет покупать одежду для беременных.
Они ходили по магазинам, выбирали кроватку для малыша. Спорили, какую лучше: деревянную классическую или современную с ящиками. В итоге взяли деревянную. С резными бортиками, белую, как из сказки.
— Ты представляешь, — шептала Марина, гладя рукой по гладкому дереву, — скоро здесь будет спать наш малыш.
— Да. Скоро.
Алексей обнял ее сзади, положил подбородок ей на плечо. Они стояли так, в мебельном магазине, среди десятков других кроваток, колясок, пеленальных столиков. И были абсолютно счастливы.
А потом, когда вернулись домой, в почтовом ящике лежало письмо. От Людмилы Сергеевны. Алексей узнал ее почерк на конверте.
— Что она пишет? — спросила Марина.
Алексей вскрыл конверт, достал лист. Прочитал. Лицо стало каменным.
— Алеш?
Он протянул ей письмо. Марина взяла, начала читать.
«Алексей,
я твоя мать. Я родила тебя, вырастила, дала образование. Вложила в тебя всю свою жизнь. И вот как ты мне платишь? Выбираешь эту деревенскую девку вместо меня. Она околдовала тебя, не видишь? Прикинулась овечкой, а сама хитрая, как лиса. Забеременела специально, чтобы привязать к себе.
Но я не сдамся. Ты мой сын. И я не позволю какой-то проходимке разрушить твою жизнь. Рано или поздно ты прозреешь. Увидишь ее настоящее лицо. И тогда вернешься ко мне. А я, как любящая мать, прощу. Потому что ты моя кровь. Моя плоть.
А ей передай: пусть не думает, что выиграла. Война только началась.
Твоя мать, Людмила.»
Марина дочитала, сложила письмо обратно в конверт. Руки тряслись.
— Она угрожает мне.
— Да.
— Что мы будем делать?
Алексей взял письмо, разорвал на мелкие кусочки. Бросил в мусорное ведро.
— Ничего. Это просто слова. Пустые слова обиженной женщины.
— Но вдруг она…
— Что «вдруг»? Мариш, моя мать не преступница. Она не причинит тебе физического вреда. Максимум, будет пытаться испортить репутацию, звонить нашим знакомым, жаловаться на тебя. Но это ее проблемы. Наши знакомые знают нас. Знают, какая ты. Они не поверят ей.
Марина хотела верить. Но страх оставался. Людмила Сергеевна была умной, хитрой женщиной. Она умела плести интриги, находить слабые места. Что, если она правда попытается разрушить их жизнь?
— Я боюсь, — призналась Марина.
— Я знаю. Но мы справимся. Вместе. — Алексей обнял ее, крепко, надежно. — Мариш, послушай меня. Моя мать может говорить что угодно. Может угрожать, манипулировать. Но факт остается фактом: мы муж и жена. У нас скоро родится ребенок. И никакие ее слова не изменят этого.
Марина кивнула. Он прав. Нужно быть сильной. Ради себя. Ради малыша. Ради их семьи.
Она взяла телефон, зашла в контакты. Нашла номер Людмилы Сергеевны. Заблокировала. Теперь свекровь не могла ей звонить, писать. Этот канал связи был закрыт.
— Правильно, — сказал Алексей. — А теперь давай забудем о ней. У нас впереди столько всего! Нужно выбрать имя ребенку. Сделать ремонт в детской. Купить коляску.
— И погремушки, — добавила Марина, улыбаясь сквозь слезы.
— И погремушки. Много погремушек.
Они засмеялись. И в этом смехе была надежда. Вера в то, что все будет хорошо.
***
Людмила Сергеевна не отступала. Она звонила родственникам, рассказывала, какая Марина плохая. Жаловалась, что сын выгнал ее из дома. Плакала, требовала поддержки.
Но родственники были на стороне Алексея. Они помнили, какой властной была Людмила Сергеевна. Как она вмешивалась во все. Как третировала первую жену Алексея, пока та не ушла. Никто не хотел повторения этой истории.
Тетя Галя, сестра покойного отца Алексея, позвонила Алексею сама.
— Племянник, не слушай ты мать свою. Она всю жизнь такая, не меняется. Марина у тебя хорошая девочка. Добрая, умная. Береги ее.
— Спасибо, тетя Галя.
— И ребеночка береги. А Люде передай: пусть остынет. Пока она себя так ведет, бабушкой ей не быть.
