— Здравствуй, Зин… Ну и что ты теперь делать-то будешь? Сосед у тебя — видала, какой? Раньше хоть мужик в доме был, а теперь…
Зинаида молча перекладывала покупки в сумку и делала вид, будто не слышит. У деревенских баб язык без костей — это в селе знают так же точно, как то, где чья корова пасётся. Ответь им хоть словечком — и разговор тут же свернёт с соседа на неё саму. А там обсуждать было что.
Буквально месяц назад её молодой муженёк, не моргнув, прихватил с собой новую кралю — танцовщицу из клуба — и сделал ноги. Зина осталась одна: беременная, без денег и без опоры. И хуже всего — без копейки за душой.
Потому что всего за месяц до этого они с Петром сделали, как ей тогда казалось, серьёзный шаг: собрали все её сбережения, да ещё и заняли у соседей приличную сумму — и купили Пете новенький Жигуль. В деревне это была всего пятая машина, хоть село у них и большое. Тогда-то бабы ей кости и промыли: мол, куда рвёшься, куда деньги несёшь, мужик молодой, неизвестно что у него на уме.
А Зина… Зина ведь только недавно замуж вышла. Да и вышло всё у неё как-то быстро, с наскока — сама не поняла, как так. Вроде бы и не страшная она, и хозяйка толковая: и скотина сыта, и огород спорится, и дом не запущен. Но с мужиками у неё будто пустота какая-то стояла — как дырка в месте, где должно быть тепло.
Словно Господь, когда мужиков по долям раздавал, её долю просто пропустил.
До тридцати лет Зина ждала: терпеливо, почти по-детски надеясь, что вот-вот случится, что придёт нормальный человек, присмотрится, полюбит. До тридцати пяти — уже сама пыталась. И в город ездила часто, потому что ей говорили:
— В городе мужиков больше. Там знакомиться подходят прямо на улице. Ты только ходи.
Зина ходила. Топтала ноги в неудобных туфлях, скользила по тротуарам, стояла на остановках, заходила в магазины, заглядывала в окна кафе — и всё никак. Никто к ней не подошёл. Ни разу. Ни один.
Когда исполнилось тридцать пять, она выдохнула, махнула рукой — и купила ещё одну корову. Так-то у неё уже две было.
— Ну а что, — сказала она тогда самой себе. — Раз за детьми и мужем смотреть не нужно, так хоть хозяйство будет отвлекать.
И отвлекало. Пока в их совхоз не приехал Петя.
Ему тогда было двадцать восемь. Прислали его агрономом. Сначала Зина и внимания на него не обратила: парень как парень, городской, чистенький, разговорчивый. А потом он сам к ней начал липнуть — то слово скажет, то улыбнётся, то поможет что-нибудь поднести.
И вот тут она почувствовала: зацепило. Волнует. Сердце как будто вспомнило, что оно вообще умеет стучать не только от усталости.
Бабы предупреждали:
— Не надо тебе, Зина. Ему не любовь нужна. Ему надо, чтобы жить было где и чтобы кормили. А про чувства тут и речи быть не может.
Зина не поверила. Не послушала. Она слишком долго ждала, чтобы теперь отступать из-за чужих языков.
Распись у них вышла быстрой. Без пышностей. Зина на крыльях летала, всё делала для любимого: рубашки стирала, еду ставила, в доме уют наводила. Полгода так и пролетело — как один день.
А потом она стала замечать: любимый по дому палец о палец не ударит. Она — и к коровам, и к поросятам, и к огороду, и к печке. Она — везде. А он — будто гость, которому всё должны.
Поначалу она осторожно начинала разговор:
— Петя… ну помог бы хоть немного. Мне тяжело.
А Пётр огрызался:
— Да что ты начинаешь? Ты же всегда справлялась.
И потом приехала та самая пигалица разукрашенная — яркая, звонкая, с глазами наглыми. Даже месяца не прошло — и Пётр с ней свинтил.
А через неделю Зина поняла, что беременна.
Она вытерла слёзы, умылась холодной водой, села на лавку и решила:
— Раз у меня будет ребёнок, значит, справлюсь. Никто мне больше не нужен.
Только вот бабам это не объяснишь. Им не надо понимать — им надо говорить. Говорить и пересказывать, добавляя туда то, чего не было, и убирая то, что было слишком человеческим.
И ещё этот новый сосед.
Зина наконец собрала продукты, затянула сумку и повернулась к односельчанкам.
— Вот что вы раскудахтались? — сказала она устало. — Страшно вам — так не ходите мимо. А мне что прикажете? Дом продать и уехать? Да и не видно его почти. Он, по-моему, вообще со двора не выходит.
— Зин, а ты его видела? — тут же подхватила одна.
