— Тут все папины вещи…
— Папино здесь только свидетельство о собственности, — брякнула Ольга. — Которое, к слову, теперь у меня.
Он оформил дарственную три года назад, когда еще был в ясном уме.
Кирилл вскочил.
— Дарственную? На тебя одну? И ты молчала?
— Значит, плитку в санузле берем матовую, цвета слоновой кости.
Она визуально расширяет пространство, на фото для объявления будет смотреться идеально, — Ольга диктовала дизайнеру свои предпочтения по телефону. — И снимите эти старые антресоли в коридоре!
Мы должны выжать из этой квартиры максимум.
Брат Ольги смотрел на нее с ужасом.
— Оля, ты в своем уме? Папа жив еще!
Оля злобно глянула на Кирилла.
Загорелый дочерна, в помятой льняной рубашке и с какими-то нелепыми фенечками на запястьях, он выглядел как попугай.
— Подождите минуту, — бросила Ольга в трубку и нажала на паузу. — Кирилл, не ори. Нас сейчас из реанимации выгонят!
— Ты вообще думаешь, что говоришь?! Отец за этой дверью задыхается, ему, может, жить осталось пару недель, а ты выбираешь плитку? У тебя совесть есть?!
— Я обсуждаю предпродажную подготовку, — сухо ответила Ольга, поправляя очки. — И если ты за пять лет отсутствия разучился считать деньги, то я тебе напомню: квартира в таком состоянии стоит на тридцать процентов дешевле. А нам нужны будут деньги. И немалые.
— Нам? — взвился Кирилл. — Мне не нужны эти деньги. У меня просто слов нет!
Я летел через три границы, чтобы успеть подержать его за руку, а ты уже квартиру продаешь?!
— Чего ты сказал? — не выдержала Ольга. — Ты прилетел подержать его за руку?
А где ты был, когда у него случился первый инсульт? Когда я три месяца жила на два города, разрываясь между своей работой и его подгузниками?
Где ты был, когда нужно было платить за операцию на шейке бедра?
Ах да, я помню. Ты шатался с тибетскими монахами и просветления искал!
— У меня не было возможности приехать, ты же знаешь… — Кирилл отвел взгляд.
— У тебя не было желания, — отрезала она. — А теперь иди. Отец проснулся. Пойди, подержи его за руку.
Только не удивляйся, если он тебя не узнает!
Квартира на Тверском бульваре всегда была гордостью Григория Ивановича. Получил он ее в наследство от отца и очень ее берег.
Когда дети повзрослели и зашел разговор о размене, Григорий Иванович наотрез отказался — с наследством он не был готов расстаться ни при каких обстоятельствах.
Кирилл после встречи с отцом сразу проехал домой. Он прошел в гостиную и поморщился: на антикварном бюро стояли ряды пузырьков с оранжевыми крышками, лежали горы вскрытых блистеров.
Ольга зашла следом, бросив связку ключей на столик в прихожей.
— Располагайся, — сказала она, снимая жакет. — Твоя комната заперта, я там склад устроила для вещей, которые жалко выбросить.
Переночуешь на диване в гостиной.
— Оля, нам надо поговорить нормально, — выдал Кирилл, не обращая внимание на слова сестры. — Я не могу поверить, что ты серьезно хочешь продать эту квартиру!
Тут же детство наше прошло… Тут все папины вещи..
— Папино здесь только свидетельство о собственности, — брякнула Ольга. — Которое, к слову, теперь у меня.
Он оформил дарственную три года назад, когда еще был в ясном уме.
Кирилл вскочил.
— Дарственную? На тебя одну? И ты молчала?
— А кому мне было об этом сообщать? Тебе? Да с какой радости? — Ольга нахмурилась. — Я тянула все сама, Кирилл, целых пять лет.
Услуги сиделки — шестьдесят тысяч в месяц, лекарства — еще тридцать.
А еще специальное питание, массажист, обследования.
Ты хоть представляешь, сколько стоит один вызов частного реаниматолога на дом?