Алексей рассказал Марине об этом разговоре. Она расплакалась от облегчения. Значит, не все против нее. Значит, есть люди, которые понимают.
— Видишь? — Алексей вытирал ее слезы. — Все хорошо. Моя мама осталась одна со своей злобой. А у нас есть поддержка.
— Мне жаль ее, — прошептала Марина. — Правда. Она одинокая, несчастная женщина. Не смогла построить свою жизнь после развода с твоим отцом. Все силы вложила в тебя. А теперь чувствует, что теряет контроль.
— Ты слишком добрая, Мариш. После всего, что она сделала, ты жалеешь ее?
— Жалость не означает, что я готова терпеть ее поведение. Просто я понимаю, откуда это берется. Страх одиночества. Страх ненужности. Она всю жизнь была главным бухгалтером, командовала людьми. А потом вышла на пенсию и осталась не у дел. Кроме тебя, у нее никого нет.
Алексей помолчал.
— Может, ты права. Но это не оправдывает ее поступков. Мариш, моя мать взрослый человек. Она сама выбрала свой путь. Если она одинока, это результат ее собственных решений. Она оттолкнула отца. Оттолкнула его родственников. Не смогла построить нормальные отношения с моей первой женой. И теперь пытается разрушить наши отношения. Это паттерн. Она не умеет любить, не контролируя.
— Что будет, когда родится ребенок? Ты дашь ей увидеться с внуком?
Алексей задумался.
— Не знаю. Если она извинится перед тобой. Признает свою вину. Обещает больше не вмешиваться. Тогда, может быть. Но под нашим контролем. Никаких визитов без нас. Никаких попыток настроить ребенка против тебя.
— Жесткие условия.
— Необходимые условия. Мариш, я видел, что происходит, когда родители манипулируют детьми. Мой друг Павел, помнишь, рассказывал? Его родители развелись, когда ему было семь. Мать постоянно говорила ему, что отец плохой, что бросил их. А отец говорил, что мать истеричка. Павел рос, разрываясь между двумя огнями. До сих пор в терапии, в тридцать пять лет. Я не хочу этого для нашего ребенка.
Марина взяла его за руку.
— Ты будешь хорошим отцом. Я знаю.
— Буду стараться. Учиться на чужих ошибках. И на ошибках моих родителей тоже.
За окном начинало темнеть. Январские сумерки приходили рано. Марина встала, включила свет, задернула шторы. Села обратно на диван, поджав ноги.
— Знаешь, о чем я думаю? О том, как назвать малыша. Если мальчик, хочу Артем. А если девочка, Софья.
— Артем и Софья, — повторил Алексей, пробуя на вкус. — Хорошие имена. Классические, но не старомодные.
— Ты согласен?
— Абсолютно. Артем Алексеевич или Софья Алексеевна. Звучит.
Марина улыбнулась. Они начали обсуждать будущее. Какую школу выбрать. Водить ли ребенка на музыку или пусть сам выберет, чем заниматься. Делать ли прививки по стандартному графику или индивидуальному. Обычные разговоры обычных родителей, ожидающих первенца.
И в этих разговорах не было места Людмиле Сергеевне. Она осталась за бортом их жизни. Пока сама не решит измениться.
Прошел месяц. Февраль выдался морозным. Марина уже не могла застегнуть свои обычные джинсы, пришлось покупать специальные, для беременных. Живот округлился, стал заметным. В метро ей начали уступать место.
Алексей был счастлив. Каждый вечер он приходил с работы, клал руку на живот Марины, ждал, пока малыш толкнется. Пока ничего не чувствовал, было еще рано. Но врач сказала, что скоро, к шестому месяцу, начнутся шевеления.
От Людмилы Сергеевны не было ни слуха ни духа. Алексей иногда звонил ей, но она не брала трубку. Или брала и сразу вешала. Очевидно, обида была настолько сильной, что она не хотела даже разговаривать с сыном.
— Может, съездить к ней? — предложила однажды Марина.
— Зачем?
— Ну… попытаться помириться. Алеш, она твоя мать. Как ни крути.
Он покачал головой.
— Нет. Если она хочет мира, она знает, что делать. Извиниться перед тобой. Я не поеду к ней на коленях просить прощения за то, что защитил свою жену. Это было бы неправильно.
Марина не настаивала. Понимала его. И в глубине души была рада, что он держит границы. Это было сложно, больно, но необходимо.
