Право на ревность

Телефон зазвонил в половину восьмого утра, когда Наташа как раз разливала кофе по чашкам. Она услышала знакомый звук из спальни и что-то внутри нехорошо сжалось, как бывает, когда заранее знаешь, что сейчас случится что-то неприятное.

Сергей вышел на кухню уже с телефоном у уха. Он был в футболке и домашних штанах, волосы ещё не расчёсаны, и выглядел таким домашним, таким своим, что Наташа на секунду почувствовала что-то нежное. Но только на секунду.

— Да, слушаю. Что случилось? Опять?

Он посмотрел на жену и чуть виновато отвёл взгляд. Наташа молча поставила чашку на стол и стала намазывать хлеб маслом, хотя аппетит уже пропал.

— Ну хорошо, я приеду. Часа через два, не раньше. Да, хорошо.

Он положил телефон и сел за стол. Взял чашку. Отпил кофе. Молчание между ними стало таким плотным, что Наташа слышала, как тикают часы в коридоре.

— Это Лена, — сказал он наконец. Как будто она не понимала.

— Я слышала.

— У неё труба потекла. Сантехник не может приехать раньше вечера, а она говорит, что вода заливает соседей снизу.

— Сергей, — Наташа положила нож на стол. Спокойно, без грохота, просто положила. — Сегодня суббота. Мы собирались на рынок, потом к Машеньке на день рождения.

— Я успею. Приеду, перекрою воду, это же не сложно.

— В прошлый раз ты тоже говорил, что это несложно. Ты провёл у неё четыре часа, потому что она ещё попросила полку повесить. И потом мы опоздали на поезд.

Он молчал, и это молчание говорило больше любых слов. Он уже решил. Он всегда уже решал до того, как начинал разговор.

— Наташ, она одна. Ты же понимаешь.

— Я понимаю. Я всё понимаю уже три года, Серёж.

Вот так начиналось обычное субботнее утро в семье Корниловых. Сергею было сорок восемь лет, Наташе, в девичестве Белоусовой, а теперь Корниловой, сорок шесть. Они прожили вместе семь лет, из которых первые четыре были почти безоблачными. А потом Лена, бывшая жена Сергея, переехала обратно в город после нескольких лет жизни в другом регионе, и что-то в их тихом, налаженном быту начало медленно, незаметно трескаться.

Их квартира была по-настоящему красивой. Не в смысле дорогой мебели или модного ремонта, а в том смысле, который чувствуется, когда входишь в чужой дом и сразу понимаешь: здесь живут люди, которым хорошо вместе. На подоконниках стояли горшки с геранью и толстянками. На кухне пахло кофе и корицей. На полке над диваном теснились книги, фотографии, маленькая деревянная лошадка, которую Сергей привёз из командировки в Вологду. Наташа любила этот дом всей душой. Она вложила в него что-то важное, что было трудно назвать словами, что-то вроде себя самой.

И именно поэтому каждый звонок Лены ощущался как что-то чужеродное, проникающее сквозь закрытую дверь.

Сергей уехал в начале девятого. Наташа осталась на кухне одна, смотрела в окно на серое апрельское небо и думала о том, что счастливые семейные отношения требуют не только любви, но и чего-то ещё. Чего-то, что она пока не могла сформулировать точно.

На рынок она поехала одна. Купила молодой редиски, пучок укропа, домашнего творога. Продавщица была разговорчивой, пожаловалась на погоду, на цены, на зятя. Наташа слушала, кивала и думала, что чужие семейные истории всегда кажутся такими прозрачными снаружи. Всегда видно, кто виноват, что надо делать, как всё исправить. Только со своей историей так не получается.

На день рождения к племяннице они всё-таки поехали вместе. Сергей вернулся к обеду, немного виноватый, немного суетливый, привёз торт с кремовыми розочками, который она попросила купить ещё вчера. Он старался. Наташа это видела и ценила, вот только старания и понимание, это разные вещи.

За столом у сестры было шумно и весело. Племяннице Маше исполнялось восемнадцать, пришли её подруги, молодые громкие девочки, которые смеялись над чем-то в телефонах и говорили на каком-то своём языке, наполненном словами, значения которых Наташа не всегда понимала. Сергей разговаривал с мужем сестры, Витей, они обсуждали машины и какой-то новый инструмент для гаража. Всё было как всегда.

Наташина сестра Оля подсела к ней с бокалом сока.