— Говорят, страшный! — вставила другая. — Точно душегуб какой.
— Интересно, за что он в тюрьме сидел…
— За что бы ни сидел, давно уже своё отсидел, — отрезала Зина, хотя сама внутри неприятно сжалась.
— Нет, тут ты не права, Зин. Из тюрьмы люди калечной душой выходят. Что у него там в голове? Явно убийца какой-то.
— Это ж что нужно натворить, — подхватила третья, — чтобы даже уехать оттуда, где жил… Наверное, люди его выжили, чтобы не было такого рядом.
Зина махнула рукой. Спорить с ними — всё равно что воду решетом носить: вроде и стараешься, а толку ноль.
— Бабы, угомонитесь уже. Если так интересно — сходите к нему и расспросите.
— Да тебе-то сподручнее, — прыснула Клавдия. — Вы же соседи. Глядишь, и срастётся.
В магазине разом хохотнули, как куры на зерно. А Зина укоризненно посмотрела:
— И не стыдно вам? Лишь бы зубоскалить.
Тут вмешалась продавщица, которая всё это время молча слушала, не поднимая глаз от прилавка.
— Нечему там срастаться. Ему лет сто, не меньше. Ноги еле волочит. Голова вся белая, и борода — чуть ли не до пояса.
Бабы разочарованно выдохнули одновременно, будто им игрушку отняли.
Но Клавдия не угомонилась:
— Ну и что? Зинке-то не до выбора. За всю жизнь один мужичонка был — и тот сбежал.
Зина плюнула прямо под ноги говорившей, не думая, и вышла из магазина.
Бабы тут же накинулись на Клавдию:
— Что за язык у тебя!
— Зинка и так переживает, а ты ещё масла в огонь.
— А чего я-то сразу? — огрызнулась Клавдия. — Сами только что её пинали, как хотели.
— Не так же зло…
Зина шла домой быстрым шагом, не оглядываясь. В голове стучало одно:
— Сколько ещё надо мной смеяться будут… Вот удружил Петька. Поймать бы — да ноги гаду выдернуть.
Её мысли перебил оклик:
— Зинаида! Постой-ка!
Она обернулась. К ней торопился участковый. Валерьяныча в деревне уважали: правильный мужик, и главное — не пил. Мужики его даже побаивались: ростом он был за два метра, а веса — как в хорошем быке.
Раньше в совхозе как получка — так вечером пьяные мужики гоняли баб вдоль деревни, припоминали им все грешки, и те, что были, и те, которых никогда не было. Громко, зло, с размахом.
А года два как Семён Валерьянович стал участковым — осторожничали. Вели себя приличнее. Он несколько месяцев подряд таких ревнивцев отлавливал, да в свой сарай запирал, пока полностью не протрезвеют. Ни света белого не видели, ни геройства.
Бабы быстро поняли: защитник нашёлся. И теперь, как зарплата у мужиков, сами им напоминали:
— Ты давай, Семён Валерьянович рядом живёт, не забудь…
Участковый подошёл, вытер пот со лба.
— Припекает сегодня.
Зина усмехнулась криво:
— Ты за мной через полдеревни бежал, чтобы про погоду сказать?
— Ох, Зин, язычок у тебя… — хмыкнул он. — Поговорить хотел. По поводу соседа твоего нового.
— Ну говори, — вздохнула она. — Сегодня прям много внимания к его персоне. В магазине все косточки перетерли.
— Бабам только дай поговорить, — кивнул участковый. — Ты, Зин, особо не переживай. Статья у него, конечно, тяжёленькая. И сидел он больше, чем надо. Но там не всё так однозначно. Человек он неплохой. Даже, можно сказать, хороший… Просто жизнь к нему вот так повернулась. Он из города уехал, потому что тяжело там. Воспоминания.
Зина почувствовала, как холод поднимается от пяток.
— Да что он натворил-то?
Семён Валерьянович помолчал секунду, словно выбирая слова.
— Если простым языком… убил свою дочь.
Зина ахнула, будто воздух выбили.
— Как… так…
— Ну… не было, видать, у него другого выхода, — тяжело сказал участковый. — Муж у дочки — какая-то шишка наверху. В общем, посадили его со всеми отягчающими.
В голове у Зины закрутилось:
— Лучше бы ты мне, Валерьяныч, ничего не говорил… Это ж надо — жить рядом с убийцей. Да ещё с тем, кто своими руками свою кровинку…
Но участковый хотел было объяснить дальше, да заметил: Вася-затехник на дорогу выкатился на мотоцикле. А это значило одно — Вася пьян. Потому что трезвый он ездить не умел: даже мотоцикла боялся.
— Василий! Василий! А ну стой!
