– Я не спала всю ночь, Галь. Всю ночь сидела у его постели. Он задыхался, понимаешь? Я компресс меняла каждые два часа. А утром еще успела в аптеку сбегать, взяла ему новую мазь, «Артрозол», говорят, помогает. Но денег совсем не осталось, ты не могла бы… ну, хоть три тысячи? На особое питание. Врач сказал, нужны бульоны на костном мозге, витамины…
Галина молча смотрела в окно на серый двор, где дворник лениво подметал прошлогоднюю листву.
– Лар, я вчера была у отца. В пять вечера. Он спал. Один. Света сказала, что ты заезжала днем на двадцать минут.
Пауза. Долгая. Потом Лариса выдохнула с таким возмущением, словно её обвинили в краже:
– Ну извини, что у меня своя жизнь есть! Я не могу, как некоторые, сидеть без дела! У меня смена была до трех, потом еще к Максиму мужу надо было обед отвезти, он опять без работы сидит, сам знаешь… А Света, она молодая, ей легче. Вот пусть и помогает, раз такая заботливая!
Галина положила трубку, не попрощавшись. Это было грубо, но сил на дежурное «ну ладно, созвонимся» просто не осталось.
***
Борис Петрович лежал на своей продавленной тахте у окна и смотрел на потолок. Желтые разводы от старой протечки напоминали карту какой-то несуществующей страны. Он изучал эту карту уже полгода, с тех пор как после похорон Людмилы что-то внутри него сломалось окончательно. Сначала просто не хотелось вставать. Потом перестали слушаться ноги. Потом пришла одышка, боль в спине, тяжесть в груди. Врачи качали головами, выписывали таблетки, а участковая, тетя Зина, устало говорила: «Борис Петрович, вам бы в голове порядок навести, а не в почках. Вы себя закопали заживо».
Может, и закопал. Людмила умерла быстро, за два месяца рак её съел, и Борис не успел даже привыкнуть к мысли, что она смертна. А потом оказалось, что жить без неё он не умеет. Не готовить, не убираться, не это. Просто не понимал, зачем вставать, если она больше не скажет с порога: «Боря, ты опять газету не в ту сторону сложил».
Дочери приезжали. Сначала часто. Галина приходила по субботам, привозила пакеты с продуктами, вытирала пыль, включала телевизор на какой-нибудь канал и садилась рядом, листая телефон. Они почти не разговаривали. Лариса приезжала реже, но громче. Врывалась, целовала в лоб, ахала, причитала, варила что-то на скорую руку, фотографировала тарелку с супом и отца на фоне окна («Папочка выздоравливает, молимся!» – подписывала она в своих соцсетях), а потом вспоминала, что у неё срочные дела, и умчалась, оставив за собой запах дешевых духов и недомытую кастрюлю.
А потом появилась Света.
Она пришла в конце октября, худенькая, с красными глазами. Села на стул рядом с тахтой, взяла его руку в свои холодные ладони и просто сидела так минут десять, молча. Потом тихо сказала:
– Дедушка, мама бы не хотела, чтобы ты так. Она бы не хотела.
Ксюша умерла в августе. Рак, как и у Людмилы. Только Ксюше было всего сорок девять. Борис на похороны даже не смог приехать, лежал с температурой под сорок. Галина сказала потом: «Лучше, что не видел. Там такое было… Лариса в обморок упала, пришлось скорую вызывать. А Света вообще как каменная стояла, ни слезинки».
Теперь Света приезжала каждый день. После работы, часам к семи. Иногда позже. Открывала дверь своим ключом, который Галина ей сделала, проходила на кухню, включала чайник. Борис слышал, как она возится с кастрюлями, режет что-то, помешивает. Потом приносила ему ужин на подносе, усаживала, помогала есть, если руки дрожали. Мыла посуду, убирала, делала уколы, которые назначил врач. Спрашивала, как день прошел. Борис отвечал коротко или вообще молчал. Света не обижалась. Садилась рядом, включала телевизор на какой-нибудь старый фильм и просто была рядом.
Иногда он смотрел на неё украдкой. Она была похожа на Ксюшу, только тише, бледнее. Глаза такие же серые, внимательные. Только грустные. Очень грустные.
***
Лариса заехала в среду, часам к двум. Борис услышал, как хлопнула дверь, как она прошла на кухню, звякнула посудой, потом её голос, громкий, бодрый:
– Пап, я тебе творожок принесла! Со сметанкой, как ты любишь! Щас чайку поставлю!
Она вошла в комнату с телефоном в руке, присела на край тахты, поцеловала его в лоб. Пахло от неё сладким парфюмом и сигаретами.
– Ну как ты, родной? Лучше тебе? Я вчера всю ночь не спала, переживала. Галька, конечно, говорит, что тебе легче, но я-то вижу, как ты мучаешься. Вот, мазь тебе новую взяла, сейчас намажу.