— Оля, ты ведь за отцом ухаживаешь, а не за посторонним человеком. Какие счета могут быть в этом случае?
Ольга достала из сумки пухлую кожаную папку.
— Вот, посмотри. Это чеки за все пять лет. Я вела учет, поэтому каждая копейка, которую я потратила на его доживание, задокументирована.
Здесь общая сумма — семь миллионов восемьсот тысяч рублей. И это без учета инфляции и моих нервных клеток!
Кирилл брезгливо коснулся края папки.
— Никогда бы не подумал, что ты настолько… подлая…
— Нет, Кирюша. Подлой я была бы, если бы просто сдала его в государственный хоспис и забыла.
А я сделала так, чтобы он спал на чистых простынях и ел парную телятину.
И теперь, когда пришло время подводить итоги, я хочу справедливости.
Квартира будет продана. Сразу после того, как… ну, ты понимаешь.
— И что дальше? Ты заберешь все себе?
— Нет, зачем. Я вычту из суммы продажи семь миллионов восемьсот тысяч, и остальное мы поделим пополам.
Хотя, честно говоря, я имею полное право не давать тебе ни копейки.
Кирилл вскочил и начал мерить комнату шагами. Его длинные волосы, завязанные в небрежный пучок, растрепались.
— Справедливости она хочет… Ты хоть понимаешь, как это звучит? Да он если бы услышал, он бы…
— Он бы поддержал меня, — перебила его Ольга. — Потому что папа всегда был практичным человеком.
Это ты в бабку-художницу пошел, такой же инфантильный.
А папа знал цену деньгам. И он знал, что на тебя положиться нельзя.
— Я не инфантильный! — крикнул Кирилл. — Я… мне просто мирское чуждо, я не гонюсь за благами.
— Замечательно. Вот и будь счастлив, не имея ничего.
Можешь прямо сейчас собрать рюкзак и отправиться обратно в горы. Или где ты там с монахами своими болтался?
Разругались брат с сестрой в пух и прах.
***
На следующий день оба опять поехали в больницу. Состояние отца стабилизировалось, но врачи не давали никаких прогнозов.
Кирилл сидел у кровати, сжимая костлявую руку отца. Он что-то шептал, закрыв глаза, — наверное, какую-то мантру.
Ольга стояла у окна и молча на все это смотрела. Ее раздражала эта показная духовность.
Где он был со своими мантрами, когда у отца появился пролежень на крестце, и Ольга полночи плакала в ванной, не зная, как перевернуть тогда еще грузное тело папы?
В палату вошел врач.
— Ольга Григорьевна, можно вас на пару слов?
Они вышли в коридор. Кирилл остался в палате.
— Состояние критическое, — тихо сказал доктор. — Мы поддерживаем функции организма, но мозг практически не реагирует.
Вопрос нескольких дней, может быть, недели. Вам нужно принять решение по поводу дальнейшей реанимации, если произойдет остановка.
Вы подписывали бумаги…
— Я поняла, — кивнула Ольга. — Делайте все, что необходимо, чтобы он не чувствовал боли. Это главное.
— Оля! — Кирилл, явно подслушивавший, выскочил из палаты. — О чем вы говорите? Какие решения?
— О паллиативной помощи, Кирилл. Иди в палату.
— Нет, я слышал слово «остановка». Ты что, хочешь его отключить? Чтобы быстрее выставить квартиру на торги?
Доктор поморщился, развернулся и пошел в сторону поста медсестры.
— Замолчи, — прошипела Ольга. — Ты что лезешь, куда тебя не просят?!
— Ты просто хочешь поскорее избавиться от папы! — Кирилл закричал, привлекая внимание санитарок. — Тебе мешает он! Тебе только деньги нужны! Что, риелторы уже копытом бьют?
— Мои риелторы бьют копытом, потому что у меня долги! — взвилась Ольга. — Я заложила свою машину, Кирилл!
Я взяла два потребительских кредита, чтобы оплатить его прошлую реабилитацию в Германии!