— Ты сегодня какая-то тихая, — сказала она.

— Устала.

— Или Лена опять звонила?

Наташа посмотрела на сестру. Оля была старше на три года, хорошо знала всю эту историю и никогда не скрывала, что считает Сергея человеком безвольным, пусть и добрым.

— Труба потекла, — сказала Наташа.

— Конечно потекла. У неё вечно что-то течёт, отваливается, перегорает. Как только он рядом есть, так сразу.

— Оль, не надо.

— Надо, Наташ. Потому что ты уже три года терпишь, объясняешь, просишь. И что? Что-то изменилось?

Наташа не ответила. Потому что ничего не изменилось, это была правда.

Ночью, когда Сергей уснул, она лежала и смотрела в потолок. В темноте было слышно его ровное дыхание. Она любила этого человека. Это не было под вопросом. Он был добрым, надёжным, заботливым, смешным иногда, с ним было хорошо. Но он не умел говорить нет. Не умел или не хотел, Наташа так и не поняла до конца, что именно.

Лена появилась в их жизни не сразу. Первые годы она жила далеко, и Сергей иногда упоминал её в разговорах, как упоминают что-то давно прошедшее, без особых эмоций. У них не было общих детей, брак распался тихо, без скандалов, как он объяснял. Просто разошлись. Наташа не ревновала к прошлому. Она вообще была не ревнивым человеком по природе. Она доверяла. Это было её силой и, как оказалось, уязвимостью одновременно.

Когда Лена переехала обратно, всё началось с мелочей. Звонок с просьбой помочь с переездом. Потом просьба разобраться с документами на квартиру. Потом, как снежный ком: то кран, то машина не заводится, то надо встретить рабочих, то просто, он же рядом, только посмотреть одним глазом. Сергей каждый раз объяснял это по-разному. Говорил, что неудобно отказывать. Что у неё нет никого. Что это не займёт много времени. Что Наташа всё неправильно понимает, никакой любви там нет и в помине, просто человеческое участие.

Наташа пробовала говорить об этом спокойно. Пробовала объяснять, что дело не в ревности, а в том, что она чувствует себя второстепенной, что их общие планы раз за разом оказываются менее важными, чем просьбы чужой женщины. Сергей слушал, кивал, соглашался. А потом телефон звонил снова.

Один раз она не выдержала и сказала прямо:

— Серёж, мне кажется, что для тебя её просьба важнее, чем мои.

Он тогда обиделся. Сказал, что она несправедлива. Что он не обязан бросать человека в беде только потому, что Наташе не нравятся его бывшие отношения. Слово «бывшие» он произнёс с нажимом, как будто это всё объясняло и всё закрывало.

И вот тогда в голове у Наташи что-то щёлкнуло.

Не от злости. Скорее от усталости и какой-то тихой решимости. Она поняла, что слова не работают. Что объяснения, разговоры и просьбы разбиваются о стену его искреннего непонимания. Он не чувствовал того, что чувствовала она, потому что никогда не оказывался на её месте. Ему нужно было оказаться на её месте. Именно там. Не в теории, а по-настоящему.

В мае в их город вернулся Павел Грачёв. Наташа знала его с детства, они выросли в одном дворе на Садовой улице, потом разошлись по разным школам, потом по разным жизням. Он жил сначала в Екатеринбурге, потом в Краснодаре, работал инженером-проектировщиком, был разведён, детей не имел. Они иногда переписывались в сетях, редко, по праздникам. А в мае он написал, что вернулся насовсем, что купил квартиру в их районе, и предложил как-нибудь встретиться, выпить кофе, вспомнить двор и старую акацию, которую срубили лет двадцать назад.

Наташа ответила: конечно, давай встретимся.

Они посидели в кафе два часа. Павел оказался приятным, спокойным, с хорошим чувством юмора. Немного располнел с молодости, стал носить очки, но глаза остались те же, светлые и немного насмешливые. Говорили про общих знакомых, про город, который изменился до неузнаваемости, про его работу и её работу. Наташа работала в библиотеке, заведовала отделом краеведения, и Павел сказал, что это очень хорошо сочетается с её характером, она всегда была человеком, который любит хранить что-то важное.

Она вернулась домой в хорошем настроении. Сергей сидел с книгой, спросил, как прошло. Она сказала: хорошо, встретилась с другом детства, давно не виделись, очень приятный человек. Сергей кивнул и вернулся к книге.

