— Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептала Вера, наклонившись к отцу. — Папа, прошу тебя. Не сегодня.
Николай Степанович Громов не смотрел на дочь. Он смотрел через весь стол, туда, где сидел Аркадий Борисович Лесников, хозяин строительной компании «Монолит», отец жениха, человек в дорогом тёмно-синем костюме с золотыми запонками. Смотрел так, как смотрят на что-то, что очень долго искали и наконец нашли.
— Сядь, Верочка, — сказал он тихо. — Просто сядь рядом и молчи.
Ресторан «Империал» на Садовой был полон. Высокие потолки с лепниной, белые скатерти, хрустальные бокалы, цветы в низких вазах на каждом столе. Пятьдесят человек гостей, приглашённых на помолвку. Официанты в чёрном скользили между столиками бесшумно, как тени. Пахло свежими розами и чем-то дорогим, чему Вера не знала названия.
Она сидела между отцом и своим женихом. Дмитрий Лесников, двадцать восемь лет, старше её на три года, положил ладонь на её руку. Ладонь была тёплой.
— Всё нормально? — шепнул он.
— Да, — сказала она. И почти не солгала.
На безымянном пальце правой руки блестело кольцо с небольшим бриллиантом. Дмитрий надел его час назад, при всех, под аплодисменты. Вера тогда почувствовала что-то вроде лёгкого головокружения, как бывает, когда долго стоишь на краю высокого обрыва и смотришь вниз. Не страшно. Просто очень высоко.
Отец сидел прямо. Лицо у него было обычное, ничего особенного. Серый пиджак, который он купил ещё лет семь назад и надевал только по очень важным случаям. Вера видела этот пиджак на своём школьном выпускном, потом на маминых похоронах. Теперь вот здесь.
— Папа, — снова сказала она, уже не шёпотом, — давай выйдем на минуту. Поговорим.
Он покачал головой. Взял бокал с водой. Пил медленно.
За столом шёл обычный праздничный разговор. Мать Дмитрия, Людмила Аркадьевна, красивая женщина лет пятидесяти пяти с безупречной укладкой, что-то рассказывала соседке о поездке в Прагу. Аркадий Борисович кивал, смеялся, разливал вино в бокалы гостей. Он был доволен. Это читалось в каждом его движении, в широком жесте, в громком смехе.
Вере было двадцать пять. Она выросла в Калининском районе, в двухкомнатной квартире на пятом этаже хрущёвки, где по весне текли трубы, а соседи сверху каждое воскресенье двигали мебель. Мать умерла три года назад, через полгода после инсульта. Отец работал прорабом на стройке, последние два года перебивался случайными заработками. Они жили вдвоём. Скромно. Иногда очень скромно.
Дмитрия она встретила случайно, на выставке архитектурных проектов, куда попала с подругой по бесплатному билету. Он стоял у макета какого-то жилого комплекса и о чём-то спорил с пожилым мужчиной в очках. Вера засмотрелась не на него, а на макет. Дмитрий это заметил. Подошёл. Спросил, что именно её так занимает.
Потом они пили кофе внизу, в маленьком кафе при выставочном зале, два часа. Потом ещё три часа гуляли по набережной. Вера тогда не знала, чей он сын. Узнала позже. И это уже ничего не изменило, потому что к тому моменту она уже думала о нём каждый день.
Отец познакомился с Дмитрием через полгода. Был вежлив, спокоен, почти дружелюбен. Но однажды ночью Вера проснулась оттого, что на кухне горел свет и слышался тихий разговор. Она вышла и увидела отца с телефоном в руке. Он сидел за столом и смотрел в одну точку.
— Папа?
— Иди спать, Верочка, — сказал он. — Всё хорошо.
Она не пошла спать. Поставила чайник. Спросила, что случилось.
— Ничего, — ответил он. — Вспомнил кое-что.
Больше она тогда ничего не добилась.
