– Ну что, дорогие мои, праздник удался? – Ольга откинулась на спинку стула и провела ладонью по гладкой скатерти, сметая крошки торта. – А теперь давайте по-честному посчитаем, кто сколько вложил в этот вечер.
Лидия Петровна замерла с чашкой в руках. Кофе в ней слегка покачивался, образуя мелкие волны. Она не сразу поняла, что услышала. За окном догорал сентябрьский вечер, и в комнате становилось всё сумрачнее, но никто не торопился включать верхний свет. Только настольная лампа у дивана бросала тёплый круг на ковёр.
– Оленька, ты о чём? – тихо спросила она и поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул так громко, будто кто-то ударил в колокол.
– Да о том, мама, что я тут три дня готовилась, – Ольга взяла со стола телефон и начала что-то листать. – Закупки делала, убиралась, стол накрывала. Вы же понимаете, что всё это не бесплатно? Время, продукты, электричество наконец.
Алексей, сидевший на краешке дивана, выпрямился. Рубашка на нём была новая, синяя в мелкую клетку, он специально купил её к сестриному дню рождения. Теперь ему вдруг стало жарко в ней, и воротник будто сдавил горло.
– Слушай, Оль, это шутка такая? – он оглянулся на жену Марину, которая сидела рядом с детьми за обеденным столом. Марина покачала головой, глаза у неё были круглые от изумления.
– Никакая не шутка, – Ольга подняла на брата взгляд. Глаза у неё были светлые, серо-голубые, сейчас они казались почти прозрачными в полумраке. – Я считаю, это справедливо. Мы же все взрослые люди. Я организовала праздник, потратилась, а вы пришли, поели, повеселились. Давайте просто разделим расходы поровну. Или хотя бы пропорционально. Я же не жадная.
Бабушка Анна сидела в старом кресле у окна. Она весь вечер почти не разговаривала, только улыбалась беззубой улыбкой и кивала, когда к ней обращались. Теперь она сложила руки на коленях поверх вязаной шали и сощурилась, глядя на внучку. В её глазах, впавших и окружённых густой сеткой морщин, мелькнуло что-то острое, почти жёсткое.
– Внученька, – сказала она тихо, но все услышали, – ты это серьёзно?
– Конечно, серьёзно, бабуль, – Ольга даже улыбнулась, словно говорила о чём-то очевидном. – Я вам сейчас покажу расчёт. Я всё записала. Знаете, сколько стоит торт «Прага» в кондитерской «Магнолия»? Две тысячи триста. А ветчина «Домашняя»? Девятьсот рублей за килограмм, я брала полтора кило. Плюс сыр «Голландский» – семьсот за упаковку, две упаковки. Шампанское «Золотая долина» – шестьсот пятьдесят за бутылку, три бутылки. Салаты – я тут посчитала, только на майонез «Вкуснятин» и овощи ушло…
– Хватит! – Алексей встал так резко, что диван качнулся. – Ты чего несёшь вообще? Мы же семья!
– Именно потому, что семья, нужно быть честными друг с другом, – Ольга не повышала голоса. Она говорила ровно, даже с какой-то педантичной аккуратностью, как говорила обычно на работе, объясняя кому-то из сотрудников, где в отчёте ошибка. – Я не хочу, чтобы на мне ездили. Каждый должен вкладываться. Вот у тебя, Лёша, двое детей. Значит, ты за четверых ел. Справедливо, если ты и заплатишь больше.
Марина тихо ахнула. Их дети, Настя и Кирилл, шестнадцати и тринадцати лет, переглянулись. Настя покраснела до корней светлых волос. Кирилл уставился в тарелку, на которой ещё лежал недоеденный кусок торта.
Лидия Петровна встала. Она была маленькая, сухонькая, в простом тёмно-синем платье, которое носила уже лет пять. Седые волосы убраны в аккуратный пучок на затылке. Руки дрожали.
– Оля, доченька… – голос её сорвался, она сглотнула. – Что с тобой? Мы же пришли тебя поздравить. С днём рождения. Мы тебя любим. Зачем ты…
– Мама, не надо слёз, – Ольга перебила её, не глядя. Она водила пальцем по экрану телефона, что-то высчитывая. – Я вас тоже люблю. Но любовь любовью, а деньги деньгами. Вот вы мне что подарили? Носки, – она кивнула на стопку шерстяных носков, аккуратно перевязанных ленточкой, они лежали на комоде рядом с вазой, – и книжку. Понятно, у тебя пенсия маленькая, я не против. Но тогда, мам, ты хотя бы помой посуду после ужина. Или возьми половину торта себе, доешь дома, чтобы продукты не пропадали. Справедливо же?
Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая, как штора из плотного бархата. Казалось, даже часы на стене перестали тикать. Где-то за окном проехала машина, фары на миг осветили комнату, и все увидели лица друг друга, застывшие, словно на чёрно-белой фотографии.
Бабушка Анна медленно поднялась с кресла. Она опиралась на резную трость, которую сама Ольга привезла ей в прошлом году из Приозерска, когда ездила туда в командировку. Старушка подошла к комоду, взяла маленькую деревянную шкатулку, которую подарила внучке сегодня. Шкатулка была старая, потёртая, но бабушка сама отреставрировала её, покрыла лаком, нарисовала на крышке незатейливые полевые цветы.
– Это тебе, – сказала бабушка и протянула шкатулку Ольге. – Возвращаю. Видно, не по адресу подарила. Кому красота нужна, тот её и в малом видит. А кому счёт милее, тому и шкатулка ни к чему.
– Бабушка, при чём тут это? – Ольга нахмурилась, но шкатулку брать не стала. – Я просто хочу порядка. Я же всю жизнь с цифрами работаю. У меня всё должно сходиться.
– Сходится у тебя, внученька, – бабушка покачала головой. – Всё сходится. Только не туда.
Она повернулась и пошла к выходу. Медленно, шаркая стоптанными туфлями по паркету. Лидия Петровна бросилась за ней, подхватила под локоть.