Через неделю Наташа позвонила Павлу сама.

— Паш, у меня к тебе просьба, — сказала она. — Немного необычная.

— Слушаю.

— Ты не мог бы зайти к нам в воскресенье? Мне нужна твоя помощь с одним делом. У нас на балконе перекосилась дверь, Серёжа всё собирается починить, но никак не доходят руки, а ты же инженер, разберёшься за пять минут.

Была ли это правда? Отчасти. Дверь на балконе действительно немного заедала. Но главной правдой было другое.

Павел пришёл в воскресенье около полудня. Принёс с собой небольшую коробку с инструментами и бутылку хорошего яблочного сока. Наташа познакомила их с Сергеем. Сергей пожал руку, сказал что-то вежливое. Они вместе пошли на балкон смотреть дверь, потом вернулись на кухню, Наташа сварила кофе, они сидели и разговаривали.

Ничего особенного не происходило. Павел рассказывал про свою работу, про то, как проектировал торговый центр в Краснодаре, который потом построили с отступлениями от его чертежей, и это его до сих пор немного злило. Смеялся над собой. Был совершенно обычным человеком.

Но Наташа видела, как меняется лицо Сергея. Сначала он был просто вежливым. Потом стал чуть напряжённым. Потом начал отвечать короче, чем обычно. Когда Павел ушёл, унося с собой инструменты и поблагодарив за кофе, Сергей долго молчал.

— Хороший мужик, — сказал он наконец, и в этих словах было что-то, что не совсем совпадало с тоном.

— Да, очень, — согласилась Наташа. — Мы с ним в одном дворе выросли, я же тебе говорила.

— Говорила.

Пауза.

— Ты часто с ним видишься?

— Пока нет. Но он рядом живёт теперь, так что, наверное, будем.

Сергей взял газету и сделал вид, что читает. Наташа убирала со стола и думала, что всё идёт именно так, как она и предполагала.

На следующей неделе Павел позвонил сам, спросил, не нужна ли ещё какая-нибудь помощь с балконом. Наташа сказала, что всё хорошо, дверь теперь закрывается отлично, и пригласила его как-нибудь зайти просто так, без повода. Разговор был коротким и совершенно невинным. Но телефон она держала так, чтобы Сергей мог слышать.

В тот вечер Сергей был непривычно молчаливым. Ужинали почти без слов. Потом он вдруг спросил:

— Ты давно с ним знакома?

— С Пашей? Лет с шести, наверное. Он жил в соседнем подъезде. Мы в одну школу ходили первые два года, потом его мама переехала, и он перешёл в другую.

— И вы всё эти годы общались?

— Иногда. Не часто. А что?

Сергей помолчал.

— Ничего. Просто спросил.

Но это было не просто «спросил». Наташа видела это по тому, как он потом долго не мог уснуть, ворочался, смотрел в потолок. Она лежала рядом и чувствовала что-то странное. Не злорадство, нет. Скорее горькое понимание. Вот так это ощущается. Вот такой вкус у этого чувства.

Через несколько дней она пригласила Павла на чай снова. На этот раз они сидели втроём весь вечер. Павел оказался хорошим рассказчиком, знал много смешных историй, и даже Сергей несколько раз засмеялся искренне. Но Наташа замечала, как он иногда замолкал, как смотрел на неё чуть дольше обычного, как будто пытался прочитать что-то, что не написано на поверхности.

После того как Павел ушёл, Сергей сказал:

— Знаешь, мне немного неудобно.

— Что именно? — спросила Наташа.

— Ну, он приходит достаточно часто. Вы смеётесь над какими-то историями, которые я не знаю. Мне немного не по себе от этого.

Наташа посмотрела на него долго и внимательно.

— Серёж, он мой друг детства. У него нет никого в городе. Ему одиноко. Я просто помогаю человеку, это же нормально, ты же понимаешь.

Он открыл рот. Закрыл. Что-то в его лице изменилось. Наташа видела, как до него доходит. Медленно, как свет сквозь плотную штору.

— Ты специально, — сказал он. Не спросил, сказал.

— Что специально?

— Наташ.

Они смотрели друг на друга. В кухне было тихо, только холодильник иногда гудел. На улице шёл дождь, и редкие капли постукивали по жестяному карнизу.

— Я не понимаю твоих чувств, — сказал он наконец. Тихо, без обиды. — Я честно не понимал. И вот теперь я начинаю понимать.

