– Ты когда‑нибудь задумывалась о том, чтобы отыскать свою мать?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Вика невольно вздрогнула. Она как раз раскладывала на кухонном столе документы, которые привезла с работы, – стопка бумаг грозилась вот‑вот рассыпаться, и Вика осторожно придерживала её ладонью. Теперь же она замерла, медленно опустила руки и подняла взгляд на Алексея. В её глазах читалось неподдельное изумление: откуда у него вообще взялась такая мысль? Зачем ей разыскивать ту, что когда‑то, словно небрежным движением, исковеркала почти всю её судьбу?
– Разумеется, нет, – ответила Вика, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Что за нелепая идея? С какой стати мне этим заниматься?
Алексей слегка смутился. Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь собраться с мыслями, и улыбнулся – чуть натянуто, будто сам уже пожалел о своём вопросе.
– Да ведь… – начал он, подбирая слова. – Я часто слышу, что ребята из детдомов и приёмных семей мечтают отыскать своих биологических родителей. Вот и подумал… Если захочешь, я готов помочь. Честно.
Вика покачала головой. В груди вдруг стало тесно, будто кто‑то невидимый сдавил её рёбра. Она сделала глубокий вдох, стараясь унять внезапную волну раздражения, и снова посмотрела на Алексея.
– Спасибо за предложение, но не нужно, – сказала она твёрдо, чуть повысив голос. – Я ни за что не стану её искать! Для меня эта женщина давно перестала существовать. Я никогда её не прощу!
Да, это прозвучало довольно резко, но по-другому нельзя! А то придется вспоминать кучу неприятных вещей и изливать душу перед женихом. Нет, она его любила, очень любила, но есть вещи, которыми ни с кем делиться не хочется. Даже с самыми близкими. Так что она снова потянулась к документам, делая вид, что очень занята.
Алексей нахмурился, но настаивать не стал. Ему было явно неприятно слышать такой резкий ответ Вики. В глубине души он никак не мог понять её позиции! Для него мать всегда оставалась фигурой почти священной – не важно, участвовала она в воспитании или нет. Сам факт, что женщина вынашивала ребёнка девять месяцев, что дала ему жизнь, уже возносил её в его глазах чуть ли не до небес. Он искренне верил: между матерью и ребёнком существует особая, нерушимая связь, которую не могут разрушить ни время, ни обстоятельства.
Вика же не просто не разделяла этих убеждений – она отвергала их категорически, без малейших сомнений. В её представлении всё было предельно ясно: как можно желать встречи с человеком, который поступил с тобой так безжалостно? Её так называемая “мамочка” не просто отдала её в детский дом – всё обстояло куда хуже, куда болезненнее!
Когда‑то давно, ещё в подростковом возрасте, Вика решилась задать вопрос, который годами терзал её изнутри. Она подошла к директору приюта, Татьяне Владимировне, – женщине строгой, но справедливой, к которой дети неизменно испытывали уважение.
– Почему я здесь? – спросила Вика тихо, но твёрдо. – Моя мама… она умерла? Или её лишили родительских прав? Должно же было случиться что‑то серьёзное, правда?
Татьяна Владимировна замерла. Она как раз разбирала документы на своём столе, но после вопроса девочки медленно отложила бумаги в сторону. Директор помолчала несколько секунд, словно взвешивая каждое слово, потом тяжело вздохнула и кивком пригласила Вику присесть.
Девочка села, сжимая пальцами край стула, чувствуя, как внутри нарастает тревожное ожидание. Она уже догадывалась, что сейчас услышит то, что навсегда изменит её представление о собственном прошлом.
– Её лишили родительских прав и привлекли к уголовной ответственности, – неторопливо начала Татьяна Владимировна, тщательно подбирая слова. Она смотрела на Вику спокойно, но в глазах читалась тревога: предстояло рассказать двенадцатилетней девочке горькую правду, которую многие предпочли бы скрыть. Можно было бы смягчить факты, придумать что‑то более щадящее, но директор твёрдо решила – Вика должна узнать всё. Как бы жестоко это ни звучало, лучше знать правду, чем жить в неведении.
Она сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями, и продолжила:
– Ты попала к нам в четыре с половиной года. О тебе сообщили неравнодушные люди – они заметили одинокого ребёнка, бредущего по улице. Ты шла одна, совсем маленькая, растерянная… Позже выяснилось, что некая женщина оставила тебя на скамейке у вокзала, а сама вскочила в электричку и уехала. Стояла осень, было промозгло, сыро, а на тебе – лишь лёгкое пальто и резиновые сапожки. Несколько часов на улице закончились больницей. Ты сильно простудилась, пришлось долго лечиться.
