Ужин стоял на столе уже двадцать минут. Картошка остывала, котлеты сморщились под крышкой, и Дмитрий сидел на кухне в майке и трениках, листая что–то в телефоне с таким видом, будто давно решил, что ждать больше не будет, но все–таки ждал.
Ирина вошла в половине девятого. Сняла сапоги у порога, не успела даже повесить куртку.
– Где тебя носит? – спросил он, не поднимая головы от телефона.
– Добрый вечер, Дима.
– Добрый. Картошка холодная.
Она повесила куртку, прошла на кухню, потрогала кастрюлю. Действительно холодная.
– Автобус ждала. Пробки.
– Каждый день пробки. Каждый день автобус. – Дмитрий отложил телефон на стол лицом вниз, что означало, что разговор начинается всерьез. – Полина сегодня одна обедала. Разогрела себе пельмени.
– Я знаю. Она мне написала.
– Написала. – Он усмехнулся. – Ты теперь с дочерью по переписке общаешься.
Ирина поставила кастрюлю на плиту, включила маленький огонь. Спина к нему, руки заняты, можно не смотреть в глаза. Это она уже научилась за последние три месяца, с тех пор как вышла на работу после двенадцати лет дома.
– Дима, я пришла уставшая. Можем не сразу?
– Когда «сразу»? Ты приходишь в девять, в половину. Полина ложится в десять. Пока ты умоешься, переоденешься, поешь.
– И что?
– И ничего. Просто констатирую факт.
Ирина обернулась. Муж смотрел на нее с тем усталым недоумением, которое она хорошо знала. Не злость, нет. Хуже. Такое выражение, будто он сам себе удивляется, что вообще говорит об этом, потому что уже сто раз говорил и ничего не изменилось.
– Я двенадцать лет сидела в четырех стенах, Дима, – сказала она ровно. – Двенадцать лет. Ты об этом помнишь?
– Помню. Ты выбрала.
– Мы выбрали. Полина болела постоянно, садик не мог, ты зарабатывал хорошо…
– И сейчас зарабатываю.
– Сейчас хуже, ты сам говорил. Премии срезали.
– Проживем.
– Я не только про деньги, Дима. – Она подошла к столу, села напротив. – Я жить начала. Понимаешь? Не только готовить и Полину на кружки возить. Я работаю, я нужна там, у меня коллеги, разговоры…
– Разговоры, – повторил он с какой–то интонацией, которую она не сразу распознала.
– Что?
– Ничего. Полина, кстати, двойку по алгебре принесла.
– Я знаю. Она говорила.
– Написала?
– Написала. Дима, прекрати.
Он взял телефон, встал.
– Я спать. Разогрей сама.
Она осталась одна на кухне. Над плитой тихо гудела вытяжка, картошка начинала шкворчать. За стеной, в маленькой комнате, где у Полины был угол с письменным столом, горел свет под дверью. Девочке в этом году исполнилось двенадцать, она уже умела закрываться и молчать. Это было новое, это началось примерно тогда же, когда Ирина вышла на работу, и иногда ей казалось, что связь между этими двумя событиями прямая, а иногда она убеждала себя, что переходный возраст, что так у всех.
Она поела одна, вымыла тарелку, заглянула в Полинину комнату. Дочь лежала на кровати с телефоном, наушники в ушах.
– Пол, спать скоро.
Полина вытащила один наушник.
– Ма, ты обещала на собрание прийти. В четверг.
– Я помню. Постараюсь.
– Папа сказал «постараюсь» и не пришел в прошлый раз.
– Я приду, Поль. Договорилась с Андреем Витальевичем, что уйду пораньше.
Дочь снова вставила наушник. Разговор закончился.
Ирина закрыла дверь и пошла в ванную. Смотрела на себя в зеркало долго, как смотрят, когда надо что–то понять, но не знают, что именно. Пятьдесят два года. Крашеные волосы, которые пора обновить. Хорошее пальто, купленное три года назад. Руки с аккуратными ногтями, которые она теперь красила раз в две недели, потому что на работе как–то неловко с облупленным лаком.