– Мама, подожди…
– Не надо, Лидочка, – бабушка остановилась у двери и оглянулась. Посмотрела на Ольгу долгим, печальным взглядом. – Пойдём. Здесь нам больше не рады. Нам тут слишком дорого находиться.
Алексей схватил со стола подарочный пакет, в котором лежал сертификат в магазин «Уют». Он купил его на последние деньги, которые откладывал на новые ботинки себе. Сертификат был на три тысячи, Ольга могла выбрать себе хорошее постельное бельё или плед.
– На, – он швырнул пакет на стол так, что тот задел вазу с цветами, ваза покачнулась, но устояла. – Может, хоть это в твой расчёт войдёт. А мы пошли. Марина, дети, собираемся!
– Лёша, ты чего? – Ольга встала, в голосе впервые прозвучало что-то, похожее на растерянность. – Я же не хотела вас обидеть! Я просто…
– Просто ты, Оля, стала жадной, – сказал Алексей, и слова эти прозвучали как пощёчина. – Или ты всегда такой была, только мы не замечали. А может, жизнь тебя такой сделала. Не знаю. Но с тобой больше невозможно.
Марина молча собрала детей. Настя всхлипнула, вытирая слёзы рукавом. Кирилл выскочил в коридор первым, будто его ошпарили. Марина на прощание обернулась к Ольге, хотела что-то сказать, но только вздохнула и покачала головой.
Дверь хлопнула. Потом ещё раз, когда вышли Лидия Петровна с бабушкой.
Ольга осталась одна.
Она стояла посреди комнаты, в которой ещё недавно было шумно и весело, пахло пирогами и кофе, звенели бокалы, смеялись дети. Теперь пахло только остывшей едой и чем-то кислым, будто уксусом. На столе громоздились грязные тарелки, скомканные салфетки, недопитые бокалы. Торт «Прага» был съеден наполовину, кремовые розочки на нём осели и потемнели.
Ольга медленно опустилась на стул. Взяла телефон, посмотрела на экран. Там в таблице были аккуратно расписаны все её траты за последние три дня.
Продукты – 8 340 рублей.
Торт – 2 300 рублей.
Шампанское – 1 950 рублей.
Электричество (приблизительно, по тарифу) – 150 рублей.
Вода (горячая и холодная) – 80 рублей.
Моющие средства – 320 рублей.
Одноразовая посуда, салфетки – 450 рублей.
Итого: 13 590 рублей.
Разделить на шестерых взрослых… Или на восемь человек, если считать детей Алексея? Ну пусть дети за полпорции. Значит, на семь порций. Получается… она пересчитала… почти по две тысячи с человека.
Вполне справедливо.
Почему они не поняли?
Ольга встала, подошла к окну. Внизу, во дворе дома в Заречном районе, горели фонари. Она видела, как её мать с бабушкой медленно идут к остановке. Бабушка опирается на трость, мать поддерживает её под руку. Алексей с семьёй уже сели в старенькую «Ладу» и уехали, красные огни задних фонарей мелькнули и растворились в темноте.
Ольга провела рукой по лбу. У неё вдруг заболела голова. Тупая, давящая боль где-то в висках.
Она вернулась к столу, начала молча убирать посуду. Сгребла тарелки в раковину, включила горячую воду. Моющее средство «Чистюля» зашипело, образуя густую пену. Она методично мыла тарелку за тарелкой, ставила на сушилку. Автоматически, не думая.
Но мысли всё равно лезли в голову, роились, жалили, как осы.
Неблагодарные.
Она для них старалась. Три дня готовилась. Квартиру драила до блеска. Выбирала продукты самые лучшие, свежие. Не пожалела денег на торт, хотя могла испечь сама и сэкономить. Накрыла стол, как для самых дорогих гостей.
А они что?
Пришли, поели, даже спасибо толком не сказали. Ну, сказали, конечно, но формально. И подарки… Ольга скривилась. Носки вязаные. Да, тёплые, мягкие, мама старалась, руки у неё уже плохо слушаются, артрит. Но всё равно. Можно было хоть что-то нормальное купить. Книжку… детектив какой-то дешёвый, даже обложка мягкая. Триста рублей, наверное, стоит.
Сертификат Лёшин – другое дело. Три тысячи – это хоть что-то. Но он же на всю семью зарабатывает, мог бы и больше выделить. И вообще, сертификат – это такой подарок, чтобы не думать. Не надо выбирать, не надо фантазию включать. Купил бумажку и считай, подарил.
А шкатулка бабушкина… Ольга невольно обернулась. Шкатулка так и стояла на комоде, бабушка её забыла. Или нарочно оставила? Ольга подошла, взяла её в руки. Дерево было тёплое, гладкое. На крышке действительно были нарисованы цветы, неумело, но старательно. Ромашки, васильки, какие-то колоски. И внутри, Ольга открыла крышку, лежала горсть конфет «Красная шапочка». Бабушка всегда дарила ей конфеты «в секретик», так она говорила. Когда Ольга была маленькой, это было настоящим сокровищем.
Сейчас это были просто дешёвые карамельки. Рублей пятьдесят за пакет.
Ольга захлопнула шкатулку, поставила обратно. Вернулась к раковине.
Она вспомнила, как раньше праздновали дни рождения. Когда она была ребёнком, когда жив был ещё папа. Собирались всей семьёй, человек десять, а то и больше. Тёти, дяди, двоюродные братья и сёстры. Накрывали стол, но никто не считал, кто сколько принёс. Кто-то приносил пирог, кто-то салат, кто-то бутылку вина. Мама пекла свой фирменный торт «Наполеон», коржи были тонкие, как бумага, крем нежный, тающий. Папа рассказывал анекдоты, все смеялись. Дети бегали по квартире, играли в прятки. Потом садились за стол, пели песни. Не было караоке, пели просто так, под гитару, которую брат Миша брал у соседа. Миша… Ольга поморщилась. Миша погиб двадцать лет назад, мотоцикл, авария. Ему было тогда двадцать шесть.
Отец умер пятнадцать лет назад. Рак.