Сейчас, за праздничным столом, она смотрела на отца и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от страха. От понимания, что это вот-вот случится, что остановить нельзя, и что она знала об этом давно, просто не хотела знать.
Дмитрий снова накрыл её руку своей ладонью.
— Ты побледнела, — сказал он тихо. — Тебе плохо?
— Нет, — сказала она. — Всё хорошо.
Аркадий Борисович встал. Поднял бокал. Начал говорить о молодых, о будущем, о том, как он рад. Голос у него был густой, уверенный, привыкший к тому, что его слушают. Гости улыбались. Людмила Аркадьевна смотрела на мужа с тем выражением, которое Вера не умела читать, ни тепло, ни холодно, просто ровно.
Тост закончился. Зазвенели бокалы.
И в этот момент Николай Степанович Громов встал.
Он встал не резко. Просто поднялся со стула, спокойно, как встают, когда хотят что-то сказать. Достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Положил его на стол перед собой.
— Аркадий Борисович, — сказал он. Негромко, но в зале почему-то стало тише. — Я хочу сказать несколько слов.
Лесников посмотрел на него с лёгким удивлением. Потом вежливо кивнул.
— Пожалуйста, Николай…
— Степанович, — подсказал отец. — Мы не знакомы лично. Хотя должны были бы.
В зале стало совсем тихо. Даже официанты замерли у стены.
— Пятнадцать лет назад, — начал Николай Степанович, и голос его был ровный, как натянутая струна, — у меня была небольшая строительная компания. Двенадцать человек. Свои проекты, свои заказы. Небольшие, но честные. Я строил это восемь лет.
Вера не дышала.
— Весной две тысячи девятого года я подписал договор о партнёрстве с компанией «Строй-Альянс». Представителем был некий посредник. Через три месяца выяснилось, что посредник действовал от имени другой структуры. Что документы были оформлены так, что все активы моей компании перешли к новому юридическому лицу. Законно, по бумагам. А за бумагами стоял «Монолит». За «Монолитом» стояли вы.
Аркадий Борисович не изменился в лице. Только правая рука слегка сжалась на бокале.
— Я потерял всё. Компанию. Деньги. Потом работу. Потом здоровье. Моя жена, — голос отца чуть дрогнул, только один раз, — узнала об этом в тот же год. Она очень переживала. Через два года у неё случился инсульт. Врачи говорили, что причин много. Я знаю, что причина одна. Она не пережила того, что мы потеряли.
Он открыл конверт. Достал несколько листов бумаги и положил их на стол.
— Здесь копии. Договоры, выписки, переписка. Оригиналы у адвоката. Я не прошу денег. Я не подам в суд. Я просто хочу, чтобы вы сидели здесь, за этим красивым столом, и знали, что я знаю.
Он поднял взгляд на Лесникова. Посмотрел ему в глаза.
— Я знаю, кто вы. И моя дочь теперь тоже знает.
Он взял пиджак со спинки стула. Надел медленно. Застегнул пуговицу.
— Николай Степанович, — произнёс Лесников, и в голосе его появилась какая-то новая нота, не злость, не растерянность, что-то между, — это серьёзное обвинение. Если вы думаете…
— Я не думаю, — перебил отец. — Я знаю.
И пошёл к выходу.
Вера смотрела ему вслед несколько секунд. Потом почувствовала на запястье руку Дмитрия. Он не держал её, просто положил руку, почти машинально.
— Вера, — сказал он тихо. — Я не знал. Ты должна…
Она посмотрела на него. На его лицо, растерянное и честное. Потом на Аркадия Борисовича, который уже что-то негромко говорил соседу, наклонившись к его уху. На Людмилу Аркадьевну, которая смотрела в свой бокал с совершенно пустым лицом.
Вера сняла кольцо.
Положила его на белую скатерть.
Встала. Взяла сумку. Пошла к выходу.
— Вера! — Дмитрий поднялся.
Но она уже выходила из зала, и в ушах у неё стоял тот тихий, ровный голос отца: «Я знаю, кто вы. И моя дочь теперь тоже знает».
