Поезд пришел в половину третьего, когда перрон был почти пустым. Петр вышел из вагона с небольшим чемоданом на колесиках и сразу почувствовал этот особый запах провинциального вокзала: смесь жареных пирожков, машинного масла и чего-то неопределенно старого, что бывает только в таких вот местах, где время будто чуть замедляется.
Н-ск встречал его серым ноябрьским небом и мокрым асфальтом. Петр поднял воротник пальто и двинулся к зданию вокзала. Командировка была пустяковая: два дня, переговоры с местным заводом по поводу поставок оборудования, потом обратно в Москву. Он и не думал ни о чем особенном.
Очередь в кассу была небольшая. Петр встал, достал телефон, начал просматривать почту. И вот тут краем глаза увидел женщину у соседнего окошка. Что-то в ее фигуре, в том, как она держала голову, слегка наклонив вправо, заставило его поднять взгляд.
Он смотрел секунды три, не больше. Потом у него перехватило дыхание.
Катя.
Она была совсем другой. Не та измотанная молодая женщина с темными кругами под глазами, которую он помнил. Эта стояла прямо, в аккуратном сером пальто с поясом, волосы убраны в простой, но красивый узел на затылке. Никакой суеты, никакой торопливости. Она разговаривала с кассиром спокойно и по-деловому.
Петр не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел, как она берет билет, как убирает его в небольшую кожаную сумку. Потом она повернулась, и их глаза встретились.
Секунда. Две. Три.
Катя не вздрогнула. Не побледнела. Только чуть сощурилась, как человек, который проверяет: правильно ли он видит то, что видит.
— Петр, — сказала она. Не вопрос. Просто констатация.
— Катя, — ответил он. И голос у него получился хриплым, будто он давно не разговаривал.
Она подошла ближе. Посмотрела на него внимательно, без злобы, но и без тепла. Как смотрят на что-то, что было частью твоей жизни, а теперь стало просто частью прошлого.
— Ты в командировке?
— Да. На завод. Два дня.
— Понятно, — она кивнула. Пауза. Потом добавила: — Хорошо выглядишь.
Он не знал, что ответить. Потому что она выглядела не просто хорошо. Она выглядела так, как будто прожила правильную жизнь. Именно это в ней и поражало.
— Ты тоже, — сказал он наконец. — Очень. Катя, я…
— Не надо, — сказала она спокойно. Без резкости, но твердо. — Не здесь и не так.
Он замолчал.
— Ты надолго? — спросила она.
— До послезавтра.
Она немного помолчала. Смотрела куда-то мимо него, на улицу за большими вокзальными окнами.
— Есть кафе тут недалеко. «Старая мельница», знаешь такое? Если хочешь поговорить, то завтра в два. Один час. Больше не смогу.
— Приду, — сказал он сразу. Слишком быстро.
Она снова кивнула. И пошла к выходу. Ровно, не оглядываясь.
Петр остался стоять посреди вокзала. Очередь в кассу давно рассыпалась, его место занял кто-то другой. Он этого даже не заметил.
Ту ночь в гостинице он почти не спал. Лежал на жесткой гостиничной кровати с казенным одеялом и смотрел в потолок. Вставал, пил воду из-под крана, снова ложился. В голове крутились не слова, а образы: Катя в том сером пальто, ее прямая спина, спокойный взгляд. И поверх этого, как наложение, другой образ, старый, двенадцатилетней давности: Катя у кухонного стола с детским чепчиком в руках, усталая, с красными от бессонницы глазами, и он сам, стоящий в дверях с сумкой.
Он тогда не кричал. Она тоже не кричала. Это было хуже, чем скандал. Он просто сказал, что не может так больше. Что задыхается. Что долги, что нет денег, что двое детей и он не видит выхода. Она смотрела на него и молчала. Он ушел. Дверь за собой прикрыл тихо. Вот и всё.
Миша тогда только начал ходить. Насте было четыре года. Петр об этом думал потом, конечно. Много раз. Но думал где-то на краю сознания, не давая мыслям разрастись в полную силу. Работа помогала. Потом привычка к одиночеству. Потом еще работа.
Двенадцать лет.
Он попробовал посчитать, сколько Насте сейчас. Шестнадцать? Нет. Шестнадцать, если бы четыре плюс двенадцать. Значит шестнадцать. И Мише четырнадцать. Почти взрослые дети, которых он не знает.