Вика сидела неподвижно, словно окаменев. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но лицо оставалось бесстрастным – только глаза стали темнее, будто в них сгустились тучи. Она молчала, но Татьяна Владимировна видела: девочка слушает внимательно, впитывает каждое слово, хотя внутри, наверное, всё переворачивается.
– А… её нашли? И что она сказала в своё оправдание? – едва слышно проговорила Вика, не разжимая кулаков.
– Нашли и осудили. А её объяснение… – директор на мгновение замолчала, потом горько усмехнулась. – Она заявила, что у неё не было денег, а тут подвернулась работа. Только вот нюанс: работодатель не разрешал брать детей на территорию – ты ей мешала. Это был пансионат или что‑то вроде того. Она решила, что так будет проще – оставить тебя и начать новую жизнь без помех.
Вика не шевелилась. Её кулаки медленно разжались, руки опустились на колени. Она смотрела прямо перед собой, но, казалось, не видела ничего – мысли унесли её далеко, в то осеннее утро, которое она даже не помнила.
– Понятно… – наконец произнесла она ровным, почти безжизненным голосом. Потом подняла глаза на Татьяну Владимировну и добавила: – Спасибо за честность.
В тот миг Вика окончательно и бесповоротно поняла: искать мать ей не нужно. Никогда. Мысль, которая раньше изредка проскальзывала где‑то на краю сознания – вдруг когда‑нибудь, из любопытства, просто чтобы посмотреть в глаза и спросить “почему?”, – теперь испарилась окончательно.
Оставить ребёнка на улице… В голове не укладывалось! Как так можно было вообще поступить? Неужели у женщины, подарившей ей жизнь, совершенно не было ни совести, ни сострадания? С маленьким ребенком на улице могло случиться всё, что угодно!
“Это поступок не человека, а зверя!” – мысленно повторила Вика, и внутри всё сжалось от острой, колючей обиды. Она пыталась, честно пыталась, найти хоть какое‑то оправдание. Может, мать была в отчаянии? Может, у неё действительно не было другого выхода? Может, она думала, что так для Вики будет лучше?
Но каждый раз эти рассуждения разбивались о простые, неумолимые факты. Почему нельзя было просто оформить отказ? Почему не отдать ребёнка в приют официально, чтобы он хотя бы был в безопасности? Зачем было испытывать судьбу, оставляя четырёхлетнего малыша одного на холодной осенней улице?
Вика перебирала в голове возможные объяснения, примеряла их одно за другим, но ни одно не подходило. Ни одно не смягчало боли и не превращало предательство в вынужденный шаг. Всё выглядело одинаково: сознательное, хладнокровное решение избавиться от ребёнка, будто от ненужной вещи.
С каждым новым поворотом этих мыслей Вика чувствовала, как внутри крепнет твёрдое, безоговорочное решение. Нет. Она не станет искать эту женщину. Не станет задавать вопросов. Не станет пытаться понять. Потому что никакое понимание уже не изменит того, что было сделано. А прощать такое – выше её сил.
И с этим решением пришло странное, почти физическое ощущение освобождения…
********************
– У меня для тебя сюрприз! – Алексей буквально светился от радости, его лицо сияло так, будто он только что выиграл в лотерею. Он стоял в прихожей, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и явно сгорал от желания поскорее показать то, что задумал. – Тебе точно понравится! Пойдём скорее! Нельзя заставлять человека ждать!
Вика замерла на пороге комнаты, держа в руках чашку с остывающим чаем. Она посмотрела на Алексея с недоумением, потом осторожно поставила чашку на столик.. Что это за сюрприз? И почему, несмотря на радостный тон Леши, её не покидает тревожное предчувствие? Внутри будто натянулась тонкая струна, готовая в любой момент лопнуть от напряжения.
– Куда мы идём? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
– Скоро увидишь! – Леша улыбнулся ещё шире, взял её за руку и потянул к двери. – Поверь, это того стоит.
Вика не сопротивлялась, но внутри всё сжималось от неясной тревоги. Она машинально накинула пальто, надела ботинки и вышла вслед за Алексеем. Всю дорогу до парка она пыталась угадать, что же он придумал. Может, купил билеты на концерт? Или договорился о встрече с кем‑то из её старых друзей? Варианты мелькали в голове, но ни один не казался правдоподобным.
Когда они вошли в парк, Вика сразу заметила женщину, сидящую на скамейке у аллеи. Та была одета просто, но аккуратно: тёмное пальто, шарф, прикрывающий шею, и небольшая сумка на коленях. Её лицо показалось Вике смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить, где и когда видела эту женщину. Может, это родственница Алексея? Или коллега, с которой он хочет её познакомить?
