– Значит, дом продадим, и дело с концом?
Валентина Ивановна не спрашивала, она утверждала, и голос ее дрожал от злости, которую она принимала за силу духа. Стояла у окна, спиной к дочери, смотрела на яблоню во дворе. Та самая, которую Петр Николаевич посадил, когда Лена пошла в первый класс. Сейчас, в начале октября, на ветках еще держались последние яблоки, мелкие, кислые, никому не нужные.
– А вещи отца? На свалку? Или на эти, как их, в секонд-хенды?
– Мам, ну посуди сама, зачем мне дом в двухстах километрах от Москвы?
Лена устало потерла переносицу. Сидела за столом, на том самом месте, где всегда сидел отец. Автоматически взяла его чашку, синюю, с отбитым краем. Мать дернулась, хотела выхватить, но промолчала.
– Я приезжать сюда не смогу, у меня работа, проекты. Дедлайны каждую неделю, понимаешь? Он просто развалится. А деньги… они бы очень помогли сейчас.
– Деньги, – эхом отозвалась мать. Обернулась. Лицо серое, как тот самый забор, который Петр Николаевич каждую весну красил. В этом году не успел. – Отец двадцать лет каждую грядку здесь… каждую доску своими руками… А для тебя это просто рубли. Не было у тебя никогда ничего святого, Ленка. Ничего.
Лена поставила чашку. Резко, так что кофе плеснул на клеенку. Старая клеенка, в красных маках, еще с восьмидесятых годов. Мать берегла ее, стирала вручную, не разрешала даже горячее ставить без подставки.
– Святого? – Голос у дочери стал тонким, как струна. – Мам, мне сорок два года. У меня своя жизнь. Я не могу каждые выходные ездить сюда, поливать огород и красить заборы. Папы больше нет. Понимаешь? Его нет.
Валентина Ивановна отвернулась снова. Молчала. Только плечи вздрагивали, мелко, почти незаметно.
– Я завтра уезжаю, – сказала Лена тише. – Мне нужно на работу. Подумай, пожалуйста. Дом можно продать хорошим людям, молодой семье. Они будут здесь жить, а не просто приезжать раз в год на майские праздники.
– Уезжай, – сказала мать, не оборачиваясь. – Уезжай, раз так надо. А я сама разберусь.
Лена встала. Хотела что-то сказать, но не нашла слов. Вышла на крыльцо, закурила. Бросала год назад, но сейчас купила пачку в местном магазине, когда приехала позавчера на похороны.
Похороны. Странное слово. Как будто что-то прячешь в землю, зарываешь. Отец лежал в гробу, в костюме, который носил только на юбилеи. Руки сложены, лицо чужое, восковое. Мать все гладила его по щеке, шептала что-то. Лена стояла рядом, сухоглазая, и чувствовала себя предателем. Не могла плакать. Внутри было пусто, как в старом колодце.
***
Валентина Ивановна осталась стоять у окна. Смотрела на яблоню и вспоминала, как Петр Николаевич копал яму под саженец. Тогда им было по тридцать пять. Молодые еще, сильные. Он копал, а она держала деревце, тоненькое, как спичка.
– Вот Ленка вырастет, будет нам яблоки рвать, – сказал он тогда.
Не рвала. Уехала в Москву сразу после школы, в институт. Потом работа, муж, развод. Приезжала редко, на день-два. Всегда торопилась обратно. Говорила, что в городе ее ждут важные дела. Какие дела могут быть важнее родителей?
Валентина Ивановна подошла к столу, взяла чашку с остатками кофе. Понюхала. Лена пила с молоком и сахаром, сладко, как в детстве. А Петр Николаевич всегда черный, горький. Говорил, что так легче проснуться. Она и сама начала так пить, за компанию. Теперь вот одна. Утром варит кофе на двоих по привычке, потом выливает половину.
Села на его место. Провела рукой по столешнице. Здесь было углубление, маленькое, от того, что он каждый вечер барабанил пальцами, когда смотрел новости. Привычка такая. Раздражала ее когда-то. Сейчас провела пальцами по этой ямке и подумала, что больше никогда не услышит этот стук.
***
Лена курила и смотрела на улицу. Октябрь в Светлогорске, так назывался этот городок, был серым и тихим. Дома деревянные, покосившиеся, между ними пустыри с лопухами. Люди редкие, в основном старики. Молодежь разъехалась, кто куда. В Москву, в Питер, в областной центр. Здесь остались только те, кому некуда.
Отец всю жизнь работал на местном заводе, инженером. Завод закрыли в девяностые, отца сократили. Он еще пытался найти работу, ездил в соседние города, но везде одно и то же: возраст не тот, специальность не нужна. Потом махнул рукой, стал на огороде сидеть. Мать работала в библиотеке, зарплата смешная, но хоть что-то.
Лена вспомнила, как уговаривала их переехать в Москву. Снимала тогда квартиру, небольшую, но на двоих стариков хватило бы. Отец отказался сразу.
– Я здесь родился, здесь и помру, – сказал он. – В вашей Москве мне делать нечего. Там люди как муравьи, бегают, толкаются. Мне это не надо.
Мать молчала, но Лена видела, что она согласна. Они были людьми этого дома, этого огорода, этой улицы. Вырвать их отсюда было все равно что дерево пересадить. Не приживутся.
Она затушила сигарету, вошла в дом. Мать сидела за столом, смотрела в пустоту.
– Мам, я не хотела тебя обидеть, – сказала Лена. – Просто… я правда не могу. Понимаешь?
– Понимаю, – ответила Валентина Ивановна. Голос ровный, без эмоций. – Ты всегда была умная, образованная. У тебя своя жизнь. Я не держу.
– Но ты злишься.