Три месяца назад она ответила на объявление в интернете. Бухгалтер на частичную занятость, небольшая строительная компания, офис в двадцати минутах от дома на маршрутке. Позвонила, не особенно веря. Пришла на собеседование в страхе.
***
Андрей Витальевич принял ее сам. Небольшой кабинет, стол заваленный бумагами, кофемашина в углу. Он был лет сорока восьми, невысокий, в очках, с таким видом человека, который не тратит время на разговоры о погоде.
– Значит, двенадцать лет не работали, – сказал он, смотря в резюме.
– Да. Поздний ребенок. Дочь сейчас в школе, в шестом классе.
– Понятно. В 1С работали раньше?
– До декрета работала с более старой версией. Готова переучиться.
Он поднял глаза от бумаги.
– Не пугает, что молодой коллектив? У нас в отделе двое ваших однолеток, остальным нет тридцати.
– Не пугает, – сказала она. Соврала немного.
– Зарплата на испытательном сроке меньше. Потом посмотрим.
– Хорошо.
Он помолчал, что–то написал в своих бумагах.
– Ирина Сергеевна, вот что. Мне не нужен человек, который будет сидеть тихо и бояться спросить. Мне нужен человек, который будет работать. Вы готовы?
– Готова, – сказала она. И это была правда.
***
Первая неделя была тяжелой так, что вечерами она садилась на кухне и смотрела в одну точку, пока Дмитрий ел и что–то рассказывал про завод. Новая версия программы, новые процедуры, молодые девочки в отделе смотрели на нее с тем вежливым безразличием, которое хуже открытой насмешки. Катя, двадцать шесть лет, маленькая и быстрая, объясняла ей порядок документов с видом учительницы начальной школы, медленно и по слогам. Ирина слушала, кивала и приходила домой с ощущением, что она ничего не умеет и умела ли вообще когда–нибудь.
На второй неделе она сделала сверку по трем контрагентам и нашла расхождение, которое Катя пропустила. Молча исправила, показала Андрею Витальевичу. Он посмотрел, кивнул.
– Хорошо. Так и работайте.
После этого Катя стала смотреть чуть иначе. Не тепло, нет, но без снисхождения.
В конце второй недели Ирина задержалась, вбивала данные за прошлый квартал. Все ушли. Андрей Витальевич вышел из кабинета в куртке, увидел ее.
– Вы еще здесь?
– Заканчиваю. Осталось немного.
Он помолчал. Потом сказал:
– Вы сегодня с утра не обедали.
Она удивилась. Не ожидала, что он заметит.
– Некогда было. Квартальный отчет…
– Я знаю. – Он поставил на ее стол бумажный стакан с кофе. – Из автомата в коридоре. Не очень, но горячий.
Ушел. Она посидела, глядя на стакан, потом взяла его двумя руками.
Дома в тот вечер Дмитрий спросил, почему она улыбается.
– Просто так, – сказала она.
***
Разменять пятый десяток и выйти на работу после двенадцати лет дома – это не то что думают люди снаружи. Снаружи кажется: ну и что, работа как работа. Встала, оделась, поехала. А изнутри это как заново учиться ходить. Всё с нуля. Как здороваться с охранником на входе. Как вписываться в чужие разговоры за кофе. Как не чувствовать себя лишней, когда молодые коллеги обсуждают сериалы, которые ты не смотрела, и места, куда ты не ходила.
Ирина приспосабливалась медленно, по–своему.
В столовой она садилась одна первые две недели. Потом рядом стала садиться Нина Павловна, сметчик из соседнего отдела, пятьдесят четыре года, крупная, с громким смехом. Она сама подсела и сама начала разговор.
– Вы новенькая? Из бухгалтерии к Андрею?
– Да.
– Как он вам?
– Нормально. Требовательный.
– Нормальный мужик, – сказала Нина Павловна с интонацией, которая могла означать что угодно. – Разведен, кстати. Жена ушла лет пять назад. Говорят, он в работе пропадал, она не выдержала. – Нина Павловна зачерпнула суп. – Детей нет. Живет один. Вот и ходит на работу как на праздник, потому что дома пусто.
Ирина кивнула и ничего не ответила.