Под утро он всё-таки задремал. Приснилось что-то смутное и некомфортное, он не запомнил что.
Переговоры на заводе прошли быстрее, чем ожидалось. Директор оказался деловым человеком без лишних слов, и к двенадцати всё было согласовано. У Петра оставалось почти два часа до встречи.
Он пошел пешком по городу. Н-ск был таким же серым и по-провинциальному тихим, как все маленькие пригородные города, которые он видел в командировках. Двухэтажные дома вдоль главной улицы, магазинчики, пара кафе, небольшой сквер с мокрыми скамейками. Ничего особенного.
«Старую мельницу» он нашел легко. Посмотрел в окно: внутри было уютно, несколько столиков, мягкий свет. Проверил время. Без двадцати два. Зашел.
Катя пришла ровно в два. Он это отметил. Без опоздания, без демонстративной точности. Просто пришла в то время, которое сказала.
Она сняла пальто, повесила на крючок, подошла к столику, где он уже сидел. Села напротив. Взяла меню.
— Здесь хороший кофе, — сказала она. — И пирог с яблоками, если хочешь.
— Кофе возьму, — сказал Петр. — Спасибо, что пришла.
Она кивнула. Не «пожалуйста», просто кивнула.
Официантка приняла заказ и ушла. Они помолчали. Не неловко, а как-то мерно. Катя смотрела на него спокойно, и он понял: она не нервничает. Совсем.
— Как ты? — спросил он наконец.
— Хорошо, — ответила она просто. — Работаю на кафедре, веду семинары. В прошлом году защитила диссертацию.
— Диссертацию? — он не смог скрыть удивления.
— Кандидатскую. По педагогике, — она посмотрела на него с чем-то, что он бы назвал легкой иронией. — Удивлен?
— Нет. То есть да. Я просто не знал.
— Откуда тебе знать, — сказала она без обиды. Как факт.
Принесли кофе. Петр взял чашку, согрел руки. Ноябрь давал о себе знать даже в помещении, или это просто ему было зябко.
— Дети как? — спросил он тихо.
Что-то в лице Кати чуть изменилось. Не потеплело, но стало более живым.
— Настя поступила в медицинский. Хирургия. Вот уже третий год учится, отличница. Очень серьезная девочка. Целеустремленная.
— В тебя.
— Не знаю. Может быть, — она помолчала. — Миша занимается скрипкой. Серьезно занимается, с преподавателем. Недавно был конкурс, взял второе место по области.
— Скрипка, — повторил Петр. Он не знал, что сказать. Ему казалось, он должен был это знать. Должен был слышать, как Миша играет первый раз. Или видеть, как Настя поступала в медицинский. — Это хорошо. Это очень хорошо.
— Да, хорошо.
— Катя, — начал он осторожно. — Я понимаю, что у меня нет права… Я не собираюсь делать вид, что ничего не было. Я ушел. Это было трусостью, и я это знаю.
Она слушала, глядя на свою чашку.
— Я думал о том, чтобы написать, позвонить. Много раз думал. Но каждый раз казалось, что лучше не тревожить. Что вы уже живете без меня, и я только разворошу.
— Петр, — сказала она ровно. — Ты не тревожил нас. Ты просто отсутствовал. Это разные вещи.
Он помолчал.
— Как вы выжили? В первое время?
Катя подняла взгляд. Посмотрела на него прямо.
— Как выживают. Я устроилась на работу. Потом на вторую работу. Мыла полы в офисном центре по вечерам, пока дети спали у соседки. Потом, когда Настя пошла в школу, стало чуть легче. Родители помогали иногда, мама особенно. Жили скромно, но ничего критического не было.
Он слушал и не мог смотреть ей в глаза. Смотрел на скатерть.
— Я понимаю, что это не снимает…
— Ничего это не снимает, — согласилась она спокойно. — Но я тебе не об этом говорю. Я говорю, что мы справились. Я справилась. Дети выросли нормальными людьми, даже хорошими людьми. Я горжусь ими.
— Ты имеешь право гордиться.
— Имею, — согласилась она и впервые за весь разговор чуть улыбнулась. Не ему, скорее своей мысли.
Он решился на главное.
— Катя. Ты… ты меня простила?
Она не ответила сразу. Взяла чашку, сделала глоток.