– Не злюсь. Просто… ты же знаешь, что для отца этот дом был всем. Он мечтал, что ты сюда с внуками будешь приезжать. Что будем вместе за столом сидеть, как раньше.
Лена присела на краешек стула.
– У меня нет внуков, мам. И не будет, скорее всего. Я развелась пять лет назад, ты же знаешь.
– Знаю. Но отец все равно надеялся.
– На что? Что я брошу работу, переселюсь сюда и буду огурцы солить?
Валентина Ивановна встала, подошла к буфету. Достала оттуда фотографию в рамке. Лена узнала: это они втроем на крыльце, лет двадцать назад. Отец обнимает их обеих, улыбается. Мать в фартуке, с мукой на щеке. Лена в джинсах, худая, смеется.
– Он не хотел, чтобы ты огурцы солила, – тихо сказала мать. – Он хотел, чтобы ты была рядом. Хоть иногда. Чтобы мы были семьей, а не чужими людьми, которые раз в год встречаются.
Лена взяла фотографию. Смотрела на свое молодое лицо, на родителей. Когда это было? Двадцать лет назад она только-только развелась с первым мужем, металась между работой и попытками устроить личную жизнь. Приехала тогда на неделю, отдохнуть. Отец каждый день ей завтракы в постель носил, мать пекла пироги. Она злилась, говорила, что не маленькая, сама справится. А они все равно заботились.
– Мне пора спать, – сказала Лена, возвращая фотографию. – Завтра рано выезжать.
– Иди, – кивнула мать. – Постель я тебе застелила.
***
Лена поднялась в свою комнату. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как она уехала. Тот же шкаф, та же кровать, те же обои в мелкий цветочек. На стене плакат с группой, которую она слушала в институте. Смешно. Ей сорок два, а комната как у школьницы.
Легла, укрылась одеялом. Пахло чем-то домашним, знакомым. Порошком, которым мать стирала, и еще чем-то неуловимым. Детством, наверное.
Не спалось. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как внизу мать ходит по кухне. Звякает посуда, скрипит половица у двери. Потом стихло.
Лена встала, подошла к окну. Мать вышла во двор, стояла у яблони. Обнимала ствол руками, прижималась лбом к коре. Плечи тряслись. Плакала.
Лена отвернулась. Села на кровать, закрыла лицо руками. Внутри все сжалось, стало тяжело дышать. Хотела спуститься, обнять мать, сказать, что все будет хорошо. Но не пошла. Потому что не знала, как это сделать. Они не обнимались, не говорили о чувствах. В их семье так было не принято.
***
Утром Лена проснулась от запаха блинов. Спустилась на кухню. Мать стояла у плиты, переворачивала блины на сковороде. Одета аккуратно, волосы причесаны, лицо спокойное.
– Садись, завтракай, – сказала она, не оборачиваясь.
Лена села. На столе стопка блинов, варенье вишневое, сметана. Чай в заварнике, тот самый, с розочками, который доставали только по праздникам.
– Мам, зачем ты так? Я бы и так поела.
– Поешь как следует. Дорога дальняя.
Ели молча. Лена мазала блин вареньем, пыталась найти слова. Мать пила чай, смотрела в окно.
– Я подумала насчет дома, – вдруг сказала Валентина Ивановна. – Если ты хочешь продать, продавай. Я не буду против.
Лена замерла с блином на полпути ко рту.
– Правда?
– Правда. Ты права, мне одной здесь не справиться. Да и зачем. Дом большой, я только в двух комнатах живу. Остальное пустует.
– Но ты же вчера сказала…
– Вчера я была дурой старой, – перебила мать. – Наговорила лишнего. Прости.
Лена положила блин на тарелку.
– Мам, ты серьезно? Ты не жалеешь?
– Жалею. Конечно, жалею. Но что толку жалеть? Отец ушел, ты уезжаешь. Я тут одна останусь с этими стенами. Лучше уж продать и переехать куда-нибудь поближе к людям.
– Куда переедешь?
– Не знаю. В квартиру какую-нибудь, в центре. Или к Зине, подруга моя зовет, у нее дом половину пустует. Я еще подумаю.
Лена кивнула. Внутри должно было стать легче, но не стало. Наоборот, что-то кольнуло, неприятно.
– Слушай, а может, не надо торопиться? – вдруг сказала она. – Давай я приеду через месяц, мы вместе все обсудим. Может, есть смысл оставить дом, сдавать его кому-нибудь. Или…
– Или что? – Мать посмотрела на нее внимательно. – Передумала?
– Нет. Просто… не знаю. Мне кажется, я вчера неправильно сказала. Резко.
Валентина Ивановна улыбнулась, устало.
– Ленка, ты всегда резко говоришь. Это нормально. Ты такая.
– А ты всегда все в себе держишь. Вчера плакала у яблони, думала, я не вижу.
Мать вздрогнула.
– Видела?
– Видела.
Помолчали. Лена налила себе еще чаю, мать взяла блин, но не ела, просто мяла его в руках.
– Мне без него тяжело, – вдруг сказала Валентина Ивановна. – Очень тяжело. Сорок лет вместе прожили. Я утром просыпаюсь, тянусь к нему, а там пусто. Варю кофе на двоих, накрываю на стол, а потом вспоминаю, что он больше не придет. Глупо, да?
– Не глупо, – тихо ответила Лена.
– Ты когда развелась, я не понимала, как тебе. Думала, ну и что, молодая еще, найдешь другого. А теперь понимаю. Это как кусок себя оторвать. Болит, и ничем не заглушишь.
Лена встала, подошла к матери. Обняла ее за плечи. Неловко, непривычно. Валентина Ивановна замерла, потом расплакалась. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам.
– Прости меня, мам, – сказала Лена. – За то, что редко приезжала. За то, что не была рядом. За все.
– Да ладно тебе, – всхлипнула мать. – Живи, как живешь. Я не в обиде.