На улице был холодный октябрьский дождь. Мелкий, занудный, который не льёт, а просто висит в воздухе. Отец стоял у ступенек и застёгивал пуговицу на воротнике.
Вера подошла. Взяла его под руку.
Они пошли по улице. Молча. Дождь мочил волосы, плечи, пальцы. Вера не плакала. Просто шла рядом с отцом, чувствовала его локоть под своей рукой, и думала о том, что бриллиантовое кольцо сейчас лежит на белой скатерти, совсем одно, в зале с хрустальными люстрами и запахом роз.
***
Подруга Катя, с которой они дружили ещё со школы, дала ей ключ от маленькой квартиры на Октябрьской. Катя уехала работать в другой город, квартира стояла пустая. Одна комната, кухня размером с купе, окно во двор, под окном три мусорных бака и полуживая рябина.
Вера сменила номер телефона на следующий день после помолвки. Купила новую сим-карту, записала в неё пять номеров, отца, Кати, соседки тёти Зины, которая присматривала за отцом, бывшей однокурсницы Люды и одного номера из поликлиники. Старый телефон выложила в ящик стола и больше к нему не прикасалась.
Первую неделю она почти не выходила из квартиры. Лежала на диване, смотрела в потолок. Звонила отцу каждый вечер. Отец говорил мало, но звонил ждал. Это чувствовалось.
Потом она взяла себя в руки. Не потому что прошло. Просто потому что нужно было что-то делать.
Работу нашла через знакомых Люды. Маленький цветочный магазин «Ромашка» на Первомайской, три минуты пешком от квартиры. Хозяйка, Галина Ивановна, шестидесяти двух лет, крупная женщина с добрым лицом и очень быстрыми руками, взяла Веру без лишних вопросов. Спросила только, умеет ли та работать с цветами.
— Немного, — сказала Вера. — Научусь.
— Хорошо, — сказала Галина Ивановна. — Учись.
Магазин был маленький, узкий, как пенал. Слева холодильник с цветами, справа стеллаж с горшечными растениями, посередине рабочий стол, на котором всегда лежали проволока, флористическая лента, ножницы и обрывки упаковочной бумаги. Пахло здесь хорошо. Влажно, зелено, немного сладко от хризантем. Вера приходила в восемь утра, уходила в шесть вечера. Стригла стебли, составляла букеты, принимала заказы, мыла вёдра.
Галина Ивановна не спрашивала, откуда Вера и что с ней случилось. Она вообще была из тех людей, которые смотрят на человека прямо, видят всё, что нужно, и не задают лишних вопросов. Только однажды, недели через две, сказала:
— Ты похудела, Вера. Ешь нормально.
— Ем, — сказала Вера.
— Неправда, — сказала Галина Ивановна. — Я тебе сегодня борща принесла. В контейнере, там в холодильнике.
Вера пообедала борщом и, сидя на маленьком стуле в подсобке, первый раз за эти недели заплакала. Тихо, без слёз, просто внутри что-то сломалось и отпустило.
Дни шли. Октябрь стал ноябрём. Ноябрь был серый, ветреный, с мокрым снегом, который таял сразу же, как ложился. Вера ходила на работу в одном и том же пальто, коричневом, немного потрёпанном на правом локте. По вечерам читала. Иногда смотрела что-нибудь на телефоне. Звонила отцу.
Отец держался. Говорил, что всё нормально, что на стройке снова дают работу, что тётя Зина печёт ему пироги. Голос его был ровный, живой. Только иногда, в конце разговора, когда они уже прощались, он вдруг замолкал на секунду, и в этой секунде было столько всего, что Вера каждый раз сжимала телефон обеими руками.
— Папа, ты как?
— Я хорошо, Верочка. Ты как?
— Я тоже хорошо.
Оба не верили друг другу. Оба делали вид, что верят.