— Знаешь, я об этом много думала в свое время. Лет пять, наверное, носила это в себе. И злость, и обиду. Это тяжело, когда носишь. Как камень в рюкзаке идешь, и с каждым годом он не легче, а тяжелее.
— Да.
— Потом поняла: это не для тебя нужно, прощение-то. Это для себя. Чтобы рюкзак бросить и идти нормально. Я его и бросила. Давно уже.
Петр почувствовал что-то странное. Облегчение и одновременно что-то похожее на разочарование. Как будто он ждал, что она скажет: «Да, простила, и теперь всё можно начать сначала». А она сказала что-то другое. Правдивое, но другое.
— Ты сейчас одна? — спросил он. И сам не знал, зачем спрашивает.
Катя посмотрела на него ровно.
— Нет. Есть человек рядом. Коллега, Павел. Хороший человек. Надежный.
— Я рад, — сказал Петр. И это была правда, хотя было в этом что-то колючее. — Правда рад.
— Ну вот, — сказала она просто.
Они помолчали. За окном по улице шли люди с зонтами. Начинался мелкий дождь.
— Петр, — сказала Катя, — зачем ты хотел встретиться? Что ты хотел сказать?
Прямой вопрос. Он мог бы сказать: хотел попросить прощения. Мог бы сказать: хотел объяснить. Но эти слова вдруг показались ему пустыми. Слишком удобными.
— Я не знаю, — ответил он честно. — Мне кажется, я думал, что приеду и как-то… помогу. Или объясню. Или что-то изменю.
— Помогу, — повторила она задумчиво. — Спаситель.
Это не было насмешкой. Скорее просто точное слово.
— Да. Наверное.
— Нам не нужен спаситель, — сказала она без жесткости, просто объясняя. — Мы давно сами по себе. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — сказал он. — Сейчас понимаю.
Кофе давно кончился. Прошло, наверное, уже сорок минут из обещанного часа. Петр знал, что надо говорить важное, пока есть время.
— Катя. Можно мне увидеть детей? Просто один раз. Не чтобы что-то требовать. Просто увидеть, как они.
Катя некоторое время молчала. Смотрела в окно. Он не торопил.
— Завтра вечером, — сказала она наконец. — Приходи к семи. Адрес дам. Но я тебя предупреждаю: не жди, что они бросятся тебе навстречу. Настя… она человек непростой. Она всё помнит и всё понимает.
— А Миша?
— Миша добрее. Но они оба выросли без тебя. Это факт, Петр. Ты для них чужой человек.
Это слово, «чужой», ударило. Он кивнул.
— Я понимаю.
— Хорошо. Тогда до завтра.
Она встала, достала кошелек.
— Я заплачу, — сказал он быстро.
— Не надо, — ответила она спокойно. — Я заплачу за себя сама. Я всегда теперь за себя сама.
Это тоже было не упреком. Это был просто способ, которым она жила.
Оставшийся вечер Петр бродил по городу под мелким дождем. Зашел в какой-то магазин, согрелся. Потом долго сидел в маленькой забегаловке с чаем и думал.
Он хотел принести детям подарки. Это казалось само собой разумеющимся: придешь с подарками, и это как-то смягчит. Он вошел в магазин сувениров на главной улице и сразу понял, что всё не то. Дорогие безделушки, безвкусные сувениры, шоколадные наборы в нарядных коробках. Для незнакомых людей. А дети-то не незнакомые. Они его дети, просто он их не знает.
Настя. Медицинский, хирургия. Серьезная, целеустремленная.
Миша. Скрипка. Конкурс, второе место.
Он вышел из сувенирного и пошел дальше по улице. Перед ним оказался небольшой книжный. Таких сейчас мало осталось, настоящих книжных, не сетевых. Этот был с немного запотевшими окнами и уютным светом внутри. Петр зашел.
Пожилой продавец в очках поднял голову от книги.
— Добрый вечер. Ищете что-то конкретное?
— Хирургия, — сказал Петр. — Что-нибудь серьезное, для студента-медика. Третий курс.
— О, — продавец оживился. — Есть кое-что интересное. Недавно пришла антология по полостной хирургии, редкое издание, переводное. Не учебник, а скорее практические случаи, с комментариями хирургов. Студенты такое любят, потому что живое.
— Покажите.
Книга была тяжелой и серьезной. Петр полистал. Подумал: Настя такое возьмет? Катя сказала, что отличница, что целеустремленная. Такая возьмет.