В тот же вечер дома она убирала со стола после ужина и думала об этом. Живет один, пусто дома. Она знала это ощущение по–другому: когда не пусто, а всё равно как будто пусто. Когда рядом люди, и тарелки помытые, и завтра всё то же самое, и нет ни одного разговора, который не про деньги, не про Полину, не про то, кто оплатит квиточки за коммуналку.
С Дмитрием они прожили двадцать три года. Познакомились на заводе, где она тогда работала. Он был молодой мастер, она лаборантка. Всё было правильно и понятно: свадьба, однушка, потом двушка в ипотеку, потом долгое лечение, потом Полина. Двадцать три года – это не любовный роман, это жизнь, выстроенная общими руками из общих денег и общих усилий. Она уважала это. Она и сейчас уважала.
Но уважение и тепло – это разные вещи.
***
В октябре Полина принесла тройку по русскому и попросила маму проверить сочинение. Ирина пришла домой в семь, после работы зашла в магазин, купила продукты. Поставила суп вариться, достала тетрадь.
– Тема сложная, – сказала она, читая. – «Что значит быть смелым». Ты написала хорошо, только здесь путаешь причастный оборот.
– Я вообще не понимаю эти причастные обороты, – сказала Полина, сидя рядом и болтая ногой. – Объясни.
– Сейчас суп убавлю и объясню.
Они просидели до половины девятого. Дмитрий пришел в начале девятого, от него пахло заводом, усталостью. Он снял куртку, прошел на кухню, увидел тетради на столе.
– Готовится?
– Причастные обороты.
– А ужин?
Ирина встала, выключила газ под супом.
– Садись, налью.
– Не надо, сам. – Он взял кастрюлю. – Ты занимайся.
Она смотрела в его спину. Привычные движения: налить, поставить, найти хлеб. Он всё умел сам, Дмитрий, это правда. Никогда не был из тех мужчин, которые ждут, пока жена подаст. Умел и готовить, и постирать. Просто всегда казалось, что делает это с таким видом, будто фиксирует: смотри, сам справляюсь. Без тебя справляюсь.
Полина ткнула её в бок.
– Мам. Ты где?
– Здесь. Значит, смотри: если причастие стоит после определяемого слова…
Позже ночью, когда Полина уснула, а Дмитрий смотрел телевизор в зале, Ирина сидела на кухне с чаем и думала. Не о плохом, просто думала. Вот так: тихая квартира, девяносто квадратов на троих, каждый в своем углу. И это нормально, да? Это и называется жизнь, когда дети подросли, когда притерлись друг к другу до гладкости, когда всё понятно наперед.
Телефон на столе засветился. Сообщение от Андрея Витальевича. В одиннадцать вечера.
«Ирина Сергеевна, нашел старый отчет за 2019. Там другая методика расчета. Посмотрите завтра, хочу ваше мнение, не девочек».
Она перечитала. «Не девочек». Значит, её мнение чем–то отличается от мнения девочек. Она поставила телефон лицом вниз.
Потом снова взяла его и написала: «Посмотрю с утра».
Положила. И не могла понять, почему ей немного теплее.
***
На ноябрьские Ирина взяла выходной. Они с Дмитрием и Полиной поехали на рынок, купили зимние сапоги дочери, потом зашли в кафе на блины. Полина заказала себе с шоколадом и была довольна. Дмитрий пил кофе и что–то читал в телефоне. Ирина смотрела на дочь.
Двенадцать лет. Уже не ребенок, но ещё не пойми кто. Длинные ноги, которые не помещаются под стол. Глаза серые, как у Дмитрия, и та же привычка поджимать губы, когда думает.
– Поль, как в школе? – спросила Ирина.
– Нормально.
– С Машей помирились?
– Мы и не ссорились. Просто она теперь с Катей дружит больше.
– Обидно?
Полина пожала плечом.
– Не особо. Катя нормальная.
Дмитрий поднял глаза.
– Полин, по алгебре как? Исправила?
– Ещё нет. Завтра пересдаю.
– Готовилась?
– Да, мам со мной занималась.
Дмитрий посмотрел на Ирину. Кивнул. Это был не благодарный взгляд и не осуждающий, просто фиксация.
– Хорошо, – сказал он.