С тех пор праздники стали тише. Меньше людей, меньше шума. Но всё равно было тепло. Мама пекла пироги, бабушка приходила, Лёша со своей Мариной и детьми. Ольга помнила, как три года назад они отмечали её тридцать девятый день рождения. Собрались у неё же, в этой квартире. Она тогда только переехала сюда, взяла ипотеку, гордилась собой. Сама купила! Без мужа, без чьей-либо помощи. Работала, копила, взяла кредит, выплачивала. Своя квартира, своё жильё. Свобода.
Тогда Лёша с Мариной подарили ей красивый плед, бабушка – вышитую салфетку, мама – сервиз чайный. Недорогой, из магазина «Посуда для дома», но симпатичный, с цветочками. Ольга даже обрадовалась тогда. А потом села и посчитала, сколько всё это стоит. И поняла, что подарки на общую сумму в четыре тысячи, а она потратила на праздник восемь. Невыгодно.
Но тогда она ничего не сказала. Промолчала.
А почему, собственно?
Почему она должна молчать?
Ольга закончила мыть посуду, вытерла руки полотенцем. Прошла в комнату, включила верхний свет. Яркий, холодный свет залил помещение, и оно сразу стало выглядеть казённым, неуютным. Ольга огляделась. Всё было чисто, аккуратно. Мебель добротная, хоть и недорогая. Шкаф из магазина «Уют», диван оттуда же, стол она заказывала в интернете. Телевизор большой, плоский, висит на стене. Ковёр персидский, правда, не настоящий, но выглядит прилично.
Всё это она купила сама.
Никто ей не помогал.
Мама не помогала, у неё пенсия копеечная, четырнадцать тысяч. Из них половина уходит на лекарства для бабушки. Лёша не помогал, у него свои проблемы, зарплата на заводе маленькая, тридцать две тысячи, на четверых. Бабушка вообще на иждивении у матери.
Ольга зарабатывала сама. Работала бухгалтером в фирме «Строительные технологии», зарплата семьдесят тысяч. Для Приозерска это неплохо. Вот и жила на эти деньги. Одна. Никого рядом.
Ей было сорок два. Замуж так и не вышла. Были романы, конечно. Серёжа, когда ей было двадцать пять. Он обещал жениться, но потом съехал, сказал, что она слишком требовательная. Виктор, когда ей было тридцать два. С ним прожила год, но он оказался альфонсом, сидел на её шее, не работал. Она его выгнала. Андрей, когда ей было тридцать семь. Он был женат, обещал развестись, но не развёлся. Она сама ушла.
С тех пор никого.
И не надо.
Ей и одной хорошо.
Ольга подошла к дивану, села, откинулась на подушки. Взяла с журнального столика пульт, включила телевизор. По первому каналу шёл какой-то сериал. Любовь, измены, слёзы. Ольга поморщилась, переключила. Новости. Говорили про экономику, инфляцию, цены на продукты. Она слушала вполуха.
Почему они ушли?
Ведь она же права.
Всё должно быть справедливо. Каждый должен отвечать за себя. Нельзя жить за чужой счёт. Нельзя пользоваться людьми.
Она же не требовала ничего сверхъестественного. Просто хотела, чтобы расходы разделили. Это же нормально, разве нет?
В отношениях в семье должна быть честность. Прозрачность. А иначе как?
Ольга вспомнила слова Алексея. «Ты стала жадной». Неправда. Она не жадная. Она экономная. Она умеет считать деньги, вот и всё. Это её профессия. Она привыкла, чтобы дебет сходился с кредитом. Чтобы всё было по полочкам, по графам, по строчкам.
Жизнь – та же бухгалтерия.
Или нет?
Ольга встала, прошла на кухню, налила себе воды из фильтра. Выпила залпом, холодная вода обожгла горло. Поставила стакан в раковину, вернулась в комнату.
Телефон лежал на столе. Она взяла его, полистала контакты. Может, позвонить маме? Объяснить? Сказать, что они не поняли, что она не хотела обидеть?
Но объяснять что? Она же ничего плохого не сделала.
Ольга набрала номер Лёши. Долгие гудки. Потом он сбросил. Не взял трубку.
Набрала ещё раз.
Опять сброс.
Ольга стиснула зубы. Ладно. Пусть. Сами виноваты.
Она открыла мессенджер, написала Лёше:
«Я не понимаю, почему вы обиделись. Я просто хотела справедливости».
Сообщение ушло. Две галочки. Прочитано. Но ответа не было.
Ольга бросила телефон на диван, встала, заходила по комнате. Нервно, быстро, от окна к двери, от двери к окну. Каблуки стучали по паркету, голова раскалывалась.
Она остановилась у комода, посмотрела на шкатулку. Потом на стопку носков. Взяла их в руки, поднесла к лицу. Шерсть мягкая, тёплая, пахнет как-то по-домашнему. Пахнет маминым домом, где она выросла. Там всегда пахло так: шерстью, книгами, яблоками. Мама работала в библиотеке, приносила книги домой, раскладывала их на столе, чинила, если были порваны. Ольга в детстве любила сидеть рядом, смотреть, как мама аккуратно подклеивает страницы, расправляет корешки.
Сейчас мама на пенсии. Библиотека закрылась пять лет назад, здание продали под магазин. Теперь там «Продукты 24 часа». Мама очень переживала тогда. Плакала. Говорила, что это конец эпохи. Ольга тогда не поняла, что она имела в виду. Просто магазин открылся, ну и что? Зато удобно, круглосуточно работает.
Ольга положила носки обратно. Взяла книжку. Детектив, серия «Чёрная кошка». Автор какой-то неизвестный, Марина Сергеева. На обложке нарисована женщина с пистолетом и чёрный кот. Ольга полистала страницы. Бумага серая, шрифт мелкий. Дешёвое издание. Но мама выбрала его для неё. Наверное, думала, что дочери понравится.
Когда Ольга в последний раз читала книги просто так, для удовольствия?
Давно.
Года три назад, наверное.
Некогда было.
Работа, квартира, счета, кредиты, отчёты.
Ольга вздохнула, положила книжку. Села обратно на диван. Выключила телевизор. Тишина заполнила комнату, густая, звенящая. Где-то капал кран на кухне, она забыла закрутить его до конца. Капли падали мерно, монотонно. Кап. Кап. Кап.