— Хорошо, — сказала Наташа. — Это уже что-то.

Разговора не получилось. Не в тот вечер. Они разошлись по комнатам немного напряжённые, немного виноватые, каждый по-своему. Но что-то сдвинулось. Наташа это чувствовала.

Лена позвонила в конце мая, в пятницу. Сергей как раз помогал Наташе раскладывать вещи для поездки, они собирались на выходные к её маме на дачу. У мамы Наташи был небольшой домик в Подмосковье, в Малаховке, с яблоневым садом и старой верандой, где так хорошо сидеть по вечерам. Это была их традиция, они ездили туда почти каждое лето, и Наташа очень любила эти поездки. Мама, которой исполнилось семьдесят два года, всегда ждала их с пирогами и охапкой новостей с огорода.

Телефон зазвонил, когда Сергей нёс из кладовой резиновые сапоги. Он остановился в коридоре, посмотрел на экран, и Наташа по его паузе всё поняла.

— Лена, — сказал он, уже взяв трубку. Говорил тихо, но она слышала. — Да. Что случилось? Нет, мы уезжаем. На дачу к тёще. Что? Когда? Нет, это не очень удобно.

Наташа продолжала складывать сумку. Положила кофту. Положила книгу. Положила плащ на случай дождя. Руки двигались ровно, и она почти гордилась этим.

— Подожди, — сказал Сергей в трубку, и вышел в спальню.

Она слышала его голос, но не слова. Потом стало тихо. Потом он вернулся.

Наташа не подняла голову от сумки.

— Она просит приехать завтра утром, — сказал он. — Там какая-то история с соседями, конфликт из-за парковки, ей нужно, чтобы кто-то поговорил с управляющим.

— Понятно, — сказала Наташа.

— Я подумал, что могу съездить рано утром, пока ты ещё спишь, и потом мы поедем к твоей маме…

— Серёж. — Она наконец подняла голову. — Мы едем к маме. Завтра. Вместе. С утра.

Он смотрел на неё.

— Я понимаю, что она просит, — продолжила Наташа. — Но я тоже прошу. Я прошу тебя выбрать нас. Не потому, что я ревную, не потому, что мне не жалко Лену, а потому что так не должно быть. Потому что ты мой муж, и мы едем к моей маме, и это важно.

Он молчал долго. Потом взял телефон.

— Лена, я не смогу приехать. Нет, это не временно, это вообще. Я не должен решать твои проблемы с соседями, ты взрослый человек. Обратись в управляющую компанию официально, это их работа. Я… нет, Лена. Нет. Хорошо.

Он положил телефон на комод. Постоял. Потом взял свои резиновые сапоги и понёс их к сумке.

Наташа смотрела на его спину и чувствовала что-то такое странное, составное. Облегчение. Усталость. Нежность. И ещё что-то, что было похоже на печаль, потому что для того, чтобы это произошло, понадобилось три года и маленькая жестокая игра с Павлом, и она не была уверена, что гордится способом.

На дачу они выехали рано утром. В машине сначала помолчали, потом Сергей включил радио, потом выключил. За окнами мелькали майские поля, зелёные, яркие, с белыми одуванчиками по краям дороги.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — произнёс он, не отрывая взгляда от трассы.

— Говори.

— Мне было неприятно с Павлом. Когда он приходил. Мне было нехорошо, и я не сразу понял почему, а потом понял. Я чувствовал себя лишним в собственном доме. Как будто вы с ним в каком-то своём мире, а я снаружи.

Наташа смотрела в окно.

— Вот именно так, — сказала она негромко.

— Я понимаю. Я понимаю теперь. Только мне всё равно неприятно, что ты сделала это намеренно.

— А мне неприятно, что три года слов оказалось недостаточно.

Он кивнул. Это был честный кивок.

— Ты права.

Дача встретила их запахом прогретой земли и маминым голосом из-за забора. Валентина Степановна, невысокая, быстрая, в клетчатом переднике, уже стояла у калитки с секатором в руке и смотрела на них с той особенной радостью, с которой смотрят только матери.

— Приехали, слава богу. Я пироги с утра ставила. Серёжа, ты похудел?

— Здравствуйте, Валентина Степановна, — сказал Сергей, и поцеловал её в щёку, и взял у неё из рук тяжёлую сумку с покупками, которую она зачем-то потащила к калитке навстречу им.