Они ели блины и почти не разговаривали. Снаружи это выглядело бы как семья, которой хорошо вместе. Внутри, для Ирины, это было что–то другое. Сытость без тепла. Близость без касания.
На обратном пути в маршрутке Полина уснула на плече у матери, и Ирина не двигалась полдороги, боясь разбудить. Дмитрий смотрел в окно. Ехали молча.
***
Андрей Витальевич позвал её в кабинет в середине ноября.
– Ирина Сергеевна, у нас в конце месяца аудит. Я хочу, чтобы вы вели основной реестр. Не Катя, вы.
– Хорошо. – Она помолчала. – Катя обидится.
– Возможно. – Он снял очки, потер переносицу. – Но Катя делает быстро и поверхностно. Вы медленнее, но без ошибок.
– Я скоро буду быстрее.
– Знаю. Поэтому и говорю вам, а не ищу другого человека. – Он надел очки обратно. – Как вы вообще? Втянулись?
Этот вопрос застал её врасплох. Никто раньше так не спрашивал, с этой интонацией, будто ответ действительно важен.
– Втягиваюсь, – сказала она честно.
– Поначалу тяжело после долгого перерыва. Я понимаю.
– У вас был перерыв?
Он усмехнулся.
– Нет. Но я видел, как жена год сидела дома с… – Он остановился. – В общем, видел, как это бывает. Когда выходишь, кажется, что всё изменилось и ты уже не такая, как была.
– Именно, – сказала Ирина.
Они помолчали. Не неловко, а как–то по–другому: как люди, которые поняли что–то одинаковое.
– Идите работать, – сказал он. – Реестр я пришлю на почту.
***
Катя, конечно, заметила. Она не сказала ничего плохого, просто стала чуть холоднее, стала реже предлагать кофе. Ирина это видела и старалась не задевать лишний раз. В их маленьком отделе было пятеро, и ей важно было не нажить врага там, где она только что начала не быть чужой.
Вторая девочка в отделе, Оля, двадцать три года, была другой: открытая, болтливая, задавала личные вопросы без злого умысла.
– Ирина Сергеевна, а у вас дочь? В каком классе?
– В шестом. Двенадцать лет.
– Ух ты, поздний ребенок! Вы такая молодая.
– Не такая молодая, – засмеялась Ирина.
– Нет, правда! Я бы не подумала. У вас муж строгий?
– Олечка…
– Извините, я просто так спросила. – Оля нисколько не смутилась. – Просто вы так иногда смотрите в телефон, когда он пишет, будто ждете чего–то.
Ирина ничего не ответила.
Дома тем вечером она долго думала об этой фразе. «Будто ждете чего–то». Она не ждала ничего от Дмитрия. Он писал редко: «Купи хлеба», «Когда будешь?», «Полина звонила, говорит, ключ потеряла». Ничего такого, чего бы она ждала.
А Андрей Витальевич иногда писал по рабочим вопросам, и она отвечала сразу. Всегда сразу.
Она задумалась над этим. Потом встала и пошла мыть посуду.
***
В конце ноября случилось собрание. Классный руководитель Полины позвала родителей в четверг в шесть. Ирина договорилась с Андреем Витальевичем, что уйдет в пять. Он разрешил без вопросов.
Она прибежала на собрание без пяти шесть, в пальто, запыхавшаяся. Полина стояла у входа в класс и смотрела на дверь. Когда увидела мать, что–то в лице у неё расслабилось.
– Пришла, – сказала дочь.
– Обещала, значит пришла.
Полина ничего не ответила, только взяла её за рукав пальто и немного подержала. Такой жест, детский ещё, Ирина почувствовала, как у неё что–то сжалось внутри.
Собрание было обычным: алгебра, поведение, телефоны на уроках. Ирина сидела и слушала, и думала о том, что двенадцать лет она была везде, на каждом собрании, на каждом утреннике, на каждой поделке ко Дню матери. А теперь вот пришла впритык и дочь смотрела на дверь.
Дмитрий встретил их после собрания внизу. Он пришел с завода, ещё в рабочей куртке.
– Ну как?
– Нормально, – сказала Полина.
– Замечания есть?
– По физре сказали, что плохо сдала нормативы.
– Это не замечание, это факт, – сказал Дмитрий. – Надо больше двигаться.