В середине февраля позвонила тетя Галя.
— Алеша, ты в курсе, что твоя мама заболела?
Сердце Алексея ёкнуло.
— Нет. Что случилось?
— Грипп подхватила. Лежит с температурой. Я хотела к ней съездить, но сама простыла. Может, ты проверишь, как она там?
Алексей повесил трубку, посмотрел на Марину.
— Мама болеет.
— Поезжай к ней.
— А ты?
— Я останусь дома. Алеш, она твоя мать. Сколько бы вы ни ругались, если ей плохо, ты должен быть рядом.
Он поколебался, потом кивнул. Надел куртку, взял ключи от машины.
— Я скоро вернусь.
— Не торопись. Сделай все, что нужно.
Он поцеловал ее и ушел.
Марина осталась одна. Села у окна, смотрела на падающий снег. Думала о Людмиле Сергеевне. Больной, одинокой, лежащей в своей квартире. Никого рядом. Только гордыня и обида.
Жалко. Искренне жалко.
Но Марина понимала: даже если Людмила Сергеевна сейчас примет помощь Алексея, это не означает, что она изменилась. Скорее всего, как только выздоровеет, все вернется на круги своя. Обвинения, манипуляции, попытки рассорить их.
Поэтому нужно было оставаться настороже. Быть доброй, но не наивной. Сострадательной, но не безграничной в терпении.
Алексей вернулся поздно вечером. Выглядел усталым.
— Как она?
— Плохо. Температура под сорок. Я вызвал скорую, ее забрали в больницу. Пневмония.
— Господи. А ты?
— Что я?
— Не заразился?
— Не знаю. Надеюсь, нет. Мариш, я не подходил к ней близко. Только открыл дверь своим ключом, увидел, что ей совсем плохо, и вызвал врачей.
Марина обняла его.
— Ты хороший сын. Несмотря ни на что.
— Она моя мать. Я не могу бросить ее умирать, даже если она… даже после всего.
Они легли спать. Марина долго не могла уснуть. Думала о том, что жизнь непредсказуема. Вот вчера Людмила Сергеевна была сильной, властной женщиной, строившей интриги. А сегодня лежит в больнице, беспомощная, зависящая от чужой помощи.
Может, это станет для нее уроком? Может, она поймет, что нужно ценить тех, кто рядом? Что гордыня до добра не доводит?
А может, и нет. Люди редко меняются. Особенно в таком возрасте.
***
Людмила Сергеевна провела в больнице две недели. Алексей ездил к ней каждый день. Привозил фрукты, йогурты, все, что разрешали врачи. Она принимала молча. Не благодарила. Но и не отказывалась.
Марина не ездила. Во-первых, боялась заразиться. Беременным грипп опасен. Во-вторых, понимала, что ее визит только ухудшит ситуацию. Людмила Сергеевна возненавидит ее еще больше за то, что видит себя в слабом состоянии.
Когда свекровь выписали, Алексей привез ее к себе.
— Что? — Марина вылезла глаза.
— Мариш, я не мог оставить ее одну. Врачи сказали, первую неделю после выписки нужно наблюдение. Она еще слабая, сама о себе позаботиться не сможет.
— Алеш, ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. Но она моя мать. Мариш, прошу тебя. Одна неделя. Потом она окрепнет, и я отвезу ее домой.
Марина закрыла глаза. Выдохнула. Нужно было быть взрослой. Проявить великодушие. Даже если это трудно.
— Хорошо. Одна неделя.
Людмила Сергеевна поселилась в гостевой комнате. Первые два дня не выходила, лежала, восстанавливаясь. Марина готовила бульоны, травяные чаи. Алексей относил матери. Она ела, не говоря ни слова.
На третий день Людмила Сергеевна вышла на кухню. Марина как раз готовила обед. Нарезала овощи для супа.
Они встретились взглядами. Марина первая отвела глаза, продолжила резать морковь.
— Спасибо, — тихо сказала Людмила Сергеевна.
Марина замерла. Обернулась. Свекровь стояла, опираясь на дверной косяк. Осунувшаяся, постаревшая на десять лет. В старом халате, с распущенными седыми волосами.
— За что? — осторожно спросила Марина.
— За то, что не выгнала. Разрешила остаться. Я знаю, что ты могла настоять на своем. Алексей послушал бы тебя.
Марина отложила нож.
— Людмила Сергеевна, вы его мать. Я не могла оставить вас одну, когда вы больны. Это было бы бесчеловечно.