Но Лена знала, что в обиде. И на нее, и на жизнь, и на смерть отца. Обида копилась годами, как пыль на старых фотографиях.
***
Лена уехала в обед. Мать проводила ее до калитки, стояла, махала рукой, пока машина не скрылась за поворотом.
В Москве ее встретила квартира: пустая, холодная, с немытой посудой в раковине. Лена разделась, легла на диван, не раздеваясь. Лежала, смотрела в потолок. Внутри было странное чувство, будто что-то не закончила, забыла сказать.
Через час позвонила мать.
– Доехала?
– Доехала. Все нормально.
– Хорошо. Ужинать будешь?
– Не знаю. Наверное, закажу что-нибудь.
– Закажешь, – вздохнула мать. – Ты хоть иногда нормально питайся. А то похудела, как скелет.
– Мам, я не похудела.
– Похудела. Я вижу.
Помолчали.
– Слушай, а давай я на следующей неделе приеду? – вдруг сказала Лена. – У меня отгулы есть. Приеду, поможем тебе с домом. Разберем вещи, может, что-то отремонтируем.
– Зачем тебе это? У тебя работа.
– Отгулы, говорю. Я хочу приехать.
Валентина Ивановна помолчала.
– Приезжай, – сказала она тихо. – Я буду рада.
***
Лена приехала через неделю. Привезла с собой краску для забора, новую клеенку на стол и коробку конфет, которые мать любила.
– Зачем ты тратилась? – сказала Валентина Ивановна, разглядывая клеенку. – Старая еще хорошая.
– Старая уже дырявая. Давай поменяем.
Меняли вместе. Мать снимала старую клеенку, бережно, будто прощалась. Лена расстилала новую, голубую, с белыми ромашками.
– Красивая, – сказала мать. – Свежая такая.
– Вот и хорошо.
Потом красили забор. Лена в старых джинсах, в отцовской рубашке, с кистью в руке. Мать рядом, с валиком. Работали молча, сосредоточенно. Забор выходил ровным, серым, новым.
– Отец каждый год красил, – сказала Валентина Ивановна. – А я всегда говорила: зачем, и так нормально. А он отвечал: чтобы красиво было. Для красоты.
Лена макнула кисть в краску.
– Он вообще много чего делал для красоты. Помнишь, клумбы сажал? С петуниями этими.
– Помню. Я еще ворчала, что они воду много пьют. А он каждый вечер их поливал, разговаривал с ними.
– Разговаривал?
– Ну да. Говорил: растите, красавицы, радуйте глаз. Я слышала, как стою на кухне, окно открыто.
Лена улыбнулась.
– А я не знала. Никогда не слышала.
– Ты редко дома была, – просто сказала мать.
Лена кивнула. Молча красила дальше.
К вечеру забор был готов. Стояли, смотрели на него, довольные.
– Хорошо получилось, – сказала Валентина Ивановна. – Отцу бы понравилось.
– Наверное, – согласилась Лена.
Вошли в дом. Мать поставила чайник, достала пироги, которые испекла с утра. С капустой и с яблоками.
– Ты ешь с яблоками, я помню, – сказала она.
– Помнишь, – удивилась Лена.
– Конечно. Ты с детства их любила.
Сидели, пили чай, ели пироги. За окном темнело. Мать зажгла свет, старую лампу с абажуром. Лена вспомнила, как они так же сидели, когда ей было лет десять. Отец читал газету, мать вязала, она делала уроки. Тихо, спокойно, надежно.
– Мам, а ты правда хочешь продать дом? – спросила Лена.
Валентина Ивановна отпила чаю.
– Не знаю. Сначала хотела, теперь не уверена. Ты приехала, мы вместе забор покрасили. И как-то легче стало. Будто отец одобряет.
– Может, не надо продавать? Я буду чаще приезжать. По выходным хотя бы раз в месяц. Буду помогать.
– Ты говорила, что не можешь. Дедлайны, работа.
– Могу. Просто раньше не хотела. А теперь… хочу.
Мать посмотрела на нее долго, внимательно.
– Правда хочешь или из жалости?
– Правда, – ответила Лена. И поняла, что действительно правда.
***
Они стали разбирать вещи отца. Медленно, по чуть-чуть. Мать доставала из шкафа его рубашки, гладила их руками, нюхала.
– Пахнет им, – говорила она. – Табаком и одеколоном.
Лена брала рубашки, складывала в коробку. Некоторые можно было отдать, некоторые выбросить. Но мать не давала.
– Эту оставим. И эту. И вот эту тоже.
– Мам, ты все оставишь.
– Ну и что? Мне они нужны.
Лена не спорила. Отложили рубашки обратно в шкаф.
Потом разбирали книги. Отец читал много: детективы, фантастику, мемуары. Книги стояли в два ряда, старые, зачитанные.
– Вот эту он перечитывал раз пять, – сказала Валентина Ивановна, показывая томик Стругацких. – Говорил, что каждый раз находит что-то новое.
Лена взяла книгу, полистала. На полях отцовский почерк: заметки, подчеркивания.
– Можно я возьму? – спросила она.
– Бери. Он бы хотел, чтобы ты читала.
Лена положила книгу в сумку. Потом взяла еще несколько. Мать смотрела, молчала.
– Что? – спросила Лена.
– Ничего. Просто… хорошо, что ты их берешь. Значит, он с тобой будет. Хоть так.
Лена кивнула. Горло перехватило.
***
Вечером сидели на крыльце. Октябрь уже перевалил за середину, воздух стал холодным, но не колючим. Мягким, осенним. Пахло яблоками и дымом из соседских труб.
– Помнишь, как отец нас учил рыбу ловить? – вдруг спросила Лена.
– Помню. Ты все время крючок в кусты закидывала, он распутывал.