– Пап, ну.
Они шли домой по тёмной улице. Ноябрь в Екатеринбурге холодный, резкий, фонари уже в пять горят как ночью. Полина шла между ними, и Ирина думала, что со стороны они, наверное, выглядят нормально. Семья. Идут с собрания.
– Дим, – сказала она. – Я сегодня пораньше ушла. Андрей Витальевич разрешил.
– Хорошо, – сказал Дмитрий.
Больше не сказал ничего. Ни «хорошо, что пришла», ни «молодец». Просто хорошо, как отметку сделал.
Ирина смотрела под ноги и думала, что устала ждать от него каких–то слов. И что, может, правда, не надо ждать. Просто жить. Просто делать своё дело.
***
Декабрь принес аудит, недосып, головную боль за ушами от долгого сидения за экраном. Реестр она сделала без единой ошибки, аудиторы прошли гладко. Андрей Витальевич сказал ей после:
– Вы молодец, Ирина Сергеевна.
– Спасибо.
– Нет, правда. Я когда брал вас, честно, не был уверен. Двенадцать лет перерыв, 1С не знаете, коллектив молодой. Думал: посмотрим месяц.
Она засмеялась.
– А я думала то же самое о себе.
– И как, посмотрели?
– Посмотрела. Оказывается, не совсем ещё рассыпалась.
Он тоже засмеялся. Первый раз она слышала, как он смеется по–настоящему, не вежливо. Негромко, но искренне.
– Ирина Сергеевна, мы после Нового года планируем небольшое корпоративное. Все идут. Вы?
– Наверное, да, – сказала она.
– Хорошо.
Она вернулась на место и обнаружила, что улыбается, уставившись в монитор. Оля покосилась на неё.
– Что–то хорошее?
– Аудит прошел.
– А–а, – сказала Оля. Но смотрела как–то внимательнее, чем обычно.
***
Дома в декабре разговоры всё чаще заканчивались тишиной. Не скандалом, нет, просто тишиной, как когда оба устали говорить об одном и том же, и незачем начинать сначала.
Однажды в воскресенье Дмитрий пришел с рыбалки с другом, поздно. Ирина не спала, читала на кухне. Он прошел, снял куртку.
– Не спишь?
– Читаю.
– Поздно уже.
– Я знаю. – Она отложила книгу. – Хорошо съездили?
– Нормально. Карась мелкий. – Он поставил чайник. – Ты ела?
– Да.
Он стоял у окна, смотрел на улицу. Двор был пустой, фонарь мигал. Ирина смотрела на его спину, на лопатки под свитером, на то, как он держит кружку обеими руками. Она знала эту спину двадцать три года. Знала, как он сутулится, когда устал, и как расправляет плечи, когда доволен. Сейчас он сутулился.
– Дим, – сказала она.
– Что?
– Ничего. Просто.
Он обернулся. Посмотрел на неё.
– Устала?
– Немного.
– Иди ложись. Я потом.
Она кивнула, встала. У двери остановилась.
– Дим, мы давно никуда не ходили. Вдвоем. Может, в январе, после праздников…
– Посмотрим, – сказал он.
Она пошла спать. «Посмотрим» означало «нет», она знала. Не потому что он не хотел, а потому что всегда что–то мешало: усталость, деньги, завод, Полина, всегда что–то.
***
Корпоратив был в начале января, тихий: кафе недалеко от офиса, восемь человек, оливье и горячее. Ирина пришла в платье, которое не надевала года три, оно сидело немного иначе, но ничего.
Нина Павловна сразу её заметила.
– Хорошо выглядите, Ирина Сергеевна!
– Спасибо.
– Платье красивое. Вы вообще помолодели с осени. Работа идет на пользу.
Андрей Витальевич сидел в конце стола, разговаривал с кем–то из соседнего отдела. Когда она вошла, посмотрел. Просто посмотрел. Но она это заметила.
Вечер прошел легко, как не бывает в жизни, только на таких вот временных пятачках праздника, когда все хотят быть приятными и никто не ругается о деньгах. Катя оттаяла и рассказала смешную историю про клиента. Оля пила морс и фотографировала еду. Андрей Витальевич сказал тост, простой и без пафоса: «За то, чтобы работалось нормально и люди рядом были хорошие».