О Дмитрии она старалась не думать. Получалось плохо. Он возникал в самые неожиданные моменты, когда она стригла розы и находила шип, который уколол палец, или когда на улице видела мужчину в похожей куртке, или когда засыпала и успевала подумать что-то за секунду до сна. Она помнила его руки, его голос, то, как он смотрел на неё, когда думал, что она не замечает. Она всегда замечала.
Но кольцо лежало на белой скатерти. И мать лежала в земле. И отец ночью сидел на кухне и смотрел в одну точку.
Что-то выбрать между этим и тем. Нет. Нельзя так думать. Не выбор это был. Просто она пошла туда, куда должна была пойти.
Три месяца прошло быстро. Даже быстрее, чем казалось. Декабрь пришёл с настоящим снегом, с морозом, с ранними сумерками, когда уже в четыре часа темнеет и магазин начинает казаться особенно маленьким и тёплым изнутри.
В один из таких дней дверь магазина открылась, и вошла женщина.
Вера сначала не подняла голову, продолжала подрезать концы у белых тюльпанов. Потом подняла.
Женщина была примерно её возраста, может чуть старше. Высокая, в длинном светло-сером пальто, с очень красивыми волосами цвета тёмного мёда, уложенными волнами. Духи у неё были тяжёлые, сладкие. Вера уловила их с первой секунды.
— Здравствуйте, — сказала незнакомка. — Я ищу Веру Громову.
Вера выпрямилась.
— Это я.
Женщина посмотрела на неё с тем выражением, которое трудно назвать словами. Не злость, не жалость, что-то среднее, и ещё что-то ещё, что могло быть торжеством.
— Меня зовут Алина. Мы не знакомы. Но у нас с вами есть общий знакомый. Дмитрий Лесников.
Вера молчала.
— Я просто хотела вам сказать, — продолжила Алина, чуть откинув голову, — что мы с Дмитрием снова вместе. Мы были вместе до вас. Вы, наверное, не знали. А сейчас… Свадьба будет в феврале. Я подумала, что вы должны знать. Чтобы не питать иллюзий.
Вера смотрела на неё. На красивое лицо, на тяжёлые серьги, на руки в тонких кожаных перчатках. На то, как эти руки держат сумку, чуть крепче, чем нужно.
— Спасибо, — сказала Вера тихо. — Я поняла.
Алина кивнула. Повернулась. Ушла.
Дверь за ней закрылась. Зазвенел колокольчик, который был над дверью.
Вера стояла с тюльпаном в руках. Стояла долго. За окном шёл снег.
Потом положила тюльпан. Вышла в подсобку. Села на стул. Сидела, пока не пришла Галина Ивановна и не спросила, не случилось ли чего.
— Ничего, — сказала Вера. — Всё хорошо.
Галина Ивановна принесла чай. Молча поставила кружку на стол. Ушла обратно в зал. Не стала ничего спрашивать.
Это было хорошо. Это было именно то, что нужно.
***
Ещё через неделю Вера пошла в поликлинику.
Она записалась к врачу ещё в ноябре, потом перенесла, потом снова перенесла, потому что всё время казалось, что это не то, что просто стресс, что само пройдёт. Не прошло.
Врач была молодая женщина с усталым лицом и очень точными, экономными движениями. Задала вопросы. Назначила анализы. Сказала прийти через три дня.
Через три дня Вера сидела напротив неё и слушала.
— Срок около десяти недель, — сказала врач. — Всё в порядке. Вам нужно встать на учёт.
Вера ехала домой в автобусе и смотрела в окно. За окном была улица, снег, фонари, прохожие с сумками. Обычный вечер. Всё обычное. И она сама, наверное, выглядела обычно, сидела и смотрела в окно, как все.
Внутри всё было остановившееся. Как вода, которая только что была рекой, а потом вдруг замёрзла.
Дома она разделась. Поставила чайник. Легла на диван, не снимая носков. Смотрела в потолок.
Десять недель. Октябрь. Помолвка была в начале октября.