Она закрыла глаза.
Вспомнила, как в детстве, когда ей было лет десять, у неё был день рождения. Зима, январь. Мама испекла торт, позвала её подружек из класса. Пришло человек семь. Играли в «Ручеёк», в «Колечко», танцевали. Мама включала проигрыватель, ставила пластинки, крутились «Весёлые ребята» и «Самоцветы». Потом сели за стол, ели торт, пили сок. Подружки подарили ей блокнотики, резиночки для волос, наклейки. Всё дешёвое, но Ольге было так радостно! Она хранила эти подарки, вклеивала наклейки в альбом, записывала что-то в блокнотики.
А потом была школа, институт, работа.
Когда она стала такой?
Когда начала считать подарки на вес золота?
Когда стала мерить любовь деньгами?
Ольга открыла глаза. Посмотрела на часы. Половина одиннадцатого вечера. Поздно. Завтра на работу, вставать в семь утра.
Она пошла в ванную, умылась, почистила зубы. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо осунувшееся, под глазами тени. Волосы русые, с проседью, коротко стрижены. Губы тонкие, поджатые. Она провела пальцами по щекам, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривая, неестественная.
Когда она в последний раз улыбалась по-настоящему?
Не помнит.
Ольга вышла из ванной, прошла в спальню. Легла в кровать, не раздеваясь. Укрылась одеялом. Лежала, глядя в потолок. Темнота давила на глаза, на грудь. Тяжело дышать.
Она взяла телефон, включила экран. Яркий свет резанул по глазам. Открыла мессенджер. Написала маме:
«Мам, извини, если что не так сказала».
Отправила.
Три минуты. Пять. Десять.
Ответа не было.
Написала Лёше ещё раз:
«Лёш, ну не молчи. Давай поговорим».
Опять тишина.
Ольга положила телефон на тумбочку, повернулась на бок. Закрыла глаза. Но сон не шёл.
В голове крутились мысли, путались, наматывались, как нитки на катушку.
Может, она действительно перегнула?
Но почему они не хотят понять её точку зрения?
Ольга ворочалась с боку на бок, одеяло сбивалось, подушка казалась слишком жёсткой. Наконец она встала, вышла на кухню, налила себе воды. Села за стол, на котором ещё оставались следы праздника, капли соуса на клеёнке, крошки. Она машинально смахнула их рукой, потёрла клеёнку салфеткой.
Вспомнила, как сегодня сидели за этим столом. Бабушка рассказывала что-то про войну, как они прятались в бомбоубежище, как потом, после войны, голодали. Мама слушала, кивала, хотя слышала эти истории сто раз. Лёша наливал всем шампанское, чокались. Дети смеялись, Настя показывала что-то в телефоне Кириллу, тот фыркал. Марина накладывала салат себе и мужу, спрашивала, не передать ли ещё хлеба.
Было тепло.
Было по-семейному.
А потом Ольга всё испортила.
Или нет?
Нет, она не испортила! Она просто сказала правду. А правда всегда режет.
Ольга вернулась в спальню, легла. Уснула только под утро, когда за окном стало светлеть.
Ей снилось что-то тревожное, она проснулась с колотящимся сердцем, но сон тут же забылся.
Будильник зазвонил в семь. Ольга встала, оделась, позавтракала на скорую руку, выпила кофе. Вышла из дома ровно в восемь, как всегда. Ехала на работу в автобусе, смотрела в окно. На улицах было немного людей, осень укутала город в серость, небо висело низко, тяжёлыми облаками.
На работе всё было как обычно. Ольга сидела в своём кабинете, проверяла отчёты, вносила цифры в таблицы, сверяла документы. Коллега Света заглянула к ней в обед, предложила пойти в столовую вместе.
– Оль, как день рождения вчера прошёл? – спросила она, когда они сидели за столиком с подносами, на которых остывали котлеты и гречка.
– Нормально, – коротко ответила Ольга.
– Родные приходили?
– Да.
– Ну и как, весело было? – Света улыбалась, её круглое лицо светилось дружелюбием. Она была на пять лет младше Ольги, замужем, двое детей, муж работает водителем. Всегда рассказывала про семейные истории, про то, как дети в школе учатся, как муж машину чинит.
– Весело, – Ольга ковыряла вилкой котлету. Есть не хотелось.
– А что подарили? – Света не унималась.
– Разное. Носки, книжку, сертификат, – Ольга пожала плечами.
– Ой, да это ж замечательно! Носки вязаные? Мама, наверное, сама вязала?
– Да.
– Вот молодец какая! У меня мама тоже вяжет, такие тёплые получаются, ноги никогда не мёрзнут. А книжку какую?
– Детектив.
– О, я детективы обожаю! Дашь почитать потом?
– Конечно, – Ольга кивнула, хотя не собиралась ничего давать. Просто хотела, чтобы Света отстала.
Но Света не отставала.
– Слушай, а у меня вот тоже скоро день рождения, в ноябре. Хочу дома отметить, родителей позвать, мужниных тоже. Стол накрою, сама приготовлю всё. Ты знаешь, я так люблю, когда все вместе собираются! Такое тепло на душе, правда же?
– Правда, – сказала Ольга и встала. – Извини, Свет, мне ещё отчёт доделать надо. Пойду.
Она ушла, оставив недоеденную котлету на тарелке.
В кабинете села за компьютер, уставилась в монитор. Цифры плыли перед глазами. Она попыталась сосредоточиться, но мысли снова возвращались к вчерашнему вечеру.
Достала телефон. Маме так и не написала ничего. Лёша тоже молчал.
Ольга набрала номер матери. Долгие гудки, никто не брал трубку.
Сбросила.
Попробовала ещё раз через полчаса.
То же самое.
К концу рабочего дня она позвонила раз десять. Мама не отвечала.
Ольга вышла с работы в шесть вечера, села в автобус, поехала домой. По дороге решила заехать к матери. Та жила на другом конце города, в старом доме, в двухкомнатной квартире, где Ольга выросла. Там же жила и бабушка, в маленькой комнатке, которая раньше была Ольгиной.