Она возилась минут пять, намазывая ему спину «Артрозолом», комментируя каждое свое движение, потом сфотографировала тюбик мази, его и себя в обнимку. Борис смотрел в сторону. Лариса поставила телефон на стол, включила камеру, повернула её к себе и заговорила уже другим голосом, чуть хрипловатым, проникновенным:
– Дорогие мои, хочу поделиться… Сейчас очень тяжелый период. Папа болеет, и я стараюсь быть рядом каждую свободную минуту. Знаю, многие из вас тоже ухаживают за родными, и это непросто. Но мы же не имеем права опустить руки, правда? Они дали нам жизнь, вырастили, теперь наша очередь заботиться. Держитесь, девочки! Мы справимся!
Она выключила запись, быстро что-то напечатала, отправила. Потом глянула на часы:
– Ой, пап, мне бежать надо. У Максима живот болит, надо ему поесть отвезти. Ты тут того… полежи, отдохни. Света вечером придет, она тебе ужин сделает. А я завтра снова заскочу, ладно?
Она чмокнула его еще раз, схватила из холодильника контейнер с котлетами, которые вчера приготовила Света, и умчалась.
Борис остался лежать и смотреть в потолок. Где-то внутри, в груди, шевельнулось что-то неприятное, но он не стал разбираться, что именно. Легче было просто закрыть глаза.
***
Света пришла в восемь. Села рядом, потрогала его лоб.
– Температуры нет. Хорошо. Кушать будешь?
Он кивнул. Она ушла на кухню. Борис слышал, как она открыла холодильник, потом тихо вздохнула. Вернулась:
– Дедушка, а котлеты куда делись? Я вчера шесть штук оставила.
– Лариса забрала. Максиму.
Света ничего не сказала. Только кивнула и снова ушла на кухню. Через полчаса принесла ему гречку с курицей, которую явно на скорую руку сварганила из того, что нашла.
Они ели молча. Борис смотрел на неё и вдруг подумал: когда она последний раз нормально спала? Под глазами синяки, руки дрожат от усталости.
– Светуль, ты… того. Не надо каждый день. Ты же работаешь.
Она подняла на него глаза. Улыбнулась, но как-то печально:
– Мне не трудно, дедушка. Правда.
Он не поверил, но спорить не стал.
***
Галина приехала в субботу утром. Привезла пакет с продуктами, лекарствами. Разложила все по полкам, вытерла пыль, проверила, принял ли отец таблетки. Потом села напротив, посмотрела на него внимательно:
– Пап, мне Света звонила. Говорит, тебе хуже стало. Одышка усилилась.
– Нормально я.
– Нет, не нормально. Надо в больницу ложиться. Обследование пройти нормальное, а не эти дежурные анализы.
– Не поеду я никуда.
– Пап, ну нельзя так! Ты что, жить не хочешь?
Борис отвернулся к окну. Жить? Он и сам не знал. Просто лежать было проще, чем вставать.
Галина вздохнула, достала телефон, начала кому-то писать. Борис смотрел на неё и вспоминал, какой она была в детстве. Серьезная, ответственная. Людмила всегда говорила: «Галка у нас как взрослая, на неё положиться можно». А Лариса была веселая, шумная, вечно что-то выдумывала. Ксюша… Ксюша была тихая, нежная. Читала книжки, рисовала.
Три дочери. Одна умерла. Две остались. И внучка.
– Галь, а Лариса… она часто приезжает?
Галина оторвалась от телефона, посмотрела на него настороженно:
– Не знаю, пап. Она говорит, что каждый день. А ты?
– Пару раз в неделю. Минут на двадцать.
Галина сжала губы, но ничего не сказала. Только кивнула.
***
В понедельник Борис услышал разговор. Лариса приехала днем, он дремал, и она, видимо, решила, что он спит. Прошла в комнату, закрыла дверь неплотно и позвонила кому-то.
– Макс, ну сколько можно?! Я устала! Каждый день эта беготня, а толку? Он все лежит и лежит, как овощ какой-то… Нет, ну я понимаю, что отец, но, блин, жить-то хочется! Нам в этой хрущевке скоро крыша на голову рухнет, а тут двухкомнатная квартира простаивает! В центре! Знаешь, сколько она стоит? … Ну да, он еще живой, но врачи говорят, что долго не протянет. Сердце, легкие, да что там только не… Главное, чтобы завещание нормальное было. Я ему уже намекала пару раз, типа, что я одна о нем забочусь, что Галка только по выходным заезжает, а Света вообще чужая, по сути… Ну, внучка, конечно, но не родная дочь же! … Да ладно тебе, скоро все это закончится, и заживем наконец нормально!
Борис лежал и не шевелился. Сердце стучало так громко, что казалось, Лариса должна услышать. Но она продолжала разговаривать, а потом вышла, громко хлопнув дверью.
Он остался один. Смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разливается что-то тяжелое, липкое, мерзкое. Не обида даже. Что-то хуже.
***
Света пришла вечером усталая так, что едва держалась на ногах. Борис спросил:
– Что-то случилось?