Мотоциклист увидел участкового, дёрнул руль — и вместе с мотоциклом загремел в маленький пруд в центре деревни.
— Ну я тебе сейчас устрою! — рявкнул Семён Валерьянович и сорвался почти бегом.
А Зина, как ни странно, даже улыбнулась — и пошла домой. Потому что жизнь, какая бы тяжёлая ни была, всё равно умела иногда подкинуть что-то живое, настоящее, чтобы не сойти с ума окончательно.
Время полетело незаметно. Живот у Зины уже не спрячешь — да и куда такое спрячешь, когда скоро рожать. Ходить стало тяжело, спина ломила, ноги наливались, а помогать некому. И она всё таскала одна — тихонько, понемногу, но без остановки.
Недели за две до родов решила баню истопить. Надо было перестирать всё, приготовить пелёнки, да и самой вымыться по-человечески. Пока огород убирала, пока закрутки делала — не до бани было. Ополоснётся в тазике — и ладно. А теперь всё прибрано, почти всё переработано, можно и чистоту навести.
— Хорошо, что рожать осенью, — думала она. — Основная работа уже закончилась. Буду малышом заниматься.
Она сделала очередной рейс от колодца к бане и присела отдохнуть. Спина ныла так, будто в неё гвозди вбили. В голове прикинула: ещё раз десять за водой сходить надо, как минимум.
— Господи, — тихо сказала она. — Я и не думала, что это так тяжко.
Она не успела даже собраться с силами, как калитка скрипнула — и во двор вошёл сосед.
Зина вцепилась пальцами в край лавки. Сердце ухнуло. Седой. Хромает. Борода большая, белая. Лицо усталое.
Он молча подошёл, аккуратно забрал у неё ведра и так же молча пошёл носить воду в баню.
Рейс. Второй. Третий.
Зина сидела, будто прикованная: не знала, что сказать, как смотреть, как дышать. Он работал спокойно, без суеты, будто делал это всю жизнь.
Наконец поставил ведра рядом, посмотрел на неё и произнёс тихо, но строго:
— О себе не думаешь — о ребёнке подумай. Ты же напрягаешься, сжимаешь его там всего.
Развернулся и вышел за калитку.
Зина через забор увидела, как он вошёл в свой двор и исчез в доме.
Она сидела ещё минуту, не веря. И в голове крутилось одно:
— Ничего себе…
Никак этот пожилой мужчина не был похож на душегуба. Глаза у него были голубые, ясные. Внимательные. И, как ни крути, добрые.
— Разве бывают убийцы с добрыми глазами? — шепнула она сама себе.
Вечером после бани Зина пила чай на кухне и смотрела в окно. Небо висело тяжёлое, серое, будто грязная простыня. Вот-вот должен был начаться дождь. И по этому небу чувствовалось — одним днём не обойдётся.
Она вздохнула.
— Очень это не вовремя… А если рожать, и дождь надолго — к нам ни одна машина не пробьётся.
Можно было бы уехать заранее в город, лечь там, ждать родов. Но хозяйство оставить не на кого. Особой дружбы она ни с кем не водила. Да, работала давно на ферме, со всей деревней здоровалась, разговаривала — но чтоб близко, по-настоящему, — нет.
Потом сама себя одёрнула:
— Глупости. Ещё две недели. Всё рассосётся. Дороги подсохнут.
Мария, бабка из деревни, обещала присмотреть за животными, пока Зина будет в роддоме. Взамен — яйца и молоко себе.
Зине даже легче: на рынок ей всё равно сейчас не доехать, а тут хоть не пропадёт.
Но вышло иначе.
Зина снова стояла у окна. Уже шестой день как на улице вода пузырилась, в колеях стояли целые озёра. Теперь неделю никакая машина не проедет, даже если солнце по-летнему жарить будет.
С утра тянуло спину — как-то по-новому, странно. И будто назло: их фельдшерница уже вторую неделю лежала в больнице. То есть начни Зинка рожать — помочь некому.
К обеду стало совсем плохо. Зина легла на бок, гладила живот и шептала:
— Ну что ты… потерпи хоть несколько дней. Может, докторица наша вернётся…
Она уже несколько раз звонила в скорую. А ей отвечали одно и то же:
— Машина выехала, но вернулась. К вам только на корабле, получается.
— И что же мне делать? — голос у Зины дрожал.
— Ищите того, кто сможет помочь, пока мы подберём другую технику.
Когда стемнело, Зина поняла: терпеть больше не может. Нужен кто-то рядом. Просто чтобы был человек.
Она вышла за калитку — и тут же осела внутри себя: ноги не слушались, боль прошила так, что глаза потемнели. До ближайшего дома — метров сто. Для неё сейчас это было как до другого конца света.