Алексей уверенно направился к скамейке, Вика шла следом, всё ещё пытаясь сложить кусочки головоломки в единую картину. Когда они подошли ближе, женщина подняла глаза и слегка улыбнулась. В этот момент что‑то внутри Вики дрогнуло – она наконец поняла, где видела это лицо. В зеркале. Если прибавить лет тридцать‑сорок.
– Вика, – голос Алексея звучал торжественно, будто он объявлял что‑то важное на сцене, – я рад сообщить: после долгих поисков мне удалось найти твою маму. Ты счастлива?
Вика стояла неподвижно, чувствуя, как мир вокруг на мгновение замер. Да как он посмел? Она ведь четко дала понять, что не хочет даже слышать об этой женщине!
– Доченька! Ты такая красавица выросла! – женщина порывисто шагнула вперёд, раскинув руки для объятий. Её голос дрожал от волнения, глаза блестели, будто она действительно была рада этой встрече.
Но Вика резко отступила на шаг, словно пытаясь увеличить расстояние между собой и этой женщиной. Её лицо стало холодным, а взгляд – твёрдым.
– Это я, твоя мама! – продолжала женщина, не замечая или не желая замечать реакции Вики. – Я так долго тебя искала! Всё это время думала о тебе, переживала…
– Да, это было непросто! – с явной гордостью в голосе вставил Алексей. Он стоял чуть позади, сияя, как начищенный пятак. – Мне пришлось задействовать друзей, обзванивать разные инстанции, искать контакты… Но я рад, что всё получилось!
Его слова оборвала резкая, звонкая пощёчина. Рука Вики взметнулась мгновенно, без раздумий. В глазах стояли слёзы, полные обиды и гнева. Она смотрела на жениха, и в её взгляде читалось неподдельное недоумение: как он мог? Ведь она столько раз говорила, что не хочет ничего знать о своей матери, что эта страница её жизни навсегда закрыта!
– Ты что творишь? – выдохнул Алексей, схватившись за щёку. Он явно не ожидал такой реакции. – Я всё это делал для тебя! Хотел помочь, сделать что‑то хорошее…
Вика молчала. Она не могла вымолвить ни слова – внутри всё клокотало от возмущения и боли. Ей казалось, что Алексей, человек, которому она доверяла, просто взял и выбил из‑под ног опору, нарушив самое главное правило: не трогать её прошлое. То, что она так старательно прятала глубоко внутри, теперь оказалось выставлено напоказ, и всё из‑за его благих намерений!
Женщина, стоявшая рядом, растерянно переводила взгляд с Вики на Алексея. Она явно не знала, как себя вести. Хотела что‑то сказать, но осеклась, увидев выражение лица дочери.
– Я не просила тебя искать её, – наконец произнесла Вика тихо. Её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Я ясно дала понять, что мне это не нужно! И ты всё равно сделал по‑своему!
Алексей опустил руку от щеки, но так и не нашёл, что ответить. Он смотрел на Вику, пытаясь уловить хоть малейший признак того, что она передумает, что гнев утихнет, но видел лишь холодную решимость.
– Я чётко сказала: не хочу даже слышать об этой женщине! – Вику била дрожь от ярости. Она смотрела на Лешу, и в её глазах читалась не просто обида – это была глубокая, застарелая боль, которую он невольно разворошил. – Эта “мать” бросила меня на вокзале в четыре года! Одну! На вокзале, где полно подозрительных личностей! В лёгкой одежде! И ты думаешь, я должна это простить?
Алексей побледнел, но не отступил. Он выпрямился, словно пытаясь придать своим словам больше веса, и произнёс с нажимом:
– Она твоя мать! Неважно, какая она! Мать!
В этот момент женщина, стоявшая чуть поодаль, робко шагнула вперёд. Её голос звучал тихо, почти виновато, будто она пыталась оправдаться, но сама не верила в свои слова:
– Ты часто болела, денег на лекарства не хватало, – начала она, подбирая каждое слово. – А это был шанс заработать! Я бы обязательно тебя забрала, слышишь? Всё наладилось бы, и мы снова были бы вместе…
Вика резко повернулась к ней. В её взгляде не было ни капли сочувствия – только холодная, выстраданная за годы горечь.
– Откуда забрала? С кладбища? – её голос прозвучал резко, почти жестоко, но молчать она больше не могла. – Ты могла обратиться в опеку и написать заявление о временной невозможности исполнять родительские обязанности. Ты могла оставить меня в больнице, если я так часто болела! Но не на улице! Не в холод, не одну, не без защиты!
Алексей, не зная, как остановить этот нарастающий конфликт, попытался взять Вику за руку. Его пальцы мягко обхватили её запястье, но она тут же отстранилась, даже не глядя на него.
– Прошлое позади, нужно жить настоящим, – он говорил настойчиво, будто пытался убедить не только её, но и себя. – Ты ведь мечтала, чтобы на свадьбе были твои родственники. Я исполнил твою мечту…
Вика наконец посмотрела на него – и в этом взгляде было столько разочарования, что Алексей невольно отступил на шаг.