Она помотала головой, попыталась улыбнуться:
– Просто на работе аврал. Ничего, дедушка, справлюсь.
Но через час, когда она мыла посуду на кухне, он услышал, как она тихонько всхлипывает. Позвал её. Света вошла, вытирая руки о полотенце, глаза красные.
– Светуль, ты давай рассказывай. Что там?
Она села, опустила голову:
– Меня начальник почти уволил сегодня. Я проект сорвала. Важный. Должна была на встречу ехать, а тут тетя Лариса позвонила, кричит, что тебе плохо, что скорую вызывать надо. Я все бросила, примчалась… А ты просто спал. Она сказала, что тебе дышать тяжело было, но ты нормальный был, температуры не было, ничего… Я потом начальнику звонила, объясняла, он орал, что я безответственная, что еще раз такое – и все…
Борис молчал. Потом тихо сказал:
– Прости меня, Света.
– За что, дедуль?
– За то, что ты из-за меня жизнь свою ломаешь. Тебе двадцать три года. Надо на свиданья ходить, с друзьями гулять, а ты тут со стариком возишься.
Света посмотрела на него, и в её глазах было столько боли, что Борис отвел взгляд:
– Дедушка, мне больше не с кем. Мама умерла, папы у меня никогда не было… Ты – все, что у меня осталось. И бабушка была, но теперь только ты. Мне не трудно. Честно.
Она снова заплакала, уткнувшись ему в плечо. Борис гладил её по голове и думал о том, что Лариса права хотя бы в одном: он действительно овощ. Бесполезный, умирающий овощ, который тянет за собой молодую девчонку.
***
Валентина Степановна, соседка с третьего этажа, поймала Галину на лестнице:
– Галь, миленькая, ты того… Отца-то в больницу веди, а? Я вчера мимо проходила, дверь приоткрыта была, слышу – дышит тяжело. Не доведите до греха!
Галина кивнула:
– Спасибо, Валентина Степановна. Я знаю. Пытаюсь уговорить.
– А Лариска-то твоя все фотографируется! Вчера видела, как она к нему зашла на пять минут, селфи сделала и уехала. Хоть бы постирала ему чего, а, Галь? Света, внученька, вон каждый день приезжает, убирается, готовит. Золотая девочка! А эта… Ну да ладно, не мое дело.
Галина промолчала, но внутри все сжалось. Она и сама видела. И сама злилась. Но что толку? Лариса всегда такая была. Шумная, яркая, но по-настоящему надеяться на неё было нельзя.
***
В четверг Борис попросил соседа, Виктора Ильича, зайти. Виктор Ильич был юристом на пенсии, жил этажом выше.
– Боря, ты чего? Плохо тебе?
– Нормально. Виктор, мне нужна твоя помощь. Юридическая.
– Ну, говори.
– Завещание хочу оформить. Как это делается?
Виктор Ильич присел на стул, посмотрел на него серьезно:
– Можно нотариуса вызвать на дом. Платно, конечно, но несложно. А на кого оформлять будешь?
– На внучку. На Свету.
– А дочери?
– У них свое есть. А Света… ей помочь надо.
Виктор Ильич кивнул:
– Понятно. Ладно, Боря, я тебе все организую. Только ты уверен? Дочки обидятся могут.
– Пусть обидятся.
***
Нотариус приехала в пятницу утром. Пожилая женщина с холодными глазами и деловым тоном. Расспросила, все ли Борис понимает, в своем ли он уме, объяснила процедуру. Борис подписал бумаги. Завещание было оформлено. Квартира после его смерти должна была перейти Светлане Игоревне Соколовой.
Виктор Ильич остался еще на чай. Сидели молча, пили из старых чашек с золотой каемочкой.
– Боря, ты серьезно подумал? Лариса-то характер имеет. Скандал устроит.
– Пусть устраивает. Я всю жизнь правду боялся говорить, все сглаживал, мирил. Людмила меня одергивала: «Боря, скажи же им! Скажи, что так нельзя!» А я молчал. Теперь хватит.
Виктор Ильич усмехнулся:
– Ну-ну. Посмотрим, что будет.
***
Здоровье Бориса действительно ухудшилось. В начале ноября его увезли на скорой. Галина примчалась на следующий день, бледная, испуганная. Света дежурила в больнице, не уходя. Лариса приезжала раз в три дня, плакала у постели, фотографировала капельницы и выкладывала в соцсети с подписями типа «Молитесь за папу!».
Врачи предложили операцию. Сложную, дорогую. Галина сразу сказала, что даст денег, сколько сможет. Света отдала все свои накопления. Лариса вздыхала: «Ой, девочки, у меня совсем ничего нет, Максим опять без работы, но я постараюсь!» – и скинула три тысячи.
Операция прошла успешно. Борис пошел на поправку быстрее, чем ожидали врачи. К концу ноября его выписали домой.
***
Галина предложила устроить небольшой ужин по случаю выписки. Лариса поддержала идею с энтузиазмом:
– Да, да! Надо отметить! Я салатики сделаю!