Она думала долго. Потом ещё долго. Потом встала, налила чай, выпила его у окна, глядя во двор с рябиной и мусорными баками. Рябина была в снегу. Ягоды на ней ещё держались, красные на белом.
Решение она приняла не сразу. Ходила с ним три дня. Примеряла с одной стороны, с другой. Думала, как это будет и как это не будет. Думала об отце. О матери. О том, что мать бы сказала. Мать была человеком прямым, иногда даже неудобно прямым. Она бы сказала что-то простое и точное, и это бы сразу расставило всё на места.
Но матери не было.
На четвёртый день Вера позвонила отцу.
— Папа, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори, — сказал он. Голос у него был спокойный, готовый.
Она сказала.
Молчание длилось довольно долго. Потом отец спросил:
— Ты как?
— Я нормально, — сказала Вера. — Я решила. Буду сама. Мне не нужно ничего ни от кого.
Снова молчание.
— Хорошо, Верочка, — сказал отец. — Я с тобой.
И всё. Больше ничего. Ни вопросов лишних, ни советов, ни долгих разговоров о том, что правильно и что нет. Просто «я с тобой».
Этого было достаточно.
***
Январь пришёл с настоящими морозами. Труба в ванной потекла, и пришлось вызывать сантехника, рыжеватого мужчину лет сорока, который пришёл с опозданием на два часа, долго смотрел на трубу, качал головой, потом всё-таки починил. Взял деньги. Ушёл.
Вера заказала на почту несколько книжек, про беременность, про первые месяцы с ребёнком, толстые и плотные, с закладками. Читала по вечерам, делала пометки карандашом на полях. Галина Ивановна, увидев однажды такую книжку в подсобке, только покивала головой и на следующий день принесла тёплые шерстяные носки.
— Ноги должны быть в тепле, — сказала она.
— Галина Ивановна…
— Не спорь, — сказала та. — Надевай.
Вера надевала.
Живот был пока почти незаметен под зимним пальто. Но по утрам, в маленькой ванной, она видела его в зеркале. Небольшой, округлый. Прикладывала ладонь.
Она не думала о том, девочка или мальчик. Не думала о имени. Ещё рано было думать, или, наоборот, слишком страшно, она не разбиралась. Просто жила день за днём, работала в магазине, звонила отцу, читала книжки, смотрела в окно на рябину.
О Дмитрии старалась не думать. Это по-прежнему получалось плохо. Хуже, чем раньше. Потому что теперь были обстоятельства, которые не давали о нём забыть. Хотела бы она, чтобы он знал? Не знала. Иногда казалось, что нет. Иногда, ночью, казалось, что да.
Но Алина сказала: свадьба в феврале. Значит, это уже не имеет значения.
Она напоминала себе об этом каждый раз, когда нужно было.
Февраль прошёл. Никакой свадьбы не было, во всяком случае, до Веры никакие слухи не доходили. Но она и не искала. Намеренно не искала. Не заходила никуда. Не спрашивала никого.
Март. Снег начинал таять. По утрам с крыш капало. Во дворе появились первые лужи, тёмные, со льдинками по краям.
Вера к этому времени уже заметно располнела. Пальто перестало сходиться на животе, пришлось купить другое, широкое, тёмно-зелёное, на рынке, за очень небольшие деньги. Галина Ивановна дала ей часть работы, которую можно делать сидя: составлять заказы по телефону, оформлять интернет-витрину, записывать приходы и расходы в толстую тетрадь. Вера была ей за это благодарна. Не говорила об этом вслух, Галина Ивановна не любила лишних слов, но была.
Отец приехал в марте. Провёл неделю. Привёз картошки, лука, банок с вареньем, которые делала ещё мать, они оставались у него в шкафу, он их не трогал, а теперь вот привёз. Вера открыла одну банку и, намазав варенье на хлеб, вдруг почувствовала запах материной кухни так отчётливо, что пришлось выйти из комнаты.
Отец не спросил, что случилось. Просто пошёл мыть посуду.