– Я пригласила Татьяну Владимировну, директора детдома, и Юлию Викторовну, мою воспитательницу, – её голос стал тише, но твёрже. – Они стали мне настоящими мамами! Они были рядом, когда мне было плохо! Они поддерживали, учили, заботились. Именно их я считаю своей семьёй!
Вика резко вырвала руку из ладони Алексея и, не оглядываясь, бросилась прочь из парка. Ноги сами несли её по аллеям, мимо скамеек и клумб, прочь от этого разговора, от этих слов, от человека, которому она доверяла больше всех. В груди бушевала такая буря, что даже дышать было больно. Такого предательства от жениха она никак не ожидала.
Она ведь ничего от него не скрывала. Наоборот – рассказала всю правду о своём детстве, без прикрас, без смягчения острых углов. Рассказала о месяцах в приюте, о первых днях, когда она всё ещё надеялась, что мама вернётся. Алексей слушал, кивал, говорил, что понимает. И всё равно разыскал эту женщину. Всё равно привёл её. “Неважно какая, но она мать” – эти его слова эхом отдавались в голове, вызывая новую волну горечи.
“Никогда!” – твёрдо решила Вика. Ни за что она не примет эту женщину в свою жизнь! Ни за что не сделает вид, будто ничего не было.
Не замедляя шага, она вышла из парка и пошла по улице, не особо разбирая дорогу. Мысли путались, перед глазами то и дело всплывало лицо матери – такое, каким она увидела его сегодня: постаревшее, с тревожным выражением, с попыткой улыбнуться. Вика сжала кулаки, отгоняя видение. Сейчас ей нужно было одно – оказаться подальше от всего этого.
Она даже не заехала за вещами в квартиру Алексея. К счастью, их там было немного: пара сумок с одеждой, несколько личных предметов. Окончательный переезд они планировали после свадьбы, так что большая часть её вещей оставалась в выданной государством однокомнатной квартирке. Это упрощало ситуацию. Главное – не возвращаться туда сейчас, пока эмоции бушуют и каждое напоминание о Алексее причиняет боль.
Телефон в кармане то и дело вибрировал – Алексей звонил снова и снова. Вика смотрела на экран, видела его имя, но не отвечала. Она боялась, что если возьмёт трубку, то сорвётся, наговорит лишнего, скажет то, о чём потом пожалеет. Лучше подождать, пока утихнет первая волна обиды.
А Алексей не сдавался. Помимо звонков, он отправил несколько голосовых сообщений. Голос его звучал резко, почти гневно:
– Вика, ты ведёшь себя как ребёнок! Я старался сделать как лучше, а ты… Ты просто неблагодарная! Это истерика, чистая истерика!
Следующее сообщение было ещё жёстче:
– Я уже всё решил. Людмила будет на свадьбе. Точка. Я не собираюсь менять своё решение из‑за твоих капризов. Мы будем поддерживать родственные отношения, а наши дети будут называть её бабушкой. Это нормально, это правильно!
Вика слушала эти сообщения, стоя на автобусной остановке, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она выключила телефон, сунула его в карман и подняла глаза к небу. Её мир только что дал глубокую трещину и как теперь его склеить, она не знала.
Вика долго смотрела на экран телефона, где застыли последние сообщения Алексея. В голове всё ещё звучали его слова – твёрдые, безапелляционные, не оставляющие места для компромисса. “Людмила будет на свадьбе. Точка”. Эти фразы будто врезались в сознание, не давая ни секунды передышки.
Она открыла приложение для отправки сообщений, набрала короткий текст и перечитала его несколько раз. Слова были простыми, чёткими, без намёка на двусмысленность: “Свадьбы не будет. Не желаю вас видеть – ни тебя, ни эту женщину”.
Нажала “Отправить”.. Несколько секунд смотрела на галочку, подтверждающую доставку, потом медленно отложила телефон.
Почти сразу экран засветился – Алексей пытался дозвониться. Вика не шевельнулась. Затем пришло ещё несколько сообщений, но она даже не стала их читать. Вместо этого открыла список контактов, нашла номер уже бывшего жениха и без колебаний добавила его в чёрный список.
Теперь телефон молчал – ни звонков, ни уведомлений, ни настойчивых попыток достучаться. Тишина окутала её, словно тёплое одеяло, даря редкое ощущение покоя.
Возможно, позже она пожалеет об этом решении. Возможно… Но сейчас, в этот момент, для неё это было единственно правильным шагом. Она чувствовала, как внутри постепенно утихает буря, уступая место тихой, усталой ясности.
Так будет правильно. У неё нет будущего с человеком, способным на такие поступки…