Собрались в субботу вечером. Галина, Лариса с мужем Максимом, Света. Борис сидел во главе стола, окрепший, порозовевший, с ясными глазами. Лариса суетилась, накладывала всем, целовала отца, причитала:
– Папочка, мы так переживали! Я вообще не спала все эти недели! Правда же, Макс?
Максим, вялый мужик с пивным животом, кивнул, не отрываясь от тарелки.
Поели. Попили чаю. Лариса начала рассказывать какую-то историю про работу, громко смеясь. Галина молча слушала, Света убирала со стола.
И вдруг Борис сказал:
– Хочу вам кое-что сообщить.
Все замолчали, повернулись к нему. Лариса улыбалась, ожидая, наверное, благодарности.
– Я оформил завещание. Квартира после моей смерти перейдет Свете.
Тишина. Такая, что слышно было, как капает кран на кухне.
Лариса первая пришла в себя:
– Что?! Пап, ты… ты серьезно?!
– Серьезно.
– Но… но как?! Я же… я ухаживала! Я каждый день приезжала!
Борис посмотрел на неё спокойно, без злости:
– Лар, ты приезжала раз в неделю. На двадцать минут. Фотографировалась. Брала еду из холодильника. А ухаживала Света. Каждый день. После работы. Делала уколы, стирала, готовила, убирала. Она из-за меня чуть работу не потеряла.
– Но она же внучка! А я дочь! Родная дочь!
– Именно поэтому я и думал, что ты будешь заботиться. Но ты заботилась только о том, когда я умру и как квартиру поделить.
Лариса побелела, потом покраснела:
– Кто тебе такое сказал?! Галька, да?! Галька настроила!
Галина дернулась:
– Я вообще ничего не говорила!
– Мне никто не говорил, – перебил Борис. – Я сам слышал. Ты разговаривала по телефону. С Максимом. Говорила, что я овощ, что долго не протянешь, что квартира вам нужна.
Лариса открыла рот, но слов не нашла. Максим уставился в тарелку. Галина сидела неподвижно.
– Пап, – тихо сказала Лариса, и голос её дрогнул, – ну я же не это имела в виду… Я переживала, устала, сорвалась… Но я же старалась!
– Старалась для соцсетей. Для подписчиков. Не для меня.
– Это несправедливо! – Лариса вскочила, стукнула кулаком по столу. – Я твоя дочь! Я имею право на эту квартиру! Галька тоже! А она кто?! Чужая!
– Она не чужая. Она дочь Ксюши. И она единственная, кто был рядом не по обязанности, а по любви.
Света сидела, белая, с опущенной головой. Слезы катились по её щекам.
Лариса схватила сумку:
– Ладно. Ладно! Значит, так! Максим, пошли! Я не намерена тут оставаться!
Они ушли, хлопнув дверью. Галина сидела молча, потом тихо сказала:
– Пап, ты мог бы предупредить.
Борис посмотрел на неё:
– Галь, я не хотел тебя обидеть. Ты помогала. Но у тебя своя квартира, своя жизнь. А Свете помочь больше некому.
Галина встала, надела куртку:
– Я понимаю. Но ты принял решение, даже не посоветовавшись. Как будто я… неважная.
– Галь…
– Нет, пап. Я не Лариса. Я не буду скандалить. Но мне обидно. Я не за квартиру. Я за то, что ты решил сам. За меня. Как будто я ребенок.
Она ушла. Остались Борис и Света. Света плакала, уткнувшись руками в лицо.
– Света, ну что ты.
– Дедушка, зачем ты это сделал? Я не хотела! Я не просила! Теперь все поссорились из-за меня!
– Не из-за тебя. Из-за меня. Из-за того, что я слишком долго молчал.
– Но тетя Галя обиделась! Она хорошая, она помогала…
– Она обиделась не на тебя. На меня. Переживет.
Света подняла на него красные глаза:
– А если не переживет? Если они теперь со мной вообще не будут разговаривать?
Борис вздохнул, взял её руку:
– Света, жизнь, она такая штука… Иногда справедливость выглядит как обида. Я всю жизнь пытался всем угодить, всех примирить. А в итоге получилось, что одна дочь меня использовала, другая – терпела, а третья… Третьей вообще не стало. Ксюша была самая добрая. Самая тихая. Она бы никогда не стала из-за квартиры ругаться. И ты такая же.
– Дедуль…
– Вот поэтому я и решил. Не потому, что ты больше всех помогала. А потому, что ты единственная, кто помогал не за что-то, а просто так. Потому что любишь.
Света снова заплакала, но уже тише. Борис обнял её, гладил по голове, как в детстве гладил Ксюшу, когда та плакала из-за двойки или из-за того, что дворовые мальчишки её дразнили.
***
Прошло две недели. Лариса не звонила. Галина тоже. Света приезжала каждый день, но была тихая, грустная. Борис видел, что ей тяжело, и корил себя, но отступать не собирался.