– А ты вообще не ловила. Сидела на берегу, пироги раскладывала.
– Я не любила рыбалку. Комары кусали, скучно было. А вы с отцом могли целый день сидеть.
– Мне тоже скучно было, – призналась Лена. – Но я хотела быть с ним. Поэтому сидела.
Мать улыбнулась.
– Он знал. Говорил мне: Ленка со мной от скуки сидит, но мне приятно. Значит, любит.
– Любила, – тихо сказала Лена. – Просто не умела показывать.
– Он понимал. Мы оба понимали.
Помолчали. Лена закурила. Мать не стала делать замечание, как обычно.
– Бросить не можешь? – просто спросила она.
– Не могу. Пыталась, но после развода опять начала.
– После развода ты вообще изменилась. Стала жестче. Или мне показалось?
Лена затянулась.
– Не показалось. Я правда стала жестче. Когда тебя предают, бросают, ты либо ломаешься, либо твердеешь. Я затвердела.
– А отец переживал. Говорил: надо ей помочь, поддержать. А я отвечала: она взрослая, сама справится. Может, зря я так. Может, надо было приехать тогда к тебе, посидеть рядом.
Лена посмотрела на мать.
– Надо было. Но ты не приехала. И я обиделась. Думала: вот, родители, а им на меня наплевать.
Валентина Ивановна опустила голову.
– Не наплевать было. Просто я не знала, как. Мы с отцом из того поколения, где чувства не показывают. Любовь, она не в словах, а в делах. Я думала, ты понимаешь.
– Не понимала. Мне нужны были слова. Чтобы ты сказала: дочка, держись, мы с тобой. А ты молчала.
– Прости, – выдохнула мать. – Прости меня, Ленка.
Лена затушила сигарету.
– Я тоже виновата. Могла позвонить, приехать, попросить о помощи. Но гордость не позволяла. Думала: справлюсь сама. И справилась. Но стала одинокой.
– А сейчас? У тебя кто-то есть?
– Нет. Есть работа, друзья, проекты. Но одна я.
Мать взяла ее за руку.
– Ты еще молодая. Встретишь кого-нибудь.
– Не хочу встречать. Устала от отношений матери и взрослой дочери, от конфликтов поколений в семье, от попыток друг друга понять. Хочу покоя.
– Покой, это когда умираешь, – резко сказала Валентина Ивановна. – А пока живешь, надо жить. Любить, ссориться, мириться. Иначе зачем?
Лена посмотрела на нее удивленно. Мать была всегда тихая, покорная. А тут вдруг такие слова.
– Отец так говорил? – спросила она.
– Отец. Он вообще много умного говорил, просто я не всегда слушала. Теперь вот вспоминаю и думаю: как же я была глупа.
***
Ночью Лена не спала. Лежала, слушала, как ветер треплет яблоню за окном. Внизу мать ходила по кухне. Долго. Потом стихло.
Лена встала, спустилась. Мать сидела за столом, перед ней фотоальбом. Старый, в кожаном переплете.
– Не спишь? – спросила Валентина Ивановна.
– Не спится. А ты?
– Я тоже.
Лена села рядом. Заглянула в альбом. Фотографии черно-белые, потом цветные, но выцветшие. Свадьба родителей, она маленькая на руках у отца, первый класс, выпускной.
– Вот здесь тебе год, – сказала мать, показывая на снимок. – Отец с тобой возится, я фотографирую. Ты тогда плакала без конца, он один мог тебя успокоить. Качал на руках, пел песни.
– Какие песни?
– Разные. «Подмосковные вечера», «Землянику», еще что-то. У него голос был хороший, мягкий.
Лена вспомнила голос отца. Действительно, мягкий. Он редко повышал тон, даже когда она нашкодила.
– А вот это наша первая дача, еще до дома, – мать перевернула страницу. – Участок голый, только сарай старый. Отец говорил: построим дом, будем жить. Я не верила, думала, не потянем. А он за два года построил. Сам, почти без помощи.
– Почему почти?
– Ну, соседи помогали немного. Да и ты помогала, когда приезжала. Доски таскала, гвозди подавала.
Лена не помнила. Или не хотела помнить.
– Мне тогда сколько было?
– Шестнадцать, наверное. Ты приехала на каникулы, злая такая. Поссорилась с подружкой, сидела мрачная. Отец тебя на стройку взял, сказал: будешь помогать. Ты сначала артачилась, потом втянулась. К концу лета даже повеселела.
– Не помню, – сказала Лена. – Совсем не помню.
– А зря. Это было хорошее лето.
Они листали альбом дальше. Вот Лена в институте, вот на свадьбе, вот с мужем на море. Муж молодой, красивый, улыбается. Лена тоже улыбается, но глаза грустные.
– Ты тогда уже была несчастлива, – сказала мать. – Я видела.
– Видела, но не спросила почему.
– Боялась. Думала, вдруг ты разведешься, останешься одна. А у вас квартира, машина, вроде бы все хорошо.
– Квартира и машина, это не счастье.
– Теперь я это понимаю.
Закрыли альбом. Сидели молча. Часы на стене тикали, мерно, успокаивающе.
– Мам, а как ты пережила потерю мужа? – вдруг спросила Лена. – Как ты живешь теперь?
Валентина Ивановна вздохнула.
– Никак. Просто живу. Утром встаю, завтрак готовлю, в огород выхожу. Руки делают, а голова пустая. Вечером ложусь, долго не сплю. Вспоминаю. Он рядом лежал, храпел, я его локтем толкала. Раздражало. Теперь бы всю ночь слушала, только чтобы вернулся.
– Подруги есть? С кем-то общаешься?
– Есть. Зина приходит, Таня. Сидим, чай пьем, сплетничаем. Но это не то. Они живут своей жизнью, у них мужья, внуки. А я как будто в стороне.