Они прогулялись один раз, медленно, по набережной, где снег уже почти весь сошёл и было много воды и прошлогодних листьев. Отец держал её под руку. Говорил о чём-то малозначительном, о соседском коте, о том, что тётя Зина начала учить французский язык по книжке, потому что смотрит сериал и хочет понимать без субтитров.
— Зачем ей французский? — улыбнулась Вера.
— Вот и я говорю, — сказал отец. — А она говорит, что в шестьдесят пять самое время.
Они посмеялись. Пошли дальше.
В конце набережной отец остановился. Посмотрел на воду.
— Ты не жалеешь? — спросил он. Не уточнил, о чём. Оба знали, о чём.
Вера подумала. По-настоящему подумала, не для того, чтобы ответить правильно.
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
***
Апрель в этом году выдался капризный. То тепло, почти по-летнему, то вдруг снег, мокрый и тяжёлый, который к обеду таял. Вера ездила на осмотры, носила в сумке карточку, ела то, что надо есть, и старалась не поднимать тяжёлое. Галина Ивановна следила за этим лично.
Живот уже был большой. Двигаться было неудобно, спать тоже. По ночам Вера ворочалась и думала о разном. Думала об отце, который ночью сидел на кухне с телефоном в руке и думал о чём-то своём пятнадцать лет. О том, что он носил это в себе всё это время, пока строил и терял, пока мать болела, пока они с матерью делали вид, что всё нормально.
Она думала о матери. Мать была живая, настоящая, она умела смеяться так, что у соседей за стенкой наверняка было слышно, умела сердиться молча, так что воздух в квартире буквально густел, умела сидеть рядом и ничего не говорить, просто сидеть, и от этого становилось легче. Вера скучала по ней по-прежнему, три года спустя, острой, тихой скукой, которая не уходила, только иногда притихала.
Она думала о ребёнке. О том, что этот ребёнок будет расти в маленькой квартире с окном во двор, где рябина и мусорные баки. Что она будет работать и растить его, и этого будет хватать. Она знала, что хватит. Она видела, как это делают другие женщины, одни, без посторонней помощи. Видела, что это тяжело. И что это возможно.
Однажды вечером, в середине апреля, она открыла ящик стола и достала старый телефон. Не для того, чтобы позвонить. Просто так. Включила. Экран зажёгся. На нём было много пропущенных звонков, все от Дмитрия. Последний был от декабря.
Она выключила телефон. Положила обратно.
Не ответила. Не перезвонила.
Но долго сидела за столом и смотрела на закрытый ящик.
***
Потом был один разговор, который она вспоминала долго.
Подруга Люда однажды написала ей в мессенджере. Люда была из тех людей, которые знают всё обо всех, не из любопытства, просто так устроена. Она написала: «Вер, ты знаешь, что та Алина, которая к тебе приходила, врала? Никакой свадьбы не было и нет. Я слышала от людей. Лесников вообще один, говорят».
Вера прочитала. Перечитала.
Написала: «Спасибо, Люда».
Больше ничего не написала. Люда поняла и не настаивала.
Вера закрыла телефон. Подошла к окну. Во дворе рябина стояла без снега, голая, с прошлогодними гроздьями ягод. Несколько воробьёв сидели на ветках.
Значит, Алина солгала. Значит, ни свадьбы с белым платьем. Просто пришла в маленький цветочный магазин в длинном пальто, с тяжёлыми духами, с руками, чуть крепче обычного сжимающими сумку.
Зачем? Вера знала зачем. Или думала, что знала. Чтобы она не возвращалась. Чтобы не было у неё этого варианта.
Что ж. Его и так не было. Не у неё, не с теми условиями, не при тех обстоятельствах.
Она стояла у окна долго. Потом пошла ставить чайник.
***
Май принёс первое настоящее тепло. Вера стала выходить в сквер неподалёку и сидеть там на скамейке, когда не было дождя. Листья на деревьях были совсем молодые, светло-зелёные, прозрачные на просвет. Голуби ходили по дорожкам, не обращая на людей внимания.