Валентина Степановна заходила с пирожками:
– Боря, ну что у вас там случилось? Лариска по подъезду орет, что ты её лишил наследства!
– Пусть орет.
– А Галя-то почему не приходит?
– Обиделась.
– На что?
– На правду.
Валентина Степановна цокнула языком:
– Эх, Боря, Боря. Семья – она сложная штука. Думал, легче будет?
– Не думал. Но хоть честно.
***
В начале декабря Галина все-таки приехала. Принесла лекарства, поставила на стол, села напротив отца.
– Как ты?
– Нормально. А ты?
– Тоже нормально.
Помолчали. Потом Галина сказала:
– Пап, я не за квартиру обиделась. Честно. Мне она не нужна. У меня своя есть. Я обиделась, что ты не посчитал нужным со мной посоветоваться. Я же не Лариса. Я бы поняла.
– Галь, прости. Я не хотел тебя задеть.
– Я знаю. Но все равно обидно. Как будто я тебе не дочь, а так… кто-то.
Борис вздохнул:
– Ты мне дочь. Хорошая дочь. Ответственная. Но я видел, как ты устала. От работы, от меня, от Лариски с её истериками. А Света… она молодая, ей дальше жить. И ей правда больше некому помочь.
Галина кивнула:
– Я понимаю. Правда понимаю. Просто… дай мне время привыкнуть.
– Галь, я не умру завтра. Может, еще лет десять проживу, если повезет.
Галина улыбнулась, впервые за две недели:
– Дай бог, пап. Дай бог.
Она уехала. Борис остался у окна, смотрел, как она идет по двору, и думал, что, может, самое сложное позади.
***
Лариса объявилась в конце декабря. Позвонила Свете в восемь вечера, когда та была у Бориса.
– Света, дай отца!
Света протянула трубку. Борис взял, приготовился к скандалу. Но Лариса говорила почти спокойно, только голос дрожал:
– Пап, ты меня вычеркнул из жизни?
– Нет, Лар. Я просто решил, кому оставить квартиру.
– Значит, вычеркнул. Я для тебя больше никто.
– Лариса, я готов с тобой общаться. Видеться. Но квартира – это мое решение.
– Хорошо. Хорошо, пап. Только знай: я не забуду. Никогда.
Она повесила трубку. Борис отдал телефон Свете.
– Она придет еще?
– Не знаю, дедуль. Не знаю.
***
Новый год встречали втроем: Борис, Света и Галина. Лариса прислала формальное поздравление в общий чат, больше ничего.
Сидели за столом, смотрели старый советский фильм, пили чай. Галина принесла торт, Света – мандарины. Борис смотрел на них и думал, что вот оно, то самое важное. Не квартира, не деньги. А люди. Те, кто рядом не по выгоде, а просто так.
В половине первого Галина засобиралась:
– Пап, мне завтра рано вставать. Я пойду.
– Иди, Галь. Спасибо, что приехала.
Она поцеловала его в щеку, обняла Свету:
– Держись, девочка. И не вини себя ни в чем. Слышишь?
Света кивнула. Галина ушла. Остались они вдвоем.
– Дедуль, ты спать хочешь?
– Нет пока. Давай еще посидим.
Сидели молча. Потом Света спросила:
– А ты не жалеешь? Что так вышло?
Борис подумал:
– Жалею, что раньше не сделал. Людмила говорила мне: «Боря, нельзя все время молчать. Надо и правду иногда говорить, даже если она неприятная». А я боялся. Думал, что если промолчу, то все само как-нибудь утрясется. Не утряслось.
– Но тетя Лариса теперь не разговаривает.
– Не разговаривает. Может, когда-нибудь разговорится. А может, нет. Но я хоть спокойно спать буду. Совесть чиста.
Света положила голову ему на плечо:
– Я не хотела, чтобы из-за меня все поссорились.
– Не из-за тебя, Светуль. Из-за жадности, из-за лицемерия. Ты тут ни при чем.
Они сидели так до двух ночи. Потом Света уложила его спать, сама устроилась на раскладушке в комнате. Борис лежал и слушал её дыхание. Ровное, спокойное. И думал, что, может, впервые за год ему по-настоящему хорошо.
***
Январь выдался морозным. Борис окреп окончательно, даже начал потихоньку выходить на улицу. Света приезжала реже, раза три в неделю, – на работе дали новый проект, времени не хватало. Галина заезжала по выходным. Лариса молчала.
Виктор Ильич заходил на чай, спрашивал:
– Ну что, Боря, как дела семейные?
– Да так. Лариса в обиде. Галка вроде простила, но чувствую, что осадок остался.
– А Света?
– Света золото. Только переживает. Думает, что из-за неё все развалилось.
– Не из-за неё. Из-за того, что люди жадные. И трусливые. Ты молодец, что решился.
Борис усмехнулся:
– Молодец… Семью разрушил.
– Семья и так трещала по швам. Ты просто окончательно разобрал то, что держалось на честном слове.
***
В конце января Галина позвонила вечером:
– Пап, Лариса в больнице. Максим избил. Пьяный был.