Ольга вышла на нужной остановке, прошла пару кварталов, поднялась на третий этаж. Постояла перед дверью, перевела дух. Позвонила.
За дверью послышались шаги, шаркающие, медленные.
– Кто там? – голос бабушки, глухой, настороженный.
– Это я, бабуль, Оля.
Молчание.
– Бабушка, открой, пожалуйста.
– Лидочки нет дома, – сказала бабушка. – Ушла в поликлинику.
– А ты впусти меня, я подожду, – попросила Ольга.
– Не велела она мне дверь открывать, – ответила бабушка и замолчала.
Ольга прислонилась лбом к косяку двери.
– Бабуль, ну что ты? Я же не чужая.
– Чужая ты, внученька, – тихо сказала бабушка. – Позавчера не чужая была, а теперь чужая. Иди домой. Мы с Лидочкой сами справимся.
– Бабушка, прости, если я вчера что-то не то сказала, – Ольга чувствовала, как к горлу подкатывает комок. – Я не хотела никого обидеть.
– Хотела ты, – отозвалась бабушка. – Может, и не понимала, что хотела, но хотела. Иди, Оля. Нам с тобой не по дороге теперь.
Ольга услышала, как бабушка отошла от двери. Шарканье стихло где-то в глубине квартиры.
Она постояла ещё минуту, потом развернулась и пошла вниз по лестнице.
На улице было уже совсем темно, фонари горели тускло, моросил мелкий дождь. Ольга шла к остановке, не открывая зонт, дождь мочил волосы, стекал по лицу, смешиваясь со слезами, которые она даже не заметила.
Приехала домой, переоделась, села на диван. Включила телевизор, но звук не слышала. Смотрела в экран пустым взглядом.
Позвонила Лёше. Снова сброс.
Написала ему:
«Я была у мамы. Бабушка не открыла дверь. Лёша, скажи, что происходит? Я правда не понимаю».
Ответ пришёл через час:
«Оля, не пиши мне. Мне стыдно за тебя. Ты перешла черту. Какие-то вещи не прощаются».
Ольга зажмурилась, сжала телефон в руке так, что побелели костяшки пальцев.
Не прощаются?
За что?
За то, что она попросила справедливости?
Она встала, заходила по комнате. Остановилась у комода, снова взяла в руки шкатулку. Открыла. Конфеты «Красная шапочка» лежали там, яркие фантики блестели в свете лампы. Ольга достала одну, развернула, положила в рот. Сладость растеклась по языку, приторная, вязкая. Она скривилась, но не выплюнула. Разжевала, проглотила.
Вспомнила, как бабушка давала ей эти конфеты в детстве. Прятала в карман фартука, а потом, когда мама не видела, совала внучке в ладошку.
– На, внученька, съешь в секретик. Только маме не говори, а то она скажет, что зубы испортятся.
Ольга съедала конфету, пряча её за щекой, чтобы подольше тянуть удовольствие. А потом бежала к бабушке, обнимала её, говорила:
– Бабуль, ты самая лучшая!
И бабушка гладила её по голове, улыбалась.
Когда это кончилось?
Когда Ольга перестала говорить бабушке, что она самая лучшая?
Наверное, лет в пятнадцать. Тогда Ольга стала взрослой, серьёзной. Ей было не до сентиментов. Школа, потом институт, потом работа. Нужно было строить карьеру, зарабатывать деньги, становиться самостоятельной.
Она стала.
Вот только зачем это всё, если рядом никого нет?
Ольга захлопнула шкатулку, поставила её обратно на комод. Села на диван, обхватила колени руками. Сидела так долго, пока ноги не затекли.
Потом легла спать.
Утром встала, снова пошла на работу. Вечером вернулась домой. И так день за днём. Неделя прошла. Две.
Мама не звонила. Лёша не звонил. Бабушка, конечно, тоже.
Ольга пыталась звонить сама, но никто не брал трубку. Писала сообщения, но ответов не было.
Однажды вечером, через три недели после дня рождения, Ольга пришла с работы и увидела на столе в коридоре письмо. Обычное бумажное письмо в конверте, без марки. Видимо, кто-то опустил в почтовый ящик.
Она открыла конверт. Внутри был листок, исписанный мелким, дрожащим почерком. Почерк бабушки.
«Оленька.
Пишу тебе, потому что говорить уже не могу. Да и не хочется. Слова все сказаны были, только ты их не услышала.
Хочу, чтобы ты поняла одно. Я тебя люблю. Лидочка тебя любит. Лёша любит. Любили всегда и любим до сих пор. Но любить и быть рядом, это разные вещи.
Ты считала на том празднике, сколько стоит еда. А мы считали, сколько стоит наша любовь. И поняли, что она для тебя ничего не стоит. Ноль. Пустота.
Я прожила долгую жизнь, Оленька. Войну прошла, голод, холод. Мужа потеряла рано, твоего деда. Осталась одна с маленькой Лидочкой на руках. Работала, поднимала её. Было трудно. Денег не было почти никогда. Но мы жили. Потому что было тепло. Была любовь.
А ты живёшь в тепле, в квартире хорошей, деньги есть. Только холодно тебе. И одиноко. И будет одиноко, пока не поймёшь, что в жизни есть вещи, которые деньгами не измеряются.
Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Не знаю, поймёшь ли ты его. Но написать должна была.
Прощай, внученька. Живи, как знаешь. Только знай, мы тебя любим. Но возвращаться к тебе не будем. Нельзя нам. Больно.
Твоя бабушка Анна».
Ольга дочитала письмо и медленно опустилась на стул в коридоре. Лист дрожал в её руках.
Она перечитала его ещё раз. Потом ещё.
«Любить и быть рядом, это разные вещи».
«Ты считала, сколько стоит еда. А мы считали, сколько стоит наша любовь».
«Больно».
Ольга положила письмо на стол, закрыла лицо руками.
Внутри что-то переломилось, треснуло, как лёд на реке весной.
Она заплакала.