Срок подходил. Врач говорила «всё хорошо» на каждом осмотре. Вера купила кроватку, маленькую, деревянную, в разобранном виде, привезли, она собирала её вечером сама, по инструкции, долго, с несколькими ошибками, но в итоге собрала. Поставила у стены. Постояла рядом.
Отец приедет, когда скажут, что уже скоро. Он договорился с работой. Тётя Зина хотела тоже приехать, помочь, но отец сказал, что сам справится.
Галина Ивановна вязала что-то маленькое и жёлтое. Вера заметила это однажды, когда зашла в подсобку. Галина Ивановна сразу убрала за спину, сделала вид, что ничего нет.
— Что это у вас? — спросила Вера.
— Ничего, — сказала Галина Ивановна. — Не твоё дело.
— Жёлтое, — сказала Вера.
— Ну и что.
— Спасибо, — сказала Вера.
Галина Ивановна раздражённо махнула рукой и ушла в зал.
В конце мая вдруг ударил снег. Не сильный, мягкий, но настоящий, с крупными хлопьями. Лёг на зелёные листья, на газоны с первыми цветами. К обеду растаял. Но пока он шёл, Вера стояла у магазинного окна и смотрела на него.
В этот день, под вечер, когда она собиралась уходить домой и уже застёгивала тёмно-зелёное пальто, которое теперь едва сходилось, дверь магазина открылась.
***
Она не сразу его узнала. Потому что смотрела в пол, застёгивая пуговицу, которая не хотела застёгиваться. Потом подняла голову.
Дмитрий стоял у двери.
Он был в тёмной куртке, без шапки. Волосы немного влажные от снега, который шёл часом раньше и, видимо, застал его на улице. Он был худее, чем она помнила. Или ей казалось.
Они смотрели друг на друга несколько секунд.
— Вера, — сказал он.
Голос был такой же. Она узнала его сразу, хотя за семь месяцев успела почти убедить себя, что не помнит.
Галина Ивановна в дальнем углу магазина притихла совершенно. Потом очень тихо ушла в подсобку и закрыла за собой дверь. Хорошая женщина.
— Как ты меня нашёл? — спросила Вера.
— Долго искал, — сказал он. — Просто долго.
Она молчала. Смотрела на него.
— Я мог бы не объяснять сразу, — сказал он. — Но объясню. Потому что иначе нечестно. Я ушёл из компании. Отказался от наследства. Отцу я всё сказал. Мы не разговариваем с октября. — Он сделал паузу. — Я создал своё. Маленькое, строительное, своими людьми. Это занимает время. Я работаю.
Вера слушала.
— На Алине я не женился, — продолжил он. — Не знаю, что она тебе сказала. Но нет. Мы с ней давно не вместе. Это было до тебя, и это закончилось до тебя.
— Я знаю, — сказала Вера тихо.
Он чуть удивился. Кивнул.
— Я искал тебя всё это время. Номер сменён, адрес не знал. Искал через знакомых, через знакомых знакомых. Нашёл через Люду. Она сказала, что ты здесь работаешь.
— Люда, — повторила Вера, не злобно, просто повторила.
— Вера, — сказал он. — Я…
И замолчал. Потому что увидел.
Она не прятала живот. Просто стояла. Пальто расстёгнуто, потому что пуговица так и не застегнулась. Восемь с половиной месяцев. Это было очень заметно.
Он смотрел. Долго.
Потом опустился на одно колено.
Прямо на пол, на серый плиточный пол маленького цветочного магазина. Прямо перед ней.
— Дмитрий, — сказала она.
— Подожди, — попросил он. Голос стал другой. Тише, но тверже. — Я не прошу тебя простить его. Или меня. Или что-то забыть. Я не буду говорить, что это справедливо, и что так нужно, и что так правильно. Я не знаю, что правильно. Я знаю только одно. Я хочу быть здесь. Рядом с тобой. С вами обоими.
Вера стояла. Смотрела на него.