– А ты приезжай ко мне, – предложила Лена. – В Москву. Пожила бы месяц, посмотрела город.
Мать покачала головой.
– Не могу. Дом оставить страшно. Вдруг залезут, украдут что. Или сгорит, а я там.
– Мам, ну что сгорит? Все будет нормально.
– Нет. Я здесь нужна. Дом без хозяина быстро ветшает. Отец говорил.
Лена хотела возразить, но промолчала. Поняла, что мать не отговоришь. Она срослась с этим домом, как дерево с корнями.
***
Утром Лена опять собиралась уезжать. Мать опять пекла блины, ставила на стол варенье и сметану.
– Ты приедешь еще? – спросила Валентина Ивановна.
– Приеду. Через две недели. Или раньше, если получится.
– Хорошо. Я буду ждать.
Лена обняла мать. Крепко, по-настоящему.
– Мам, прости меня. За все.
– За что прощать? Ты моя дочка. Я тебя люблю.
– И я тебя люблю.
Они стояли так, обнявшись, и обеим было неловко, непривычно. Но хорошо.
Лена уехала. Мать проводила ее до калитки, махала рукой. Потом вернулась в дом, села за стол. Посмотрела на новую клеенку с ромашками, на чашку с отбитым краем, на окно, за которым качалась яблоня.
– Ну что, Петр, – сказала она тихо. – Дочка приезжала. Забор красили вместе. Помирились вроде. Ты доволен?
Ответа, конечно, не было. Но Валентине Ивановне показалось, что ветер за окном шелестит листьями одобрительно.
***
Лена ехала по трассе и думала. О матери, об отце, о доме, который она хотела продать. Теперь не хотела. Теперь понимала, что это не просто доски и стены. Это память. Это место, где они были семьей.
В Москве позвонила подруге.
– Слушай, а можно взять собаку? – спросила она.
– Собаку? Зачем?
– Одиноко. Хочу, чтобы кто-то встречал.
– Можно. Бери. Только ответственность большая.
– Я знаю.
Через неделю Лена взяла собаку из приюта. Дворняжку, рыжую, с умными глазами. Назвала ее Рыжик. Стало легче. Утром вставала, выгуливала собаку, вечером приходила, а Рыжик встречал, радостно виляя хвостом.
Но все равно чего-то не хватало. Лена поняла, что скучает. По дому, по матери, по тишине, где слышно, как ветер качает яблоню.
***
Через две недели Лена снова приехала. Привезла Рыжика с собой. Мать сначала испугалась.
– Зачем ты собаку привезла? Она же нагадит.
– Не нагадит. Он воспитанный.
Рыжик обнюхал двор, пометил забор, потом подошел к матери, ткнулся мордой в ладонь. Валентина Ивановна погладила его.
– Хороший, – сказала она. – Умный.
– Я его из приюта взяла. Думала, пусть живет.
– Правильно. Одной плохо, а с собакой веселее.
Они сидели на крыльце, пили чай. Рыжик лежал у ног, дремал на солнце. Было тихо, спокойно, хорошо.
– Мам, а давай я привезу сюда кое-какие вещи? – вдруг сказала Лена. – Ноутбук, книги. Буду приезжать работать. Тут интернет есть?
– Есть. Отец проводил, хотел фильмы смотреть.
– Ну вот. Я буду приезжать, работать удаленно. Недели по две. Можно?
Валентина Ивановна посмотрела на дочь.
– Можно. Конечно, можно. Я буду рада.
Лена кивнула. Ей стало легче, будто что-то тяжелое, что сидело в груди, вдруг отпустило.
***
Так и пошло. Лена стала приезжать регулярно. Привозила ноутбук, работала в отцовской комнате. Мать готовила обеды, гуляла с Рыжиком, возилась в огороде. Вечером садились вместе, разговаривали.
Разговоры были разные. О жизни, о прошлом, о будущем. Иногда ссорились. Мать говорила, что Лена неправильно живет, одна, без семьи. Лена отвечала, что ей так удобно, не всем нужны мужья. Ругались, но не всерьез. Потом мирились, пили чай с пирогами.
Однажды мать сказала:
– Знаешь, а мне без тебя теперь скучно. Привыкла, что ты приезжаешь. Как ты уезжаешь, дом пустым кажется.
– Значит, буду чаще приезжать, – ответила Лена.
– Не обещай. Работа у тебя, дела.
– Работа никуда не денется. А ты одна.
– Не одна. С тобой. И с Рыжиком.
Лена улыбнулась.
– Да, с нами.
***
Однажды они разбирали чердак. Там было полно старья: сломанные стулья, коробки с одеждой, какие-то инструменты. Лена таскала все вниз, мать сортировала.
– Вот это выбросим, это оставим, – командовала Валентина Ивановна.
Лена нашла коробку с игрушками. Своими, детскими. Куклы, машинки, мячик.
– Мам, зачем ты это хранила?
– А вдруг внуки будут, – ответила мать. – Отец говорил: пусть лежит, пригодится.
Лена помолчала.
– Не будет внуков, мам. Я же говорила.
– Я знаю. Но выбросить не могу. Пусть лежат.
Лена кивнула. Поставила коробку обратно.
Потом нашла еще одну коробку. В ней были письма. Лены, от нее родителям. Из института, из первых командировок, из загранки.
– Ты их все хранила? – удивилась она.
– Все. Отец каждое письмо по сто раз перечитывал. Говорил: смотри, Валя, как дочка хорошо пишет. Умница наша.
Лена взяла одно письмо, прочитала. Корявый почерк, детские фразы. «Мама, папа, я вас люблю. Учусь хорошо, не волнуйтесь. Скоро приеду». Глупо. Но родители хранили.
– Я даже не помню, что писала, – сказала она.
– А мы помним. Каждую строчку.