Плакала долго, навзрыд, как в детстве, когда упала с качелей и разбила коленку. Тогда прибежала мама, подняла её, обняла, поцеловала ссадину, сказала: «Не плачь, доченька, всё заживёт».
Сейчас некому было обнять.
Ольга сидела одна в пустой квартире, и слёзы текли по её лицу, капали на пол, на стол, на письмо.
Когда слёзы закончились, она встала, умыла лицо холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, опухшие, лицо постаревшее.
Взяла телефон. Набрала номер матери.
Гудки.
Никто не взял.
Ольга вздохнула. Написала сообщение:
«Мама, я всё поняла. Прости меня. Пожалуйста».
Отправила.
Ждала ответа весь вечер. Не дождалась.
Легла спать с телефоном в руке.
Проснулась среди ночи от звонка. Вздрогнула, схватила телефон, посмотрела на экран. Лёша.
– Алло? – голос у неё был хриплый ото сна и слёз.
– Оль, это я, – голос Лёши был тихий, усталый. – Ты спишь?
– Нет, уже проснулась. Что случилось?
Пауза.
– Бабушка в больнице, – сказал Лёша. – Сердце прихватило сегодня вечером. Мама вызвала скорую, увезли. Сейчас в реанимации.
Ольга села на кровати.
– Что? Как она?
– Плохо, – коротко ответил Лёша. – Врачи говорят, не знают, выдержит ли. Возраст.
– Я сейчас приеду, – Ольга уже вскочила, начала одеваться, зажав телефон между ухом и плечом.
– Не надо, – сказал Лёша. – Мама сказала, чтобы я тебе не звонил. Но я решил, что ты должна знать. На всякий случай.
– На всякий случай?
– Ну да. Если что… – он не договорил.
– Лёша, я приеду. Скажи, какая больница?
– Оля, не надо. Мама не хочет тебя видеть. Она сказала, что ты убьёшь её окончательно, если появишься.
Слова обожгли, как кипяток.
– Я не хотела… – голос Ольги сорвался. – Я правда не хотела никого обидеть. Я просто…
– Я знаю, – Лёша вздохнул. – Ты просто хотела справедливости. Но знаешь, Оль, в семье справедливость, это не когда всё поровну. А когда всё с любовью. Ты об этом забыла. Или никогда не знала.
– Лёша… – Ольга не могла говорить, слёзы снова душили.
– Я повесил трубку, Оль. Прости. Береги себя.
Гудки.
Ольга стояла посреди спальни с телефоном в руке. Потом медленно опустилась на кровать.
Бабушка в реанимации.
Из-за неё.
Из-за того проклятого счёта.
Ольга вспомнила, как бабушка медленно шла к двери в тот вечер, как остановилась, оглянулась. Как сказала: «Здесь нам слишком дорого находиться».
Тогда Ольга не поняла.
Сейчас поняла.
Цена была не в деньгах.
Цена была в разбитых сердцах.
Ольга легла, натянула одеяло на голову. Лежала, не шевелясь, до самого утра. На работу не пошла. Позвонила, сказалась больной.
Сидела дома, смотрела в стену.
Вечером позвонил Лёша.
– Бабушка умерла, – сказал он. – Час назад. Не выдержало сердце.
Ольга слушала его голос и ничего не чувствовала. Внутри была пустота, ледяная, звенящая.
– Похороны в субботу, – продолжал Лёша. – В Приозерске, на Старом кладбище. Мама сказала, что ты можешь прийти. Если хочешь.
– Приду, – прошептала Ольга.
– Только без разговоров, Оль. Просто придёшь, постоишь, уйдёшь. Маме сейчас очень тяжело. Не надо её нагружать.
– Хорошо.
Лёша положил трубку.
Ольга сидела с телефоном в руках и смотрела в окно. За окном шёл дождь, серый, холодный, осенний. Небо висело низко, как потолок.
Бабушка умерла.
Она больше никогда не увидит её улыбки, не услышит её тихого голоса, не почувствует тепла её рук.
Больше никогда.
В субботу Ольга приехала на кладбище. Народу было немного, человек двадцать. Мама стояла у гроба, бледная, постаревшая за эти недели лет на десять. Рядом с ней Лёша с Мариной и детьми. Несколько бабушкиных подруг, старушки в чёрных платках. Соседи.
Ольга подошла, встала поодаль. Смотрела на гроб, на бабушкино лицо, спокойное, восковое. На руках у неё лежал платочек, вышитый цветами. Тот самый, который она вышивала долгими зимними вечерами.
Отпевание прошло быстро. Гроб закрыли, понесли к могиле. Опустили. Земля посыпалась сверху, глухо стуча по крышке.
Ольга стояла и смотрела.
Когда могилу засыпали, мама подошла к ней.
– Ты пришла, – сказала она тихо.
– Да, мам.
Лидия Петровна посмотрела на дочь долгим, усталым взглядом.
– Она тебя любила, Оленька. До последнего. Просила меня передать тебе, что любила.
– Я знаю, мам, – голос Ольги дрогнул.
– Но простить не смогла, – добавила мать. – Сказала, что ты сама должна понять, в чём была неправа. Когда поймёшь, приходи. Если не поймёшь, не приходи.
Она развернулась и пошла к выходу с кладбища. Лёша с семьёй последовали за ней.
Ольга осталась одна у могилы.
Стояла долго, пока все не разошлись. Потом присела на корточки, провела рукой по свежей земле.
– Прости, бабуль, – прошептала она. – Прости меня, дуру.
Ветер шелестел листьями на деревьях. Где-то каркнула ворона.
Ольга встала, вытерла слёзы. Пошла к выходу.
Вернулась домой поздно вечером. Квартира встретила её темнотой и холодом. Ольга включила свет, прошла в комнату. Села на диван.
Посмотрела вокруг.
Всё на своих местах. Мебель, телевизор, ковёр. Шкатулка на комоде. Носки, связанные мамой. Книжка.
Всё это было. Но чего-то не хватало.
Чего?
Ольга встала, подошла к комоду. Взяла шкатулку, открыла. Конфеты всё ещё лежали там.
Она достала одну, развернула, положила в рот.
Сладость растеклась по языку.