Пока ты отдыхал на Бали и рассуждал о просветлении, я закапывала саму себя в долговую яму.
Семь миллионов — это деньги, взятые в долг!
Кирилл замер.
— Ты не говорила про долги…
— А ты спрашивал? — Ольга вытерла мгновенно набежавшие слезы тыльной стороной ладони. — Хоть раз за эти годы ты спросил: «Оля, как ты справляешься? Оля, нужны ли деньги?»
Нет. Ты присылал мне фотографии закатов и писал, что «вселенная позаботится о нас».
Так вот, новость дня: вселенная денег не дает!
Она развернулась и пошла к выходу.
***
Вечером того же дня Кирилл нашел Ольгу на кухне.
— Я посмотрел чеки, — тихо сказал он, присаживаясь напротив. — Возила в Мюнхен, значит…
— Да, в октябре позапрошлого года.
— Ты продала свои украшения? Я видел квитанции из ломбарда вложенные.
Ольга усмехнулась, не глядя на него.
— Те серьги, что мама подарила на совершеннолетие. И кольцо от бабушки. Не хватало на перелет спецбортом.
У него тогда легкое отказало, обычным рейсом нельзя было.
Кирилл долго молчал, а потом выдал:
— Прости меня, Оль. Я правда не думал, что все настолько серьезно. Мне казалось, папа просто стареет, а у тебя все под контролем.
Ты всегда была такой сильной…
— Сильной быть очень дорого, Кирилл. Сильные всегда одиноки.
Вот ты приехал, увидел угасающего отца и решил, что я — злодейка, потому что не рыдаю у его кровати.
А я отрыдала свое три года назад.
Сейчас я действую на автомате: организовать, оплатить, проводить в последний путь, закрыть долги…
— Я не дам тебе продать квартиру просто так, — вдруг сказал Кирилл.
Ольга вскинула голову, готовая к новому витку скан..дала.
— Что значит — не дашь?
— Подожди, дослушай. Я завтра позвоню одному человеку. На Гоа я познакомился с парнем, он занимается инвестициями в недвижимость здесь, в Москве.
Он выкупит долю или найдет арендатора на выгодных условиях. Или… в общем, есть варианты, как не избавляться от семейного гнезда и при этом выплатить твои долги.
У меня есть кое-какие сбережения. Немного, около десяти тысяч долларов. Я собирал на открытие своей школы йоги, но…
Ольга посмотрела на него с удивлением.
— Десять тысяч? Этих денег мне не хватит…
— Подожди, Оль. Я останусь здесь, устроюсь на работу. Я умею не только медитировать, у меня вообще-то диплом врача, если ты забыла.
Я буду помогать. Мы не будем продавать эту квартиру.
Ольга закрыла ноутбук и покосилась на брата.
— Ты правда готов пойти работать?!
Кирилл криво усмехнулся.
— Ради того, чтобы ты перестала смотреть на меня как на насекомое — да. И ради папы. Я действительно виноват перед ним. И перед тобой.
***
Григорий Иванович ушел через десять дней. Тихо, во сне, в той самой палате, где Кирилл и Ольга по очереди дежурили последние ночи.
Организацию прощания взял на себя Кирилл — ему хотелось хоть немного разгрузить сестру.
После поминок они остались одни в квартире.
— Риелтор звонила, — задумчиво произнесла Ольга. — Говорит, есть покупатель. Готов зайти на сделку через неделю. Сумма очень хорошая…
Кирилл посмотрел на сестру.
— И что ты ей ответила?
— Сказала, что мы передумали.
Кирилл облегченно выдохнул и закрыл глаза.
— Спасибо, Оль. Я, кстати, деньги тебе перевел. Ты не бойся, мы справимся. Я теперь тебя не оставлю…
Впервые за долгие годы Ольге было спокойно. Долги никуда не делись, но она больше не боялась — брат теперь рядом, она уже не одна. Уж вдвоем они как-нибудь выкарабкаются.