Лена положила письмо обратно. Горло сжало.
***
К ноябрю дом преобразился. Лена с матерью покрасили не только забор, но и крыльцо, поменяли старые занавески на новые, разобрали половину чердака. Работали вместе, спорили, смеялись.
Однажды вечером сидели на кухне, пили чай. За окном мела первая метель. Снег ложился мягко, неслышно.
– Скоро зима, – сказала Валентина Ивановна. – Отец всегда к зиме готовился: дрова рубил, окна заклеивал. Теперь я одна.
– Не одна. Я помогу. Дрова закажем, а окна я сама заклею.
– Ты умеешь?
– Научусь.
Мать улыбнулась.
– Хорошо, что ты приезжаешь, Ленка. Легче с тобой.
– Мне тоже легче. Здесь спокойно. В Москве постоянная беготня, нервы. А тут тишина.
– Может, насовсем переедешь? – вдруг спросила мать.
Лена задумалась.
– Не знаю. Работа в Москве, жизнь там. Но… подумаю.
– Подумай, – кивнула Валентина Ивановна. – Дом большой, места хватит.
Они помолчали. Лена налила еще чаю, мать отрезала пирог.
– Мам, а ты счастливая была? С папой? – вдруг спросила Лена.
Валентина Ивановна посмотрела на нее.
– Счастливая. Не всегда, конечно. Ссорились, обижались. Но в целом, да, счастливая.
– А я боюсь быть счастливой, – призналась Лена. – Потому что потом обязательно будет больно. Так и было в браке. Сначала хорошо, потом больно.
– Ленка, боль, она часть жизни. Без боли не бывает любви. Отец умер, мне больно. Но я не жалею, что мы были вместе. Эти сорок лет, они того стоили.
Лена кивнула.
– Наверное, ты права.
– Знаю, что права. Советы психолога даже не нужны, чтобы это понять. Надо просто жить, не бояться. А то получится, что всю жизнь прячешься, а от кого?
Лена засмеялась.
– От себя, наверное.
– Вот именно. От себя. Глупо же.
***
Декабрь пришел тихо, снежный. Лена приехала на две недели, привезла елку. Маленькую, искусственную.
– Зачем? – удивилась мать. – Новый год еще не скоро.
– Скоро. Три недели. Давай украсим.
Украшали вместе. Мать доставала старые игрушки, которые еще с советских времен. Шары стеклянные, хрупкие, с облупившейся краской. Дождик потертый.
– Отец каждый год вешал звезду на макушку, – сказала Валентина Ивановна. – Говорил: без звезды не елка.
– Давай я повешу, – предложила Лена.
– Давай.
Лена встала на стул, прикрепила звезду. Красная, пятиконечная, с золотыми лучами.
– Красиво, – сказала мать. – Как в детстве.
Они сидели, смотрели на елку. Рыжик лежал рядом, тяжело дышал. За окном падал снег, мягкий, бесконечный.
– Мам, а давай встретим Новый год вместе? – предложила Лена. – Я останусь, никуда не поеду.
Валентина Ивановна посмотрела на нее.
– А как же работа? Корпоратив у вас там?
– Пропущу. Хочу с тобой.
Мать кивнула. Глаза блестели.
– Хорошо. Встретим.
***
Новый год встретили вдвоем. Накрыли стол, как раньше, втроем. Поставили лишний прибор, для отца. Мать сказала:
– Пусть будет. Он с нами.
Сидели, ели, вспоминали. Мать рассказывала истории из жизни, о том, как отец делал ей предложение, как они строили дом, как радовались, когда Лена родилась.
– Он держал тебя на руках, смотрел и повторял: моя девочка, моя красавица, – говорила Валентина Ивановна. – Потом ты выросла, уехала, а он все равно называл тебя девочкой.
– Я помню, – тихо сказала Лена. – Он последний раз, когда я приезжала, сказал: ну что, девочка, как дела? А мне было уже сорок.
– Для него ты всегда была маленькой.
Они помолчали. Куранты пробили двенадцать. Встали, обнялись.
– С Новым годом, мам.
– С Новым годом, доченька.
Лена заплакала. Тихо, без всхлипов. Мать гладила ее по голове, как в детстве.
– Я скучаю по нему, – сказала Лена. – Очень скучаю. И чувствую себя виноватой, потому что редко приезжала. Не успела многого сказать.
– Он знал, что ты его любишь, – ответила мать. – Знал. И не держал обиды.
– Откуда ты знаешь?
– Он говорил. Перед смертью, в больнице, он мне сказал: передай Ленке, что я ее люблю. Пусть живет, как хочет. Я горжусь ею.
Лена уткнулась лицом в материнское плечо.
– Почему ты мне раньше не говорила?
– Не знаю. Боялась, что ты расстроишься. А может, просто не нашла момента.
– Скажи еще раз. Повтори его слова.
Валентина Ивановна обняла дочь крепче.
– Он сказал: передай Ленке, что я ее люблю. Пусть живет, как хочет. Я горжусь ею.
Лена плакала долго. Мать держала ее, гладила, молчала. Потом они сели за стол, выпили шампанского, съели по кусочку торта.
– Знаешь, а я думаю переехать сюда, – вдруг сказала Лена. – Совсем. Работу можно удаленно делать, а квартиру в Москве сдавать.
Мать замерла.
– Правда?
– Правда. Мне здесь хорошо. Спокойно. И ты одна. Как наладить отношения с мамой, если живешь за двести километров?
– А ты не пожалеешь? Город, друзья, жизнь.
– Не пожалею. Друзья приедут в гости, а жизнь… жизнь здесь тоже есть.
Валентина Ивановна улыбнулась.
– Тогда приезжай. Будем вместе. Как семья.
– Как семья, – повторила Лена.