– В секретик, бабуль, – прошептала Ольга и улыбнулась сквозь слёзы.
Потом взяла носки, прижала к лицу. Они всё ещё пахли маминым домом.
Взяла книжку. Открыла первую страницу. Там, на форзаце, мама написала: «Моей любимой доченьке. С днём рождения. Мама».
Ольга захлопнула книгу, прижала к груди.
Села на диван, обняла колени.
Сидела так долго.
Потом взяла телефон. Позвонила подруге Свете.
– Алло, Оль? – удивлённый голос Светы. – Ты чего так поздно звонишь?
– Свет, прости, что беспокою, – Ольга говорила тихо, с трудом подбирая слова. – Можно я тебе расскажу кое-что?
– Конечно, рассказывай. Что случилось?
И Ольга рассказала. Всё. Про день рождения, про счёт, про то, как ушли родные. Про письмо бабушки, про её смерть. Про похороны.
Света слушала молча. Когда Ольга закончила, несколько секунд была тишина.
– Оль, – наконец сказала Света, – ты хоть понимаешь, что натворила?
– Понимаю, – Ольга кивнула, хотя Света её не видела. – Сейчас понимаю.
– И что ты теперь будешь делать?
– Не знаю, – честно призналась Ольга. – Мама сказала, что я должна сама понять, в чём была неправа. Я поняла. Но как теперь это исправить?
– А ты уверена, что поняла? – спросила Света. – Вот прямо сейчас, если я тебя спрошу, в чём ты была неправа, ты сможешь ответить?
Ольга задумалась.
– Я была неправа в том, что посчитала любовь, – медленно сказала она. – Я решила, что всё можно измерить деньгами. Подарки, угощение, время. Но нельзя. Любовь, это не про деньги. Это про то, что ты готов отдать, не ожидая ничего взамен. Бабушка отдала мне шкатулку, которую сама отреставрировала. Мама связала носки, хотя руки у неё болят. Лёша купил сертификат на последние деньги. Они отдали мне частичку себя. А я… я просто посчитала, сколько это стоит. И решила, что мало.
Она замолчала, слёзы снова потекли по щекам.
– Вот теперь ты поняла, – тихо сказала Света. – А теперь иди и скажи это маме. И брату. Может, они простят. А может, нет. Но ты должна попытаться.
– Боюсь, – призналась Ольга. – Боюсь, что они не простят.
– А ты всё равно иди. Потому что если не пойдёшь, будешь жалеть всю жизнь.
Ольга положила трубку. Посидела ещё немного. Потом встала, оделась, вышла из дома.
Ехала к маме в автобусе, смотрела в окно. На улице было темно, фонари отражались в лужах. Редкие прохожие спешили по своим делам, пряча лица от ветра.
Ольга вышла на остановке, прошла знакомой дорогой к подъезду. Поднялась на третий этаж. Постояла перед дверью, собираясь с духом.
Позвонила.
Долгая пауза. Потом шаги.
– Кто там? – голос матери.
– Мама, это я. Оля. Пусти, пожалуйста.
Ещё пауза. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась.
Лидия Петровна стояла на пороге в старом халате, седые волосы распущены. Лицо осунувшееся, глаза красные.
– Зачем пришла? – спросила она.
– Попросить прощения, – Ольга опустила глаза. – Мам, прости меня. Я всё поняла. Я была не права. Совсем не права. Я… я потеряла вас. Потеряла бабушку. И это моя вина.
Мать молчала.
– Я не знаю, как это исправить, – продолжала Ольга, голос дрожал. – Бабушку уже не вернуть. Но может, хоть тебя с Лёшей я не потеряю до конца. Мам, ну прости. Пожалуйста.
Лидия Петровна вздохнула. Отошла от двери, пропуская дочь.
– Заходи.
Ольга вошла. Квартира была такой же, как всегда. Тесной, старой, но уютной. Пахло чем-то домашним, знакомым. Яблоками, наверное. На столе лежали фотографии, мама, видимо, разбирала альбомы.
– Сядь, – сказала мать и кивнула на диван.
Ольга села. Мать села напротив, в старое кресло, то самое, в котором всегда сидела бабушка.
Молчали.
– Мама, – наконец заговорила Ольга, – я хочу, чтобы ты знала. Я действительно поняла, что была неправа. Не потому, что так надо сказать. А потому что это правда. Я всю жизнь считала, что деньги, это главное. Что если ты сам всё заработал, сам купил, сам обеспечил себя, значит, ты молодец. Значит, ты состоялся. А всё остальное, любовь там, семья, это так, дополнение. Но я ошибалась.
Мать слушала, не перебивая.
– Я вот сижу в своей квартире, которую сама купила, – продолжала Ольга, – у меня всё есть. Мебель, техника, деньги на счету. А толку? Я одна. Совсем одна. И когда бабушка умерла, я поняла, что можно потерять всё. Не деньги, не квартиру. А людей. Тех, кто тебя любит. И вернуть их нельзя. Никакими деньгами.
Слёзы снова потекли по её щекам, она даже не пыталась их вытирать.
– Мам, я знаю, что ты можешь не простить. И Лёша может не простить. И я это пойму. Но я хочу хотя бы попытаться. Хочу попытаться всё исправить. Скажи, как? Что мне сделать?
Лидия Петровна встала, подошла к столу, взяла одну из фотографий. Протянула дочери.
На фотографии была Ольга, маленькая, лет пяти. Она сидела на руках у бабушки, обе смеялись. Фотография старая, чёрно-белая, края потрёпаны.
– Помнишь этот день? – спросила мать.
Ольга посмотрела на фотографию, покачала головой.
– Нет.
– Это было твоё пятилетие, – сказала мать. – Мы тогда жили ещё втроём, я, ты и бабушка. Папа твой в командировке был. Денег не было вообще. Я работала в библиотеке, получала копейки. Но я хотела тебе праздник устроить. Испекла пирог, позвала твоих подружек из садика. Бабушка нарядила тебя в платьице, которое сама сшила из старой моей юбки. Ты была такая счастливая! Бегала, смеялась, играла. А потом, когда все ушли, ты подошла ко мне, обняла и сказала: «Мамочка, это был самый лучший день в моей жизни». И знаешь, сколько я тогда потратила на этот праздник? Рублей триста. По тем временам это было немного. Но тебе было всё равно. Тебе нужна была не еда, не подарки. Тебе нужна была любовь. И ты её получила.