Она огляделась. А чего смотреть?
Оставался только сосед.
— Нет… — прошептала она, и в тот же миг новая боль скрутила так, что выбора не осталось.
Держась за забор, она пошла к соседу. Постучала в дверь — и сползла на землю, потому что ноги совсем перестали держать.
Дверь открылась сразу.
Сосед посмотрел на неё — и будто всё понял без слов. Подхватил, помог подняться, повёл в дом.
— Что ж вы, молодые, такие… — проворчал он, не зло, а с какой-то горечью. — Разве можно так? Думать надо.
Зина захлебнулась слезами:
— Скорой не проехать… Мне не дойти… Вы бы… вы бы подсказали, кого позвать… Я не знаю… Фельдшера нет… К кому ещё…
— Ложись. Посмотрю, — сказал он коротко.
Она испуганно вжалась в диван.
Сосед усмехнулся краем губ:
— Да не бойся ты. Я двадцать лет доктором в больнице отработал. Ложись.
Зина легла. Видела, как он тщательно моет руки, как вытирает, как чем-то протирает пальцы — всё спокойно, уверенно, как делают люди, которые знают, что делать, когда другим страшно.
Он только подошёл — её снова скрутило. Она почти закричала.
Дальше помнила обрывками: боль, ещё боль, голос рядом:
— Дыши… Тужься… Дыши…
Она делала всё, что он говорил. Вернее, делало кто-то внутри неё, потому что у неё самой сил уже не было — ни на мысли, ни на страх, ни на сопротивление.
Сколько прошло времени — она не знала.
Очнулась легко. Будто кто-то отпустил тугой узел. Лежит ровно — и живота нет.
Зина повернула голову: рядом, чуть поодаль, стояла ванночка. А сосед что-то аккуратно скручивал в пелёнку.
Это был её ребёнок.
Мужчина умело, уверенно спеленал малыша, поднял и поднёс ближе.
— Ну, мам, принимай. Богатырь.
Зина заплакала, глядя на крошечное лицо.
— Я так долго ждала тебя…
Потом подняла глаза на соседа:
— Меня Зина зовут.
— Я знаю, — спокойно ответил он. — А я Сергей Сергеевич. Будем знакомы.
Она сглотнула, вытерла слёзы ладонью:
— Простите… Простите меня. Я так плохо о вас думала… Спасибо вам большое.
— Плохо… — он вздохнул. — Я привык.
Зина помолчала и всё же выдавила:
— Скажите… Это правда? Я просто не знаю, что думать… Не мог такой человек, как вы…
Сергей Сергеевич встал, подошёл к окну. За стеклом всё так же шуршала дождливая темнота.
— Правда, Зина. Дочь у меня была. Умница. Красавица. Замуж вышла за начальника.
Он говорил ровно, но в голосе будто хрустела сухая боль.
— Потом заболела. Серьёзно заболела. Я замечал, ругался, чтобы на обследование легла. А муж её был против. У него то приёмы, то гости, то повышение… Дотянули.
— В больницу её привезли уже после того, как сознание потеряла. Болезнь развивалась стремительно. Через неделю стало ясно: девочка моя больше с кровати не встанет. Она уже и ходила под себя… А муж недоволен был. Всё не верил.
Зина слушала и не дышала.
— Она попросила меня, — продолжил он тихо. — Плакала… Боли страшные. Состояние беспомощное. Я знал: она умрёт. Вопрос был один — умрёт просто… или после нескольких месяцев мучений.
Он повернулся к Зине, и глаза у него были всё такие же ясные, только глубже.
— Я сделал ей укол. И моя девочка уснула с улыбкой на губах. А муж её… не смог понять.
Зина снова заплакала. Не от страха — от того, что сердце внутри неё как будто раскрылось и стало больше.
— Как же вы… вы совсем один теперь?
— Один, — кивнул он. — Ничего. Я привык к одиночеству.
Через месяц Зина крестила сына.
Деревня только-только успокоилась после разговоров о том, что у Зинки бывший зек роды принимал, как Зинка снова учудила — иначе бабы и не называли.
В крёстные она взяла того самого соседа.
Такой толпы у церкви не было никогда. Люди стояли, шептались, вытягивали шеи, переглядывались. А Зине — как с гуся вода. Она называла его по имени-отчеству, всегда уважительно, спокойно, будто так и должно быть.
И участковый туда же: ходит рядом, беседует с Сергеем Сергеевичем, как со своим.
Зина никому ничего не объясняла. Не оправдывалась. Не доказывала.
Но все видели одно: забор между домами Зины и соседа они сломали.
— Совсем с ума сошли, — шептались бабы.
А Зина, проходя мимо, только крепче прижимала к себе сына — и шла дальше.