Борис похолодел:
– Как она?
– Сотрясение, пару ребер сломано. Говорит, что уходит от него. Взяла сына, переехала к подруге.
– Ты у неё была?
– Нет еще. Завтра поеду.
– Я тоже хочу.
– Пап, ты уверен? Она же на тебя зла.
– Все равно хочу.
На следующий день они поехали вместе. Лариса лежала в палате, бледная, с синяком под глазом. Увидела отца, отвернулась к стене.
Борис сел рядом, положил руку на её плечо:
– Лар, как ты?
– Отлично, как видишь.
– Лариса, ну хватит уже.
Она повернулась, посмотрела на него, и в глазах были слезы:
– Ты меня лишил единственного шанса. Я бы продала эту квартиру, купила бы нормальное жилье, ушла бы от этого урода… А теперь что? Сижу у подруги, сын без работы, денег нет…
– Лар, я готов помочь. Деньгами. Если надо, продам квартиру, разделим.
– Квартира уже не твоя. Ты ее Свете завещал.
– Завещал после смерти. А пока я жив, она моя. И если надо помочь тебе, я продам.
Лариса заплакала. Борис обнял её, гладил по голове.
– Прости меня, Лар. Я не хотел тебя наказать. Я просто хотел быть честным. Но если тебе реально нужна помощь, скажи. Что-нибудь придумаем.
Она плакала долго, уткнувшись ему в плечо. Потом прошептала:
– Я такая дрянь, да, пап?
– Не дрянь. Просто заблудилась. Бывает.
***
Вечером того же дня Борис сидел с Галиной и Светой на кухне. Света заваривала чай, Галина молча смотрела в окно.
– Галь, ты что молчишь?
– Думаю. Ты правда готов продать квартиру?
– Если Лариске реально нужна помощь, то да.
– А Света?
Света обернулась:
– Дедушка, это твоя квартира. Ты делай, как считаешь нужным. Я не претендую.
– Света, я тебе её завещал. Но если сейчас нужнее помочь Лариске, то…
– Дедуль, помогай. Серьезно. Главное, чтобы ты был жив и здоров. А квартира… она подождет.
Галина вздохнула:
– Вот поэтому он тебе и завещал, Света. Потому что ты единственная, кто не считает это своим.
Борис налил всем чаю. Сидели втроем, молча.
Потом Галина сказала:
– Пап, а давай так: квартиру пока не продаем. Я Лариске помогу с жильем, скину денег на первый взнос по ипотеке. Пусть съемную хотя бы снимет нормальную. А там разберемся.
– Галь, ты уверена?
– Уверена. Она сестра. Дрянь, конечно, но сестра.
Борис посмотрел на неё благодарно:
– Спасибо, Галь.
– Не за что. Просто устала я от этих войн. Хочется мира.
***
Прошло еще два месяца. Лариса сняла однокомнатную квартиру на окраине, устроилась на новую работу. С отцом общалась осторожно, формально, но хотя бы общалась. Галина приезжала каждую субботу. Света – раза три в неделю. Борис окреп совсем, даже начал выходить на прогулки в парк.
Однажды в начале весны они снова собрались все вместе. Борис, Галина, Лариса, Света. Сидели за столом, пили чай с пирогом, который испекла Света.
Лариса вдруг сказала:
– Пап, я извиниться хотела. За все. За то, что была такой… корыстной. За то, что использовала тебя. За слова те, что ты слышал.
Борис кивнул:
– Ладно, Лар. Забыли.
– Нет, я серьезно. Я просто… я так устала от нищеты, от Максима, от этой жизни… Мне казалось, что квартира – это выход. А оказалось, что выхода нет. Надо просто жить и работать.
Галина тихо сказала:
– Мы все устали, Лар. И все ошибались. Я вот тоже думала, что если от семьи отстранюсь, будет легче. А стало хуже.
Света молчала, слушала. Борис посмотрел на них и подумал, что вот она, семья. Не идеальная, не простая. Со шрамами, обидами, недосказанностью. Но живая.
– Ладно, девочки, – сказал он. – Хватит самокопаться. Давайте лучше про хорошее поговорим.
Лариса улыбнулась:
– Например?
– Например, про то, что я еще жив. И вы все рядом. Это уже немало.
Они посидели еще немного, поговорили о погоде, о работе, о планах. Потом Галина засобиралась:
– Пап, мне пора. Завтра рано.
Лариса тоже встала:
– И мне надо. Смена в восемь.
Света начала убирать со стола. Борис остановил её:
– Света, ты сегодня оставайся. Поговорить надо.
Галина и Лариса ушли. Света села напротив деда, смотрела на него вопросительно.
– Светуль, я вот о чем подумал. Завещание я менять не буду. Квартира твоя. Но пока я жив, ты здесь не живешь. Снимаешь комнату за бешеные деньги, а тут две комнаты пустуют. Переезжай. Будешь мне помогать, но уже не из другого конца города мотаться, а рядом.