— Беру, — сказал он.
— А еще что-нибудь?
— У вас есть ноты? Партитуры?
Продавец на секунду задумался.
— Есть кое-что. Я сейчас.
Он ушел куда-то за стеллаж и вернулся с тонкой папкой.
— Вот. Это старая партитура, сонаты для скрипки и фортепиано. Довоенное издание. У нас давно лежит, редко кто берет. Но если человек серьезно занимается скрипкой, то это ценная вещь. Там есть пометки от руки, видно, что это было чье-то рабочее издание.
Петр взял папку в руки. Пожелтевшие листы с нотными линейками, карандашные пометки на полях, чья-то давняя рука. Он ничего не понимал в нотах, но что-то в этой вещи было настоящим. Не магазинным.
— Беру и это.
Он вышел из книжного с двумя пакетами и почувствовал что-то, что назвать было трудно. Не радость, но что-то похожее на правильность. Как будто впервые за два дня он сделал что-то не ради себя, а думая о них. О Насте и Мише. Не о том, какое впечатление он произведет, а о том, что им действительно может быть интересно.
На следующий день, ближе к вечеру, он долго стоял перед подъездом обычной пятиэтажки на тихой улице в трёх кварталах от центра. Обычный дом, обычный подъезд. Домофон с чуть облупившейся краской. Третий этаж, двенадцатая квартира.
Он позвонил в домофон в семь ровно.
— Да, — голос Кати.
— Это Петр.
Тишина секунду. Потом щелчок замка.
Он поднялся на третий этаж. Дверь была уже приоткрыта. Катя стояла в прихожей в домашнем, без пальто и делового вида, просто обычная женщина дома. Но то спокойствие в ней никуда не делось.
— Проходи.
Он вошел. Небольшая прихожая, вешалка с куртками, ботинки у стены. Запах квартиры, в которой живут люди. Что-то готовилось на кухне, пахло едой.
— Разувайся, вот тапочки.
Из комнаты вышла девушка. Высокая, темноволосая, с прямой спиной. Настя. Он бы узнал её, даже не зная. Что-то в ней было от Кати, такое же внутреннее сдержанное достоинство. Она остановилась в дверях комнаты и смотрела на него.
Не враждебно. Но и не тепло. Как смотрят на незнакомого человека, которого пустили в дом и которому вежливость не разрешает сказать то, что думаешь.
— Добрый вечер, — сказала она ровно.
— Добрый вечер, Настя, — сказал он.
Маленькая пауза.
— Проходите в комнату. Миша сейчас придет.
Он прошел. Обычная гостиная, диван, стол, книжный шкаф. На полке скрипка в чехле. Пианино у стены. Много книг.
Катя появилась из кухни.
— Садитесь, Петр. Я сейчас принесу чай.
Он сел на диван. Настя устроилась в кресле напротив, взяла какую-то книгу. Читала или делала вид, что читает.
Через несколько минут хлопнула входная дверь, и в комнату вошел подросток. Рослый, светловолосый, с рюкзаком на одном плече. Лицо открытое и немного любопытное.
— Привет, — сказал он Петру.
— Привет, — ответил Петр.
Катя вошла с подносом. Поставила чашки.
— Миша, это Петр Сергеевич. Знакомьтесь.
Петр Сергеевич. Не папа. Не отец. Просто Петр Сергеевич.
Миша поставил рюкзак, сел на стул, посмотрел на гостя с нескрываемым, но вежливым интересом.
— Вы из Москвы?
— Да.
— По работе?
— По работе.
— Понятно, — Миша кивнул. Взял чашку. — А вы давно знаете маму?
Это был простой вопрос. Подростковый, без задней мысли. Но ответ на него был непростым.
— Давно, — сказал Петр.
Настя подняла глаза от книги и посмотрела на него с тем же ровным, непрозрачным взглядом. Она знала. Конечно, знала. Катя наверняка говорила с ней.
Петр достал пакеты.
— Я принес кое-что. Вот, Настя, это тебе.
Он передал книгу. Настя взяла. Посмотрела на обложку. Открыла несколько страниц.
Долгая пауза.
— Это редкость, — сказала она наконец. — У нас на кафедре такого нет.
— Мне так и сказали в книжном.
— Спасибо, — произнесла она. Коротко. Но это было настоящее «спасибо», не формальное.
— А это тебе, Миша.