Свекровь прошла к столу, тяжело опустилась на стул.
— Ты хорошая девочка, Марина. Я всегда это знала. Просто не хотела признавать.
Тишина. Марина не знала, что ответить. Продолжала стоять у плиты, держась за разделочную доску.
— Я боялась, — продолжала Людмила Сергеевна. — Боялась, что потеряю сына. Что он полностью уйдет в вашу с ним семью, и мне не останется места. Я всю жизнь прожила для него. Работала на трех работах, чтобы дать ему образование. Отказывала себе во всем. И когда он женился, я почувствовала, что все было зря. Что я больше не нужна.
Марина медленно подошла к столу, села напротив.
— Вы нужны. Алеш любит вас. Просто он взрослый человек. У него своя семья. И вы должны уважать это.
— Я знаю. — Людмила Сергеевна смотрела в стол. — Лежала в больнице, думала. Много думала. И поняла, что веду себя отвратительно. Как токсичная свекровь из дешевого сериала. Привела эту Катю, как будто мой сын вещь, которую можно обменять. Это было подло. Низко.
— Было, — согласилась Марина. — Мне было очень больно. Я чувствовала себя… ненужной. Недостойной.
— Прости меня.
Слова повисли в воздухе. Марина смотрела на свекровь, не веря своим ушам. Людмила Сергеевна извиняется? Та самая женщина, которая никогда не признавала своих ошибок?
— Я не прошу, чтобы ты сразу простила, — добавила Людмила Сергеевна. — Понимаю, что доверие нужно заслужить. Но я правда хочу измениться. Хочу быть нормальной бабушкой для вашего ребенка. Которая приезжает в гости, играет с внуком, дарит подарки. А не отравляет всем жизнь.
Марина молчала. Часть ее хотела поверить. Другая часть помнила все обиды, все колкости, все унижения.
— Людмила Сергеевна, я ценю ваши слова. Правда. Но понимаете, извинения, это только первый шаг. Нужны действия. Нужно время, чтобы мы увидели: вы действительно изменились.
— Я понимаю. Я готова ждать. Готова доказывать.
Марина кивнула.
— Тогда давайте попробуем. Начнем с чистого листа. Но с условиями. Никаких колкостей в мой адрес. Никаких попыток поссорить меня с Алешей. Никакого вмешательства в то, как мы воспитываем ребенка.
— Договорились.
Они пожали друг другу руки. Формально, по-деловому. Но это было начало.
Когда вечером вернулся Алексей, Марина рассказала ему о разговоре. Он слушал, хмурясь.
— Ты ей веришь?
— Хочу верить. Но проверять буду. Алеш, твоя мама чуть не умерла. Это меняет людей. Может, она правда поняла что-то.
— А может, это манипуляция. Мариш, я знаю мать. Она умеет разыгрывать жертву. Умеет вызывать жалость.
— Возможно. Но я дала ей шанс. Один. Если она снова начнет, мы окончательно ограничим общение. Договорились?
Алексей обнял ее.
— Договорились. Ты удивительная женщина, Мариш. На твоем месте многие просто хлопнули бы дверью.
— Я думаю о ребенке. Ему нужна бабушка. Пусть не идеальная, но живая, настоящая. Если есть шанс наладить отношения, нужно попробовать.
Неделя прошла на удивление спокойно. Людмила Сергеевна вела себя прилично. Не делала замечаний. Не критиковала. Даже пару раз сказала Марине комплимент. «Ты хорошо готовишь, Мариночка. Суп получился вкусный.»
Марина настороженно принимала эти знаки внимания. Не расслаблялась. Но и не отталкивала.
Когда пришло время Людмиле Сергеевне уезжать, она попросила Алексея остаться на минуту.
— Сынок, я хочу сказать. Ты правильно сделал, что защитил жену. Я была неправа. Марина, хорошая девушка. И я правда постараюсь быть лучше. Ради тебя. Ради внука.
Алексей кивнул.
— Я буду следить, мама. При первой попытке оскорбить Марину или манипулировать нами ты снова окажешься за бортом.
— Понимаю. Не буду.
Она уехала. Алексей вернулся в квартиру, обнял Марину.
— Кажется, произошло чудо.
— Не знаю. Время покажет.
Они стояли у окна, глядя, как машина с Людмилой Сергеевной скрывается за поворотом.
— Как думаешь, она правда изменится? — спросила Марина.