Света покраснела:
– Дедуль, я не могу… Это неудобно…
– Почему неудобно? Мне одному скучно. А вместе веселее. Давай, не спорь. Я уже решил.
Света засмеялась сквозь слезы:
– Ты всегда так. Сначала решишь, потом объявишь.
– Ну а как еще? Если обсуждать начну, опять отказываться будешь.
Она обняла его:
– Ладно, дедушка. Переезжаю.
Они сидели на кухне, пили остывший чай. За окном темнело. Борис смотрел на внучку и думал, что, может, это и есть счастье. Не идеальное, не громкое. Просто тихое, домашнее. С чаем, разговорами и кем-то родным рядом.
– Света, а ты знаешь, что мама твоя всегда говорила?
– Что?
– Что главное в жизни – не бояться быть честным. Даже если больно. Даже если обидишь кого-то. Потому что ложь – она как ржавчина. Медленно, но разъедает все.
Света кивнула:
– Мама была мудрая.
– Была. И ты в неё пошла.
Они снова замолчали. Потом Борис сказал:
– Ну что, Светуня, давай спать ложиться. Чай-то уже совсем холодный.
Света встала, собрала чашки, унесла на кухню. Борис остался сидеть, смотрел на её спину и думал, что жизнь, она ведь правда такая. Иногда справедливость похожа на обиду. А счастье – на усталость. Но если рядом правильные люди, то можно и обиду пережить, и усталость. Можно просто жить дальше. Честно. По-человечески.
Света вернулась, села рядом:
– Дедушка, а ты не жалеешь? Что так все вышло?
Борис улыбнулся:
– Жалею, что не раньше. Но лучше поздно, чем никогда.
– А если тетя Лариса опять обидится?
– Обидится. Переживет. Главное, что совесть моя чиста. И твоя пусть будет чиста. Ты ни в чем не виновата, слышишь?
Света кивнула. Борис потрепал её по голове:
– Ну все, иди спать. Завтра на работу.
– И ты спи, дедуль.
Они разошлись по комнатам. Борис лег, укрылся одеялом, посмотрел на потолок. Желтые разводы от протечки все так же напоминали карту несуществующей страны. Но теперь эта карта не казалась ему такой мрачной. Просто карта. Просто потолок. Просто жизнь, которая продолжается.
За стеной слышалось, как Света возится, укладываясь спать. Борис закрыл глаза и подумал, что, может, впервые за долгое время ему действительно спокойно.
Прошел еще месяц. Света переехала, обустроила себе комнату. Борис привык просыпаться под звуки её утренней возни на кухне, под запах кофе и яичницы. Галина приезжала теперь реже, но звонила чаще. Лариса заходила раз в неделю, приносила продукты, иногда оставалась на чай. Разговоры были короткие, осторожные, но без злости.
Однажды вечером Борис сидел с Галиной на кухне. Света уехала к подруге на день рождения.
– Пап, а ты доволен? Как все обернулось?
Борис подумал:
– Знаешь, Галь, я понял одну вещь. Справедливость – она не бывает без боли. Кто-то всегда обижается. Но если молчать всю жизнь, то боль накапливается, как снег. А потом лавиной сходит. Лучше уж сразу правду сказать.
Галина кивнула:
– Наверное, ты прав. Я вот тоже думала… Может, мне с Ларкой надо было раньше поговорить. Честно. Без обиняков. Сказать, что я вижу, как она себя ведет, что мне это противно. Но я молчала. Думала, само рассосется.
– Вот именно. Мы все молчали. А потом оказалось, что молчать больше нельзя.
Галина налила себе чаю, посмотрела на отца:
– Пап, а ты не боишься, что Света… ну, мало ли. Выйдет замуж, съедет, а квартира пустая останется?
– Не боюсь. Если съедет, значит, у неё своя жизнь появится. Это хорошо. А квартира подождет.
– А если она её продаст?
– Её право. Это будет её квартира. Пусть делает, что хочет.
Галина усмехнулась:
– Ты изменился, пап. Раньше бы никогда так не сказал.
– Раньше я боялся жить. Теперь не боюсь.
Они допили чай, посидели еще немного молча. Потом Галина засобиралась. На пороге обернулась:
– Пап, я рада, что ты выжил. Правда.
– Я тоже, Галь. Я тоже.
***
Вечером Света вернулась, усталая, но веселая. Рассказывала про день рождения, про подруг, про торт, который сами пекли. Борис слушал, улыбался.
Потом она вдруг спросила:
– Дедуль, а ты не жалеешь, что я здесь живу? Может, тебе одному спокойнее?
Борис покачал головой:
– Нет, Светуль. Мне с тобой хорошо. Ты как Ксюша. Тихая, добрая. С тобой легко.
Света улыбнулась:
– Мама говорила, что ты самый добрый на свете.
– Мама всегда меня приукрашивала.
– Нет, не приукрашивала. Просто видела, какой ты есть.