Наташа смотрела на них и думала, что вот оно, то самое, ради чего всё затевалось. Не победа, не правота. Просто это: мамин переднике запах пирогов, муж рядом, сад, в котором всё цветёт.

На веранде они сидели долго. Пили чай, ели пироги с яблоком и с капустой, мама рассказывала про соседского кота, который разорил её грядку с петрушкой, и про то, что в этом году черешня обещает быть богатой, и про соседку Нину Ивановну, которая вышла замуж в шестьдесят семь лет и теперь «ходит вся довольная». Сергей слушал, смеялся, помогал маме починить шаткую ножку садового стула. Было хорошо.

Вечером, когда мама уснула и в доме стало тихо, они сидели на ступеньках веранды. Небо над садом было тёмно-синим, с первыми звёздами. Пахло сиренью. Из соседнего участка доносились чьи-то негромкие голоса.

— Я хочу поговорить, — сказал Сергей.

— Давай.

— Я не буду больше ездить к ней по первому звонку. Это было неправильно. Я это понимал, наверное, и раньше, но убеждал себя, что просто помогаю человеку, что это ничего не значит. Но это значило. Для тебя значило.

Наташа не ответила сразу. Сидела, смотрела на звёзды.

— Я не прошу тебя быть жестоким к ней, — сказала она наконец. — Она человек, у неё жизнь, у неё проблемы. Я не против того, чтобы ты иногда помог ей с чем-то действительно важным. Но это должно быть наше общее решение, а не её звонок и твоё исчезновение.

— Согласен, — сказал он просто.

— И ещё. Я не хочу, чтобы ты думал, что я играла с тобой в какую-то злую игру. С Павлом. Он хороший человек, и я не собираюсь обижать его использованием. Мы поговорили с ним честно, я объяснила ситуацию. Он понял. Он, кстати, сказал, что ты нормальный мужик.

Сергей хмыкнул.

— Лестно.

— Просто мне нужно было, чтобы ты почувствовал. Слова не дошли. А это, похоже, дошло.

Он помолчал.

— Дошло, — согласился он. — Наташ, я хочу спросить. Ты… ты думала о том, чтобы уйти?

Вопрос прозвучал тихо, но в нём было что-то уязвимое, почти детское. Наташа повернулась к нему.

— Думала, — сказала она честно. — Не часто. Но думала. Потому что было очень больно и непонятно. Когда человек, которому ты веришь, снова и снова делает что-то, что тебе больно, ты начинаешь думать: может, он просто не хочет видеть.

— Я видел, — сказал Сергей. — Просто не хотел признавать. Это трусость, наверное.

— Это неумение, — поправила она. — Тебя так воспитали. Всегда помоги. Никогда не откажи. Это не плохо само по себе. Это только плохо, когда твои близкие стоят в конце очереди.

Он взял её руку. Просто так, без слов.

Они сидели ещё долго. Становилось прохладнее, и Наташа накинула на плечи шаль, которую мама оставила на перилах. Из сада пахло мокрой травой и чем-то тонким, почти неуловимым, запахом начала лета, который бывает только несколько дней в году и потом исчезает.

Наташа думала о том, что счастье в браке, о котором так много пишут и говорят, это не состояние, которое достигается однажды и остаётся навсегда. Это работа. Иногда тихая, иногда болезненная. Иногда нужно говорить неудобные слова. Иногда нужно делать неудобные вещи, чтобы достучаться. И это не делает любовь меньше. Это делает её настоящей.

Утром следующего дня мама напекла оладьи со сметаной. За столом было шумно по-хорошему: мама рассказывала про огород, Сергей обещал починить забор у дальнего угла участка, Наташа договаривалась с мамой, когда приедут на варенье. Всё было обычным, и именно в этой обычности было что-то очень дорогое.

После обеда Сергей пошёл к забору с молотком и гвоздями, а мама отдыхала в комнате. Наташа сидела в саду с книгой, но не читала. Смотрела на яблони, на которых уже завязывались маленькие зелёные плоды, на старую деревянную беседку, где они с Сергеем пили вино в прошлом году, на маму, которая вышла на крыльцо и щурилась на солнце.

Жизнь продолжалась. Это само по себе было ответом на многие вопросы.

Они вернулись домой в воскресенье вечером. В квартире было немного душно, Наташа открыла окно, Сергей разобрал сумки. Всё как всегда. Только что-то внутри стало немного другим, чуть легче и чуть яснее.