— Хочется верить, — ответил Алексей. — Но я не питаю иллюзий. Мама всю жизнь была такой. Один разговор не изменит ее полностью.
— Но это хотя бы начало.
— Да. Начало.
Марина положила его руку себе на живот. Малыш толкнулся. Еле заметно, но Алексей почувствовал.
— Это он? — выдохнул он.
— Он. Или она.
Алексей опустился на колени, прижался щекой к животу Марины.
— Привет, малыш. Это снова папа. Знаешь, у нас тут было непросто. Бабушка болела. Но теперь, кажется, все налаживается. Мы будем счастливой семьей. Я обещаю. Буду защищать тебя и маму от всего на свете.
Марина гладила его по голове. Слезы текли по щекам, тихие, светлые. Это были слезы облегчения. Надежды. Любви.
***
Прошло еще несколько месяцев. Лето наступило жаркое, душное. Марина с трудом передвигалась с огромным животом. До родов оставалось две недели.
Людмила Сергеевна звонила раз в неделю. Спрашивала о здоровье, о самочувствии. Не критиковала, не советовала непрошенно. Просто интересовалась. Марина осторожно отвечала, держа дистанцию. Но понемногу оттаивала.
Однажды свекровь приехала с подарком. Вязаный плед для малыша. Нежно-голубой, с узором в виде мишек.
— Сама связала, — сказала она, протягивая сверток. — Подумала, вдруг пригодится.
Марина развернула плед. Мягкий, теплый, связанный с любовью. Она посмотрела на Людмилу Сергеевну и вдруг поняла: может, все-таки есть надежда?
— Спасибо. Это очень красиво.
— Я хочу быть хорошей бабушкой, Мариночка. Правда хочу. Прости, если выходит не сразу. Но я стараюсь.
— Я вижу. Спасибо вам.
Они выпили чай. Спокойно, без напряжения. Говорили о малыше, о том, готова ли детская, куплено ли все необходимое. Людмила Сергеевна дала пару советов, но не настаивала, когда Марина мягко отклоняла их.
Когда свекровь уехала, Алексей спросил:
— Ну как?
— Нормально. Она старается. Я вижу.
— Значит, чудеса все-таки случаются.
— Значит, случаются.
Они легли в постель. Марина устроилась на боку, Алексей обнял ее со спины, осторожно, чтобы не придавить живот. Малыш толкался, активно, словно играл в футбол.
— Он будет футболистом, — засмеялась Марина.
— Или танцором. Может, балет?
— Пусть сам выберет. Главное, чтобы был счастлив.
— Будет. Я сделаю все, чтобы был.
Марина закрыла глаза. Усталость наваливалась тяжелым одеялом. Еще две недели. Две недели, и их жизнь изменится навсегда.
— Алеш?
— Да?
— Я рада, что мы вместе. Что ты выбрал меня тогда, в новогоднюю ночь. Спасибо тебе.
— Не за что благодарить, любимая. Это был самый простой выбор в моей жизни.
Они замолчали. За окном шумел ночной город. Где-то смеялись люди, где-то ругались, где-то любили друг друга. Жизнь шла своим чередом. А они лежали, обнявшись, и были счастливы. Несмотря на все трудности, на все конфликты, на токсичную свекровь, которая почти разрушила их семью.
Они справились. Защитили свою любовь. Выстроили границы. И теперь, может быть, даже смогут построить нормальные отношения с Людмилой Сергеевной.
А может, и нет. Время покажет.
Но сейчас это было не так важно. Важно было то, что они вместе. Что скоро родится их ребенок. Что впереди у них целая жизнь. Полная радости, трудностей, открытий.
И они готовы к этому. Вместе.
— Как думаешь, пирог не пригорел? — вдруг спросила Марина.
Алексей усмехнулся.
— Какой пирог, Мариш? Ты ничего не пекла сегодня.
— Ну да. Просто вспомнила тот новогодний. Как я боялась, что пригорел.
— А он был идеальным. Как и ты.
Марина улыбнулась, повернулась к нему лицом. Поцеловала. Долго, нежно.
— Люблю тебя, — прошептала она.
— И я тебя. Всегда.
Они уснули, держась за руки. А за окном поднимался рассвет нового дня. Нового этапа их жизни. Который будет непростым, но их собственным. Защищенным от чужого вмешательства. Наполненным любовью, уважением и заботой друг о друге.
И это было самое главное.