После Нина Павловна поехала на такси, остальные разошлись. Ирина стояла у входа, вызывала маршрутку в приложении. Андрей Витальевич оказался рядом.
– Ждёте?
– Маршрутку. Минут десять.
– Я на машине, подвезу.
– Не надо, я…
– По дороге, Ирина Сергеевна. Не спорьте.
Они ехали молча первые пять минут. Потом он спросил:
– Как дочь?
– Хорошо. Алгебру исправила. Тройку на четвёрку.
– Это уже достижение.
– Для неё большое. – Она помолчала. – У вас нет детей?
– Нет.
– Жалеете?
Он подумал.
– Раньше нет. Сейчас иногда думаю. Но у меня, наверное, не получилось бы быть хорошим отцом. Я слишком в работе.
– Это не повод.
– Может. – Он притормозил у светофора. – Жена так же говорила. Что работа, что меня нет дома, что непонятно, зачем вообще вместе.
– И?
– И разошлись. Пять лет назад. – Он сказал это спокойно, как факт. – Не хорошо и не плохо. Просто так вышло.
Она смотрела на его профиль. Уличные огни мелькали.
– Вы скучаете по ней?
– Иногда скучаю по тому, что было вначале. По тому человеку, которым был вначале. – Он повернул на её улицу. – Какой дом?
– Вот этот, с синей крышей. Спасибо.
Она взялась за ручку двери. Он сказал:
– Ирина Сергеевна, вы хорошо работаете. Я рад, что взял вас.
– Спасибо, Андрей Витальевич.
– Андрей. Мы уже не на совещании.
Она улыбнулась, вышла. Он подождал, пока она войдет в подъезд, потом уехал. Она это знала, потому что обернулась.
Дмитрий не спал. Лежал в темноте.
– Поздно, – сказал он.
– Корпоратив же, ты знал.
– Знал.
– Всё хорошо, Дима. Спи.
Она переоделась в темноте и легла. Дмитрий через несколько минут задышал ровно, уснул. Она ещё долго лежала и слушала тишину квартиры.
***
Февраль принёс Полинин день рождения. Тринадцать лет. Ирина напекла пирог с вишней, позвала трёх Полининых подруг. Квартира на несколько часов наполнилась девичьим смехом, криком, музыкой с телефона. Дмитрий ушел к другу, сказал, что ему надо. Ирина не стала возражать: он и правда плохо переносил подростковый шум.
Когда подруги ушли, Полина помогала убирать посуду. Они работали молча, хорошо, без слов. Потом дочь сказала:
– Мам, папа сказал, что у тебя кто–то есть на работе.
Ирина поставила тарелку. Аккуратно, тихо.
– Когда он это сказал?
– На прошлой неделе. Мы с ним ехали из магазина, он сказал, что ты задерживаешься и что, наверное, не только из–за работы.
– Он так сказал?
– Ну… примерно. Я не точно помню слова.
Ирина стояла у раковины и смотрела на кран. Внутри что–то обидело её сразу в нескольких местах. Что муж говорит такое дочери. Что дочь молчала неделю. Что она не знает, как ответить.
– Полин, у меня нет никого на работе, – сказала она наконец. – Есть начальник, с которым мы нормально работаем. Это всё.
Полина вытирала тарелку.
– Ладно.
– Ты мне веришь?
– Ладно, мам.
Они помолчали.
– Папа просто иногда говорит лишнее, – сказала Ирина.
– Я знаю, – сказала Полина. – Он иногда думает вслух.
Она ушла к себе. Ирина осталась у раковины. Думала, что позвонит Дмитрию и скажет ему не вовлекать дочь. Потом подумала, что если позвонит сейчас, то разговор будет нехорошим, а ей не хотелось.
Она написала Андрею: «Вы не могли бы звонить только в рабочее время? Дома слышат».
Он ответил через минуту: «Конечно. Извините, не подумал».
Она перечитала его ответ. «Не подумал» – это значит, что он просто не подумал, не потому что ему всё равно. Она снова поставила телефон на стол.