Они посидели еще немного, потом Борис сказал:
– Светуль, а давай завтра в парк сходим. Погода обещают хорошую.
– Давай, дедушка. Обязательно.
На следующий день они гуляли в парке. Борис шел медленно, опираясь на трость. Света рядом, под руку. Солнце светило ярко, по дорожкам бегали дети, где-то вдалеке играла музыка.
Борис остановился на скамейке, сел. Света устроилась рядом.
– Хорошо как, – сказал он.
– Да, дедуль. Хорошо.
Они сидели молча, смотрели на озеро, на уток, на людей вокруг. Борис думал о том, что жизнь – она ведь не заканчивается на ошибках. Не заканчивается на обидах. Она просто идет дальше. И если есть рядом кто-то, кто любит по-настоящему, то это уже счастье.
– Света, – сказал он, – а ты не сердишься на меня? За то, что я вас всех перессорил?
Света посмотрела на него удивленно:
– Дедушка, ты никого не ссорил. Ты просто был честным. А это трудно.
– Трудно, – согласился Борис. – Но иначе нельзя.
Они еще посидели, потом пошли домой. Медленно, не спеша. Борис чувствовал, как внутри что-то теплое разливается. Не счастье в привычном понимании. Просто спокойствие. Понимание, что он сделал правильно. Что жизнь продолжается. Что все, что было нужно сделать, он сделал.
***
Вечером того же дня позвонила Лариса. Голос у неё был тихий, усталый:
– Пап, можно я завтра зайду?
– Конечно, Лар. Заходи.
– Мне поговорить надо. Серьезно.
– Приходи. Поговорим.
На следующий день Лариса пришла днем, с пакетом пирожков. Села на кухне, налила чай.
– Пап, я вот о чем. Я тут много думала. О жизни, о себе, о том, что я наделала. И поняла, что была неправа. Во всем. И в том, как к тебе относилась, и в том, как на Свету злилась, и на Галю. Я просто… я так боялась бедности, что готова была на все. Даже на то, чтобы желать тебе смерти. Это ужасно, да?
Борис молчал. Лариса продолжала:
– Я не прошу прощения. Понимаю, что не заслужила. Просто хочу, чтобы ты знал: я осознала. И больше так не буду. Я устроилась на новую работу, платят прилично. Сниму себе квартиру нормальную, может, в ипотеку возьму. Без твоей помощи. Сама.
Борис кивнул:
– Молодец, Лар. Я горжусь.
Лариса вздрогнула, посмотрела на него:
– Правда?
– Правда. Ты наконец взялась за ум. Это главное.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы текли по щекам.
– Прости меня, пап. За все.
Борис обнял её:
– Прощаю, Лар. Давно уже простил.
Они посидели еще немного. Потом Лариса вытерла слезы, улыбнулась:
– Ладно, хватит соплей. Я пошла. Работа.
– Иди, Лар. Заходи еще.
– Зайду. Обязательно.
Она ушла. Борис остался один на кухне. Смотрел в окно, где солнце медленно клонилось к закату, и думал, что вот оно, то, ради чего стоило пережить все эти месяцы боли, обид и скандалов. Примирение. Не полное, не идеальное. Но настоящее.
***
Через неделю собрались снова все вместе. Галина, Лариса, Света, Борис. Сидели за столом, ели пироги, пили чай, разговаривали. О работе, о погоде, о планах.
Лариса рассказывала про новую работу, про то, как устала, но довольна. Галина делилась новостями с работы. Света молчала больше, слушала, улыбалась.
Борис смотрел на них и думал, что это и есть семья. Не сказочная, не безоблачная. С трещинами, шрамами, недосказанностью. Но живая. Настоящая.
Когда все разошлись, Борис остался с Светой на кухне. Она мыла посуду, он сидел, смотрел на неё.
– Света, – сказал он, – а ты счастлива?
Она обернулась, удивленно:
– Счастлива? Наверное, да. А что?
– Просто хочу знать, что ты не жалеешь. Что осталась. Что помогала мне.
Света подошла, обняла его:
– Дедушка, я ни о чем не жалею. Правда. Ты для меня самый важный человек. После мамы.
Борис гладил её по голове:
– Ты хорошая девочка, Светуль. Я горжусь тобой.
Они постояли так немного. Потом Света вернулась к посуде, Борис сидел молча.
За окном стемнело. На кухне горел свет. Где-то капал кран. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Борис налил себе остывший чай, посмотрел на Свету:
– Знаешь, Света, жизнь, она такая штука. Иногда справедливость выглядит как обида. Иногда любовь – как жертва. Но если ты честен с собой, если делаешь то, что считаешь правильным, то рано или поздно все встает на свои места.
Света кивнула:
– Наверное, ты прав, дедуль.
– Я не прав. Я просто стар и много видел.
Света засмеялась:
– Ладно, старый ты. А теперь давай чай пить, а то совсем остыл.
Борис усмехнулся:
– Давай.
Они сидели на кухне, пили холодный чай и молчали. Просто были рядом. Просто жили дальше.