За окном снова начинал идти снег. Тихий, почти невидимый.
— Встань, — сказала она. — Пожалуйста, встань.
Он встал. Они стояли близко, ближе, чем за все эти семь месяцев.
— Ты должна понять, — начала она.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала она. — Послушай. Мой отец потерял из-за твоего отца всё, что строил восемь лет. И мою маму. Не всю сразу, но её тоже. Это не исчезнет, потому что ты ушёл из компании. Это останется.
— Да, — сказал он. — Останется.
— И я не знаю, — продолжила Вера, и голос у неё стал тихий, почти ровный, — смогу ли я смотреть на тебя иногда и не видеть это. Не знаю. Я хочу быть честной.
— Я слышу тебя, — сказал он.
— Я не говорю «нет», — сказала она. — Я говорю, что не знаю.
Он молчал.
— И я не говорю «да», — добавила она. — Пока не говорю.
— Пока, — повторил он. Очень осторожно.
— Пока, — подтвердила она.
Из подсобки донёсся тихий звук, как будто кто-то поставил чашку на стол. Потом снова тишина.
Вера почувствовала движение внутри. Привычное уже, но каждый раз всё равно неожиданное. Прижала ладонь к животу. Машинально.
Дмитрий смотрел на её руку. Потом поднял взгляд на её лицо. В глазах у него было что-то такое, что она не стала смотреть долго.
— Можно мне… — начал он.
— Нет, — сказала она. Не грубо. Просто «нет».
Он кивнул. Понял.
— Ты где остановился? — спросила она.
— Гостиница. Тут неподалёку.
— Надолго приехал?
— Как получится, — сказал он. — Я никуда не тороплюсь.
Вера застегнула верхнюю пуговицу, которая застёгивалась. Нижнюю оставила.
— У меня осмотр завтра с утра, — сказала она. — Мне надо выспаться.
— Я провожу тебя.
— Нет.
— До угла.
Она подумала секунду.
— До угла, — согласилась она.
***
Они вышли из магазина. Галина Ивановна появилась в дверях и крикнула вслед:
— Вера, зонт возьми!
— Не нужен, — отозвалась Вера.
— Всегда нужен!
Вера отмахнулась. Галина Ивановна исчезла внутри.
Снег шёл лёгкий, почти прозрачный. Таял сразу, на руках, на куртке Дмитрия, на её пальто. Тротуар был мокрый, тёмный, блестел под фонарями.
Они шли молча. Рядом, но не касаясь.
— Как ты назовёшь? — спросил он через полквартала.
— Не решила ещё.
— Девочка или мальчик?
— Девочка.
Он ничего не сказал. Просто шёл рядом.
На углу Вера остановилась.
— Дальше я сама, — сказала она.
— Хорошо, — сказал он.
Она смотрела на него. Он смотрел на неё.
— Дмитрий, — сказала она.
— Да?
— Твой отец. Он ответит когда-нибудь? По-настоящему?
Он помолчал.
— Я не знаю, — сказал он честно. — Я сделал всё, что мог с моей стороны. Остальное не в моих руках.
Вера кивнула. Подумала о чём-то своём.
— Позвони завтра, — сказала она. — После двенадцати.
Он почти не изменился в лице. Только что-то в нём стало чуть тише и чуть яснее одновременно.
— В двенадцать, — подтвердил он.
Она повернулась. Пошла по тротуару. Мокрые листья лежали на асфальте. Снег падал редкий, неторопливый, совсем не майский.
Она не оглянулась.
Но знала, что он стоит на углу и смотрит ей вслед. Стоит и не уходит. И будет стоять, пока она не скроется за поворотом.
Иногда этого достаточно для начала. Не всего, не счастья, не ответа на все вопросы, которые у неё были и ещё будут. Просто достаточно, чтобы завтра, после двенадцати, ответить на звонок.
Она завернула за угол.
Фонарь качнулся на ветру. Снег падал на зелёные листья и таял, не успевая лечь.