***
Март. Слякоть у подъезда, рыжие проталины на газонах. Ирина шла на работу и думала, что скоро можно будет без пуховика, и что надо купить Полине новые кроссовки на весну, и что в пятницу у Дмитрия выходной и они опять будут в квартире друг с другом с утра до вечера и это будет тяжело.
Они стали чаще замолкать на полуслове. Не потому что поссорились, а потому что слова кончились. Те, которые можно говорить, кончились, а другие, которые были бы честными, они ещё не умели говорить. Или уже разучились.
Однажды в марте Андрей позвал её пить кофе. Не в кафе, просто вниз, в буфет у входа, в обеденный перерыв. Они сидели за столиком у окна, смотрели на улицу.
– Вы вчера плохо выглядели, – сказал он.
– Голова болела.
– Давление?
– Наверное. Я к врачу не хожу.
– Надо ходить.
– Знаю. – Она грела ладони о кружку. – Дома нехорошо. Муж… мы как–то стали меньше разговаривать.
Она не планировала это говорить. Само вышло.
Андрей не ответил сразу. Смотрел в окно.
– Когда люди вместе давно, это бывает. Привыкают.
– Привыкают, – повторила она. – Хорошее слово. Точное.
– Вы не думали, что надо поговорить? С ним.
– Думала. Он не очень… он устает. С завода приходит, говорит мало. Я тоже устаю. Мы едим и спим. – Она подняла глаза. – Это нормально?
– Я не знаю, – сказал он честно. – Для кого–то нормально. Для кого–то нет.
– А для вас?
Он помолчал.
– Для меня нет. Поэтому я, наверное, и один.
Они помолчали. Это была другая тишина, чем дома. Дома тишина была как стена. Здесь она была как пространство, в котором можно дышать.
– Андрей, – сказала она. – Я не хочу, чтобы у нас было что–то… – Она остановилась.
– Я знаю, – сказал он.
– Вы знаете?
– Ирина Сергеевна, я не мальчик. Я вижу, что происходит, и я вижу, что вы порядочный человек. – Он встал, взял поднос. – Допивайте, опаздываем.
Она смотрела ему в спину. Что–то у неё внутри не успокоилось, а наоборот.
***
Звонок случился в пятницу вечером. Ирина мыла полы в коридоре, Дмитрий сидел в зале, телевизор бубнил. Телефон лежал на тумбочке в прихожей. Он зазвонил. Ирина была в резиновых перчатках, тянулась к телефону через ведро.
Дмитрий вышел из зала раньше. Взял телефон. Посмотрел на экран. Поставил на тумбочку.
– Андрей Витальевич, – сказал он.
– Дим, это начальник, я говорила…
– В пятницу в восемь вечера?
– Не знаю, может, рабочее.
– Возьми.
Она сняла перчатку, взяла трубку. Андрей сказал: «Ирина Сергеевна, извините за поздний час, хотел уточнить по понедельничному отчету». Она ответила: «Хорошо, я посмотрю материалы в выходные». Положила.
Дмитрий стоял в дверях зала.
– В выходные работаешь?
– Может, чуть–чуть посмотрю.
– Ясно.
Он ушел в зал. Ирина надела перчатку обратно и продолжила мыть полы. Руки двигались сами. Внутри было неприятное чувство, как когда знаешь, что ничего не сделала, но всё равно виновата. Или не виновата, но так чувствуешь.
Через час Дмитрий позвал её из зала.
– Ира. Иди сюда.
Она вошла. Он сидел не у телевизора, телевизор был выключен. Сидел прямо, руки на коленях.
– Сядь.
Она села напротив.
– Дима…
– Я не говорю, что ты что–то сделала, – сказал он. – Я говорю, что мне не нравится. Три месяца. Ты другая.
– Я другая, потому что работаю.
– Ты другая, потому что тебе там лучше, чем здесь. Я не слепой.
Она ничего не ответила.
– Этот Андрей Витальевич, – сказал он. – Кто он?
– Начальник. Я уже говорила.
– Ира.
– Дима, ничего нет. Я не понимаю, что ты хочешь услышать.
– Я хочу услышать правду.
– Правда в том, что он… внимательный человек. Что он спрашивает, как я, что он заметил, что мне интересно работать. Что с ним я чувствую себя человеком, а не… – Она остановилась.