***
Январь был морозным. Лена ездила в Москву, забирала вещи, решала вопросы с работой. Договорилась с начальством, что будет работать удаленно. Те согласились, ей доверяли.
В конце месяца она окончательно переехала. Привезла коробки с вещами, ноутбук, книги. Поселилась в своей старой комнате. Разобрала вещи, повесила новые занавески, поставила на стол лампу.
Мать помогала, суетилась.
– Может, тебе в большую комнату? Эта маленькая.
– Нет, мне здесь нравится. Окно на яблоню, тихо.
– Ну смотри.
Устроились быстро. Лена работала днем, мать готовила, убиралась. Вечером сидели вместе, разговаривали. Иногда молчали, просто были рядом.
Как-то вечером мать сказала:
– Ты знаешь, мне кажется, отец доволен. Что ты здесь, что мы вместе.
– Думаешь? – спросила Лена.
– Уверена. Он хотел, чтобы семья была вместе. Теперь так и есть.
Лена кивнула. Посмотрела на чашку с отбитым краем, которая стояла на столе. Мать теперь пила из нее. Говорила, что так чувствует присутствие мужа.
– Мам, а ты не боишься, что я снова уеду? – вдруг спросила Лена.
Валентина Ивановна посмотрела на нее.
– Боюсь. Конечно, боюсь. Но не держу. Если захочешь уехать, уедешь. Я не буду против.
– Не хочу. Мне здесь хорошо.
– Тогда оставайся.
Они снова помолчали. За окном выл ветер, мело. Но в доме было тепло, уютно.
***
Весна пришла рано. В марте уже таял снег, капало с крыш. Лена с матерью вышли в огород, начали готовить грядки.
– Посадим картошку, морковь, свеклу, – командовала Валентина Ивановна. – Огурцы, помидоры. Как раньше.
– А цветы? – спросила Лена.
– И цветы. Отец любил петунии, посадим петунии.
Работали вместе. Лена копала, мать сажала. Руки грязные, спины болят, но хорошо. Как будто что-то важное делают, нужное.
Вечером сидели на крыльце, усталые, довольные. Пили чай с вареньем. Рыжик носился по двору, гонялся за бабочками.
– Знаешь, а я рада, что ты здесь, – сказала мать. – Очень рада.
– Я тоже рада, – ответила Лена.
Они смотрели на огород, на яблоню, на дом. Все было по-старому, но и по-новому. Как будто жизнь началась заново.
***
Летом приехали подруги матери. Зина и Таня. Посидели, попили чаю, посплетничали.
– А Лена теперь с тобой живет? – спросила Зина.
– Живет, – гордо ответила Валентина Ивановна. – Переехала из Москвы. Работает здесь.
– Вот это да, – удивилась Таня. – А мои дети уезжают из дома и не оглядываются. Как будто родителей нет.
– У всех по-разному, – сказала Лена. – Я просто поняла, что мне здесь лучше. Спокойнее.
– И правильно, – кивнула Зина. – Семья, это главное. Без семьи человек, как дерево без корней.
Подруги ушли. Мать мыла посуду, Лена вытирала.
– Они завидуют, – сказала Валентина Ивановна.
– Кому?
– Мне. Что ты со мной. У них дети далеко, редко звонят. А у меня ты рядом.
– Повезло тебе, – пошутила Лена.
– Повезло, – серьезно ответила мать. – Очень повезло.
***
Однажды вечером они сидели на крыльце, смотрели на закат. Небо было красным, как будто горело.
– Красиво, – сказала Лена.
– Красиво, – согласилась мать. – Отец всегда любил закаты. Говорил, что это самое красивое время суток.
– Помню. Он выходил, стоял, смотрел. Я думала, чудак. А теперь понимаю.
– Понимаешь?
– Да. Что важно не торопиться. Важно видеть красоту.
Валентина Ивановна кивнула.
– Отец был мудрым. Я не всегда это ценила. А теперь вот понимаю.
Они сидели, смотрели на небо. Лена взяла мать за руку. Та сжала ее ладонь.
– Мам, я хочу сказать… спасибо.
– За что?
– За то, что приняла меня. За то, что простила. За то, что мы вместе.
Валентина Ивановна повернулась к дочери.
– Ленка, я же мать. Я тебя всегда любила. Даже когда ты уезжала, даже когда мы ссорились. Ты моя дочь. Ты часть меня.
– И ты часть меня, – тихо ответила Лена.
Они обнялись. Сидели так, обнявшись, и смотрели, как солнце уходит за горизонт. Медленно, красиво, навсегда.
***
Прошел год. Лена жила в доме, работала, помогала матери. Они вместе готовили, убирались, ходили в магазин. Иногда ссорились, из-за мелочей. Мать говорила, что Лена неправильно моет полы. Лена отвечала, что мать слишком много солит суп. Ругались, но быстро мирились.
Как-то осенью, в годовщину смерти отца, они пошли на кладбище. Принесли цветы, убрали могилу. Стояли молча, каждая думала о своем.
– Он был хорошим человеком, – сказала Валентина Ивановна.
– Был, – согласилась Лена.
– И мы его не забудем.
– Никогда.
Вернулись домой. Мать достала фотоальбом, они смотрели фотографии. Вспоминали, смеялись, плакали.
– Знаешь, а мне кажется, он рядом, – сказала мать. – Всегда рядом.
– Мне тоже так кажется, – ответила Лена.
***
Вечером сидели на кухне. Лена работала за ноутбуком, мать вязала. Рыжик спал у печки. Тихо, уютно.
– Ленка, – вдруг сказала Валентина Ивановна.
– Да?
– Я счастлива. Сейчас, в этот момент. Счастлива, что ты здесь, что мы вместе.
Лена закрыла ноутбук, посмотрела на мать.
– Я тоже счастлива, мам.
– Правда?