Через несколько дней Лена позвонила снова. Наташа была на кухне и слышала разговор.

— Лена, я тебя услышал, — сказал Сергей. — Если это срочное, вызови аварийную службу. Нет, я не приеду. Это не потому, что я злюсь. Просто у меня есть семья, и моё место в выходной день здесь. Я желаю тебе всего хорошего, правда.

Он вошёл на кухню, положил телефон на стол и посмотрел на Наташу.

— Кофе будешь? — спросила она.

— Буду, — сказал он.

Больше ничего не было сказано. И это молчание было совсем другим, чем то молчание в апрельское утро. Это было молчание двух людей, которым хорошо рядом.

Павел иногда заходил в гости. Сергей сам как-то позвал его на шашлыки в июне, они поговорили про мотоциклы и про какой-то старый советский фильм, который оба любили с детства. Наташа наблюдала за ними и думала, что в другой ситуации они могли бы стать приятелями.

Лето прошло тихо и хорошо. Они съездили к маме ещё дважды. Однажды, в июле, Лена написала сообщение, не позвонила, написала. Спрашивала, может ли Сергей дать совет по юридическому вопросу. Сергей ответил коротко, посоветовал обратиться к юристу и дал номер бесплатной консультации. Вот и всё.

В августе они с Наташей впервые за несколько лет съездили вдвоём на море. Три дня в небольшом пансионате на Азовском побережье. Море было тёплым и зеленоватым, пляж песчаным, кормили хорошо. По вечерам они гуляли вдоль воды и говорили обо всём и ни о чём. О книгах, о работе, о том, что хотят когда-нибудь завести собаку. О маме Наташи, которой надо помочь с зимней заготовкой. О том, что Сергей думает сменить работу. О том, что иногда, чтобы что-то сохранить, нужно быть готовым за это побороться, не с другими, а с самим собой.

Это и называется любовь и доверие, думала Наташа, идя по тёплому песку рядом с мужем. Не отсутствие проблем. Не безоблачность. А вот это: ты рядом, я рядом, мы справились, мы продолжаем.

Она не рассказывала эту историю никому, кроме сестры Оли. Оля выслушала, поджала губы немного, потом сказала:

— Ну и слава богу. Давно пора было.

— Пора, — согласилась Наташа.

— Только больше не надо игр. Поговори с ним нормально, если что.

— Теперь поговорю, — сказала Наташа. — Теперь он слышит.

Это был не конец истории. Никакие истории не заканчиваются полностью, особенно семейные. Жизнь продолжается, и в ней будут новые сложности, новые моменты, когда что-то пойдёт не так. Может быть, снова позвонит Лена. Может быть, придёт что-то другое. Всегда приходит что-то другое.

Но в сентябре, когда они сидели вечером за ужином и Сергей рассказывал что-то смешное про коллегу, а Наташа смеялась и думала, что завтра надо купить молоко и позвонить маме, ей вдруг стало так хорошо, так просто и понятно хорошо, что она остановилась на секунду и запомнила это ощущение. Жёлтый свет лампы. Запах супа. Его голос. Их дом.

Вот ради этого стоит беречь то, что есть. Вот ради этого стоит говорить, спорить, злиться, прощать и снова говорить.

Это не советы психолога и не готовые рецепты. Это просто одна история из жизни. Таких историй много, и в каждой есть своя Лена, свой Павел, свой момент, когда нужно выбрать. Хорошо, когда выбор оказывается правильным. А ещё лучше, когда его делают вдвоём.

В один из октябрьских вечеров Наташа сидела у окна с чашкой чая. Листья на деревьях за стеклом были жёлтыми и оранжевыми, и ветер иногда срывал один, и он летел куда-то, кружась. Сергей пришёл с работы позже обычного, усталый, повесил куртку, вымыл руки, пришёл на кухню.

— Как ты? — спросил он, садясь напротив.

— Хорошо, — сказала она. — Тебе налить чаю?

— Налей.

Она встала, взяла чайник. Налила ему. Поставила чашку на стол.

— Серёж, — сказала она.

— Что?

— Я рада, что мы живём вместе. Просто так, без повода. Рада.

Он посмотрел на неё. Что-то в его лице стало мягким.

— Я тоже, — сказал он. — Хотя иногда я бываю идиотом.

— Иногда, — согласилась она. — Но в целом, нет.

Источник