Он протянул папку с партитурой. Миша взял, раскрыл, и его лицо сразу изменилось.
— Ого, — сказал он. — Это старое издание. Смотри, мам, тут карандашные пометки чьи-то. Это же… это сонаты Брамса.
Катя подошла, посмотрела.
— Действительно, — сказала она тихо. Посмотрела на Петра.
— Продавец в книжном показал. Сказал, серьезный музыкант оценит.
Миша уже листал страницы осторожно, как листают что-то, что понимают.
— Это ценная вещь, — сказал он. Без пафоса, просто как факт. — Спасибо большое, Петр Сергеевич.
— На здоровье.
Некоторое время они пили чай. Разговор шел неловко, с паузами. Миша несколько раз сам возвращался к партитуре и что-то разглядывал. Настя молчала, изредка отвечала на вопросы односложно. Катя сидела немного в стороне и наблюдала. Не вмешивалась.
Петр спросил Мишу про конкурс.
— Второе место, — сказал Миша. — Первое взял парень из областного центра, он занимается с более опытным педагогом. Но я не расстроился особо. Второе тоже хорошо.
— Хорошо. Значит, будет стимул.
— Ну да, — Миша пожал плечами. — Я думаю, что если каждый раз ставить себе цель стать чуть лучше, чем вчера, то результат придет.
Петр посмотрел на него. Четырнадцатилетний мальчик говорил это просто, без рисовки.
— Мудро.
— Не я придумал, — Миша усмехнулся. — Мой педагог так говорит. Илья Романович. Хороший человек.
Разговор зашел о скрипке. Миша начал рассказывать про инструмент, и тут стало видно: это его мир. Он говорил живо, с удовольствием, совсем иначе, чем отвечал на светские вопросы.
— А вы разбираетесь в музыке? — спросил он вдруг.
— Нет. Совсем. Я, честно говоря, ни на чем не играю. В детстве записывали на аккордеон, но я быстро бросил.
— Понятно, — Миша кивнул задумчиво. Помолчал. — А вы знаете, бывает: струна порвется. И ее можно связать. Узелком. Но это уже другая струна. Звук другой, чище не будет. Зато узел часто оказывается крепче самой струны.
Все в комнате замолчали. Катя опустила взгляд. Настя перестала делать вид, что читает.
Петр смотрел на сына. Не было уверенности: сказал ли Миша это специально, понимая всё, или это просто его рассуждение о музыке. Но то, что это прозвучало именно сейчас, именно так, было невозможно не заметить.
— Это правда, — сказал Петр медленно.
Миша кивнул и снова посмотрел в партитуру.
Петр глянул на часы. Почти восемь. Пора было прощаться, он это чувствовал. Лишнего времени здесь не было. Он и так, может быть, задержался дольше, чем следовало.
— Мне нужно идти, — сказал он. — Завтра ранний поезд.
Встал. Взял пальто.
В прихожей Катя помогла ему с пальто. Не из вежливости, скорее автоматически, как делают с гостем.
Настя стояла в дверях комнаты. Миша вышел в прихожую.
— До свидания, Петр Сергеевич, — сказал он.
— До свидания, Миша. Удачи на следующем конкурсе.
— Спасибо.
Петр повернулся к Насте.
— До свидания, Настя.
Она смотрела на него. Секунду, две. Потом сказала:
— До свидания.
Это было всё. Никакого объятия, никакого тепла. Но она не отвернулась, и это было уже что-то.
У дверей Петр обернулся к Кате.
— Катя, — сказал он тихо, чтобы дети не услышали, хотя они наверняка слышали. — Можно мне иногда писать? Звонить? Просто чтобы знать, как они.
Катя стояла у стены прихожей и смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Можно. Но это нужно заслужить, Петр. Не деньгами и не подарками. Терпением. Пусть они сами решат, хотят они этого или нет. Насте напиши, если хочешь. Вот её номер.
Она написала цифры на клочке бумаги и протянула ему. Он взял.
— Спасибо, Катя.
— Иди, — сказала она. Не грубо. Просто пора.
Он вышел. Дверь закрылась. В подъезде было тихо и пахло сыростью. Он постоял секунду, потом начал спускаться.
На улице был уже ноябрьский вечер, темный и влажный. Фонари горели, отражаясь в мокром асфальте. Петр шел по тихой улице и думал о том, что ждал чего-то другого. Каялся бы, объяснял, и ему бы сказали: «Мы тебя простили, возвращайся». Или наоборот: «Уходи и не возвращайся». Что-то определенное.