– Правда. Впервые за много лет. Может, впервые в жизни.
Мать улыбнулась. Положила вязание, подошла к дочери. Обняла ее.
– Вот и хорошо. Вот и живи теперь. Не бойся, не прячься. Живи.
Лена обняла мать в ответ. Крепко, как в детстве.
– Буду жить, – пообещала она. – Обязательно буду.
За окном шумела яблоня. Ветер качал ветки, листья падали на землю. Скоро зима. Но они были вместе. И это было главное.
***
Прошло еще несколько месяцев. Лена окончательно обжилась. Познакомилась с соседями, подружилась с некоторыми. Ходила в местную библиотеку, где когда-то работала мать. Там теперь другая заведующая, молодая, но та помнила Валентину Ивановну, уважала.
– Ваша мама была лучшим библиотекарем, – говорила она. – Все книги знала наизусть. Всем помогала.
Лена гордилась. Впервые за много лет гордилась не собой, а матерью.
Однажды мать заболела. Простыла, лежала с температурой. Лена ухаживала за ней: варила чай с малиной, ставила компрессы, читала вслух.
– Как в детстве, – слабо улыбалась Валентина Ивановна. – Только наоборот. Ты за мной ухаживаешь.
– Конечно, ухаживаю. Ты моя мама.
– А я думала, ты не умеешь. Ты всегда была такая самостоятельная.
– Я многого не умела. Но учусь.
Мать выздоровела через неделю. Встала, пошла на кухню, сразу принялась готовить.
– Лежи еще, – уговаривала Лена. – Отдохни.
– Отдохнула. Хватит. Дел много.
– Каких дел? Я все сделаю.
– Не все. Ты борщ не умеешь варить.
– Научусь.
– Научу, – пообещала мать.
И научила. Стояли на кухне, мать объясняла, Лена делала. Резала свеклу, морковь, капусту. Мать поправляла: мельче режь, крупнее. Варили вместе, пробовали. Получилось вкусно.
– Молодец, – похвалила мать. – Теперь сама сможешь.
– Смогу, – улыбнулась Лена.
***
Весна снова пришла. Лена уже второй раз готовила огород. Теперь она знала, что и как. Копала грядки, сажала семена. Мать наблюдала, давала советы.
– Вот здесь морковь будет расти хорошо. Солнечное место.
– Хорошо, посажу здесь.
Работали до вечера. Устали, но довольные. Сидели на крыльце, пили квас. Рыжик лежал рядом, тяжело дышал.
– Знаешь, а я думала, что продам дом, – вдруг сказала Валентина Ивановна. – После смерти отца думала: зачем он мне? А теперь понимаю. Он нужен. Это наша семейная традиция, это наше место.
– Наше, – согласилась Лена. – И я рада, что мы его сохранили.
– Я тоже рада.
Они сидели, смотрели на огород, на яблоню, на дом. Все было на своих местах. И они тоже.
***
Однажды летом Лена встретила мужчину. Он приехал в Светлогорск на дачу, познакомились случайно, в магазине. Заговорили, оказалось, что у него тоже были проблемы в отношениях. Разведен, живет один.
– Может, сходим куда-нибудь? – предложил он.
Лена согласилась. Сходили в кафе, потом еще раз, потом еще. Он был приятным, добрым, понимающим.
Мать заметила.
– У тебя кто-то появился?
– Появился, – призналась Лена. – Вроде бы.
– И как?
– Не знаю. Пока просто общаемся.
– А дальше?
– Не знаю, мам. Боюсь опять ошибиться.
Валентина Ивановна взяла дочь за руку.
– Ленка, не бойся. Ошибаться, это нормально. Главное, не закрываться. Дай шанс себе, дай шанс ему.
– А если не получится?
– Ну и что? Не получится, значит, не судьба. Но хотя бы попробуешь.
Лена задумалась. Мать была права. Надо пробовать, не бояться.
Она встречалась с ним еще несколько раз. Потом он познакомился с матерью. Валентина Ивановна приняла его хорошо, накормила, расспросила о жизни.
– Нормальный мужик, – сказала она потом Лене. – Хороший. Держись за него.
– Посмотрим, – ответила Лена.
***
Осенью они с матерью снова красили забор. Уже третий раз. Забор был крепкий, ровный, красивый.
– Отец бы гордился, – сказала Валентина Ивановна.
– Я думаю, он гордится, – ответила Лена. – Где-то там, наверху.
– Ты веришь в это? В то, что он видит нас?
– Хочу верить.
Мать кивнула.
– Я тоже хочу.
Они докрасили забор, убрали инструменты. Вечерело. Небо розовело, воздух холодал.
– Скоро зима, – сказала Лена.
– Скоро. Третья зима, как отца нет.
– Но мы справляемся.
– Справляемся, – согласилась мать. – Вместе.
Вошли в дом. Лена поставила чайник, мать достала пироги. Сидели на кухне, за столом, который помнил столько семейных ужинов. На столе стояла чашка с отбитым краем. Теперь из нее пили по очереди. Говорили, что это связь с отцом.
– Мам, а как ты думаешь, мы правильно живем? – вдруг спросила Лена.
– Правильно. По-своему, но правильно.
– А отец был бы доволен?
Валентина Ивановна подняла глаза.
– Был бы. Очень. Он хотел, чтобы мы были вместе. Чтобы семья была. Теперь так и есть.
Лена кивнула. Налила чай, отпила. Горячий, сладкий, домашний.
За окном шумела яблоня. Листья облетали, ложились на землю. Скоро снег их укроет. Потом снова весна, снова лето. И так каждый год. Жизнь идет, несмотря ни на что.
– Я люблю тебя, мам, – вдруг сказала Лена.
Валентина Ивановна посмотрела на дочь. Глаза блестели.
– И я тебя люблю, доченька. Очень люблю.