– А не что?
– А не просто функцией. Не просто мамой Полины и твоей женой.
Дмитрий молчал. Долго.
– Значит, со мной ты функция, – сказал он наконец.
– Я не это хотела сказать.
– Нет, ты именно это сказала.
Он встал и вышел на кухню. Она слышала, как он наливает воду, ставит стакан на стол.
За стеной, у Полины, молчало. Ирина подумала: слышит ли дочь. Подумала, что, наверное, слышит. Всё слышит.
***
Выходные прошли тяжело. Они почти не разговаривали. Дмитрий много ходил по квартире, что–то делал в ванной, в кладовке. Полина чувствовала напряжение и держалась у себя, выходила только поесть.
В воскресенье утром Ирина варила кашу и слышала, как муж говорит по телефону в коридоре тихо: «Нет, не приеду сегодня. Дома дела». Кому звонил, не спросила.
После обеда Дмитрий вошел на кухню и сел напротив. У него был такой вид, как бывает у человека, который принял решение и теперь говорит его вслух.
– Ира, я поживу пока у Сереги. Недели две–три.
Сергей – друг с завода, жил один.
– Дима.
– Надо подумать. Нам обоим надо подумать.
– Если ты уйдешь, Полина…
– Полине я объясню.
– Как ты ей объяснишь?
Он встал.
– Ирина, ты сама мне объясни что–нибудь. Потому что я три месяца смотрю и не понимаю, где мы с тобой и куда мы едем.
Она молчала.
– Вот видишь, – сказал он.
Он ушел в спальню. Она слышала, как открывается шкаф. Через минуту она встала и тоже вошла в спальню. Он доставал вещи, складывал на кровать. Немного: свитер, рубашки, зарядка от телефона.
– Дима.
– Что?
Она стояла в дверях. Смотрела на его руки, на знакомый свитер с вытянутым рукавом, который она столько раз убирала в стопку.
– Ты знаешь, Дима… я не знаю, любовь ли это. То, что у меня с Андреем. Не знаю. Может, ничего нет, а может, есть что–то, я сама не понимаю. Но я знаю другое. Эти три месяца на работе я чувствовала себя живой. Не хорошей или плохой, а живой. Нужной. Самой себе. А с тобой… мы просто ели и спали. Двадцать три года. И я не знаю, чья это вина. Может, никьей. Просто так вышло. Прости.
Дмитрий стоял спиной к ней. Не оборачивался. Потом взял стопку вещей.
– Ладно, – сказал он.
Только одно слово.
Вышел в коридор. Взял куртку. Ирина стояла и слушала, как он обувается, как открывается дверь.
– Пап! – Полинин голос из комнаты. Резкий, напуганный.
– Поль, я у Сереги. Позвоню завтра. – Пауза. – Всё нормально, слышишь?
– Нет, не нормально.
– Позвоню завтра.
Дверь закрылась.
Полина вышла из комнаты. Стояла в коридоре в пижаме, босиком, смотрела на мать. Тринадцать лет, серые глаза, поджатые губы. Совсем как Дмитрий.
Ирина открыла рот и не нашла слов.
Потом телефон на тумбочке дрогнул. Сообщение. Она не стала смотреть, кто пишет. Знала.
– Мам, – сказала Полина. – Что теперь?
За окном было темно. Где–то внизу, у подъезда, хлопнула машина. А может, просто показалось.
Ирина посмотрела на дочь. Потом на тумбочку с телефоном. Потом снова на дочь.
– Я не знаю, Поль, – сказала она наконец, и это была самая честная вещь, которую она сказала за эти три месяца.
Полина постояла. Потом развернулась и пошла к себе. Дверь закрылась, не хлопнула, просто закрылась.
Ирина осталась одна в коридоре. Телефон светился на тумбочке. В квартире было тихо, и эта тишина была совсем другой, чем три месяца назад, когда всё только начиналось. Тогда тишина казалась тесной. Сейчас она была большой. Может быть, слишком большой.
Она подошла к тумбочке. Взяла телефон. Подержала в руке.
Потом прошла на кухню, поставила чайник, и стояла, и слушала, как он начинает гудеть.