А вышло вот что: узел. Тонкий, неловкий, возможно кривой. Но узел.
Поезд уходил в шесть утра. Петр вернулся в гостиницу, разложил вещи, лег, но не спал. Лежал и смотрел в потолок. Думал о Мише, который держал старую партитуру так, как держат что-то ценное. Думал о Насте с её ледяным взглядом, за которым было что-то живое: она не ушла, она стояла и слушала.
Думал о Кате в сером пальто. О том, что она прошла через всё одна: две работы, ночные смены, уставшая, с детьми, с долгами, с обидой в рюкзаке, который она в конце концов бросила. Защитила диссертацию. Вырастила детей. Нашла рядом надежного человека. Не ждала его, не злилась, просто жила.
А он эти двенадцать лет прожил в тишине. Работал, зарабатывал, жил удобно. Один. И называл это привычкой к одиночеству, хотя на самом деле это был просто страх. Страх смотреть на то, что он сделал.
Сейчас он посмотрел. И оказалось, что смотреть больно, но можно. И что разрушения меньше, чем он боялся. Потому что Катя не разрушилась. Дети не разрушились. Они всё сделали сами.
В четыре утра он встал, умылся, собрал чемодан. На вокзале взял стакан горячего чая из автомата. Сел на деревянную лавку в зале ожидания. Вокруг было несколько сонных людей с сумками, ранние пассажиры.
Он достал телефон. Постоял с ним в руках. Потом написал Насте: имя её было написано на клочке бумаги, он набрал номер и сохранил ещё вечером.
Написал просто, без лишних слов: «Настя, добрый день. Это Петр Сергеевич. Я уже на вокзале, уезжаю. В той книге, которую я принес, есть третья глава о технике малых разрезов. Там редкое описание, которого нет в стандартных учебниках. Рекомендую обратить внимание. Удачи тебе в учебе».
Он отправил и положил телефон в карман.
Поезд подали в пять сорок. Петр сел в вагон, нашел свое место у окна. За окном было темно, только фонари на платформе. Поезд тронулся.
Через двадцать минут он взял телефон и посмотрел: ответа не было. Он убрал телефон.
Смотрел в темноту за окном. Поезд набирал ход.
Потом телефон в кармане завибрировал.
Он достал. На экране было сообщение.
«Спасибо. Я посмотрю. Доброй дороги, папа».
Он смотрел на это слово. Три буквы. Четыре символа вместе с запятой перед ним. Такое маленькое слово. Такое огромное.
Папа.
Он не знал, что она имела этим в виду. Может быть, ничего особенного, может быть, написала автоматически, как пишут в конце сообщения незнакомому взрослому, если тот оказывается отцом. А может, нет. Может, она думала, когда писала. Может, это был выбор.
Он не знал. И не нужно было знать прямо сейчас.
Поезд шел сквозь темноту ноябрьского утра. Мелькали огни маленьких станций, лесные полосы, мокрые поля. Н-ск оставался позади.
Петр смотрел в окно и думал о том, что Миша был прав. Порванную струну нельзя сделать как новой. Звук не будет прежним. Но узел, если его завязать правильно, держит крепче, чем держала целая струна. Потому что в нем есть усилие. Есть осознанное решение не дать нити окончательно распасться.
Он не знал, позволят ли ему позвонить через месяц. Он не знал, ответит ли Настя снова или это было единственный раз. Он не знал, захочет ли когда-нибудь Миша поговорить с ним не как с незнакомым Петром Сергеевичем, а как с кем-то, кто имеет значение.
Всё это было неизвестно.
Зато он знал одно: нить не оборвана. Она тонкая, она натянута неловко, она завязана в узел, который пока что держится на одном слове. На трёх буквах. Папа.
И, может быть, этого достаточно, чтобы начать.
Поезд шел дальше. За окном рассветало, медленно и неохотно, как бывает в ноябре, когда свет приходит серым и негромким. Но всё-таки приходит.
Петр убрал телефон, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Он не спал. Просто слушал, как стучат колёса, и думал, что впереди у него долгая работа. Не та, с которой он приехал в Н-ск. Другая. Гораздо труднее. Без гарантий и без сроков.
Но, может быть, впервые за двенадцать лет, это была работа, которая имела смысл.