Ольга смотрела на фотографию, и перед глазами всё плыло.
– А теперь ты выросла, – продолжала мать, – и решила, что любовь, это когда всё по справедливости. Когда ты дала столько-то, и тебе вернули столько-то. Но это не любовь, Оленька. Это сделка. А в семье не должно быть сделок. В семье должна быть щедрость. Готовность отдать последнее, не считая. Вот бабушка, она всю жизнь отдавала. Мне, тебе, Лёше. Она ничего не требовала взамен. Просто любила. А ты на её любовь ответила счётом.
Слова жгли, как уксус на ране. Ольга сжалась, обхватила себя руками.
– Прости, мам, – выдавила она. – Прости.
Лидия Петровна вздохнула. Подошла к дочери, опустилась рядом на диван. Обняла её.
– Я тебя прощаю, доченька, – тихо сказала она. – Потому что я твоя мать. Но это не значит, что всё вернётся, как было. Доверие, оно как стекло. Разобьёшь, потом склеишь, а трещины всё равно останутся.
Ольга прижалась к матери, как в детстве, когда ей было страшно или больно. Мать гладила её по голове, и в этих прикосновениях было столько тепла, что Ольга почувствовала, как внутри что-то оттаивает.
Они сидели так долго, молча.
Потом мать отстранилась, посмотрела дочери в глаза.
– Оля, ты хочешь что-то изменить?
– Да, мам. Очень хочу.
– Тогда начни с малого. Позвони Лёше. Попроси прощения у него. У Марины. У детей. Они тоже пострадали. Настя потом плакала, говорила, что ей стыдно за тётю. Кирилл вообще замкнулся, ничего не рассказывал. Ты их обидела. Сильно.
Ольга кивнула.
– Позвоню. Обязательно позвоню.
– А потом, – продолжала мать, – ты должна научиться отдавать, не считая. Не только деньги. Время, внимание, заботу. Приходи ко мне чаще. Помогай. Не потому что надо, а потому что хочется. Вот тогда, может, трещины и начнут зарастать.
Ольга обняла мать, крепко, так, что та даже ахнула.
– Спасибо, мам. Спасибо, что не отвернулась от меня совсем.
– Я же мать, – улыбнулась Лидия Петровна. – Разве может мать отвернуться от ребёнка?
Ольга ушла от матери поздно ночью. Ехала домой и думала. Вспоминала бабушкины слова из письма: «Любить и быть рядом, это разные вещи».
Теперь она хотела не просто любить. Она хотела быть рядом.
На следующий день, в воскресенье, Ольга позвонила Лёше. Он взял трубку не сразу, после пятого гудка.
– Алло, – голос насторожённый.
– Лёш, это я, – Ольга говорила тихо, осторожно. – Можно мне с тобой поговорить?
Пауза.
– Говори.
– Не по телефону. Давай встретимся? Ты, Марина, дети. Я хочу вам всем сказать кое-что. Лично.
– Не знаю, Оль, – Лёша вздохнул. – Марина на тебя очень обиделась. Дети тоже. Они не хотят тебя видеть.
– Лёша, ну пожалуйста, – Ольга почти умоляла. – Я не буду долго. Просто дайте мне шанс. Один шанс.
Он помолчал.
– Хорошо, – наконец сказал. – Приезжай к нам сегодня вечером. Часов в семь. Но предупреждаю, если начнёшь опять про деньги говорить, сразу уйдёшь.
– Не буду, – пообещала Ольга. – Обещаю.
Вечером она приехала к брату. Он жил в старой панельной пятиэтажке на окраине Приозерска, в двухкомнатной квартире. Ольга поднялась на четвёртый этаж, позвонила.
Дверь открыла Марина. Лицо у неё было холодное, губы поджаты.
– Здравствуй, Оля.
– Здравствуй, Марин, – Ольга протянула ей пакет. – Я вот… принесла торт. Из «Магнолии». Думала, вместе попьём чаю.
Марина взяла пакет, кивнула.
– Заходи.
В комнате сидели Лёша, Настя и Кирилл. Настя сидела, уткнувшись в телефон, Кирилл смотрел телевизор. Лёша встал, когда Ольга вошла.
– Ну, мы слушаем, – сказал он.
Ольга оглядела их всех. Потом глубоко вздохнула.
– Я пришла попросить прощения, – начала она. – У всех вас. Лёша, Марина, Настя, Кирилл. Я была неправа. Совсем неправа. Я обидела вас. Унизила. Я посчитала вашу любовь деньгами, а это было подло. Низко. Глупо.
Настя подняла глаза от телефона, посмотрела на тётю. Кирилл тоже обернулся.
– Я долго не понимала, что натворила, – продолжала Ольга. – Мне казалось, что я права. Что справедливость, это когда всё поровну. Но я ошибалась. Справедливость в семье, это когда ты отдаёшь, сколько можешь. И не ждёшь ничего взамен. Вот вы, Лёша, подарили мне сертификат на три тысячи. Это были твои последние деньги, да?
Лёша кивнул.
– Ты мог их потратить на себя. Купить себе ботинки, которые тебе нужны. Но ты подарил мне. Потому что любишь. А я… я просто посчитала, сколько это стоит, и решила, что мало. Я не подумала о том, что ты отдал мне последнее.
Она повернулась к Марине.
– Марин, ты тогда хотела что-то мне сказать, когда уходили. Но не сказала. Скажи сейчас. Пожалуйста.
Марина опустила глаза.
– Я хотела сказать, что ты жестокая, – тихо произнесла она. – Что у тебя вместо сердца калькулятор. Но промолчала. Подумала, зачем ругаться. Ты всё равно не поймёшь.
– Я поняла, – сказала Ольга. – Поздно, но поняла. И мне очень стыдно.
Она подошла к Насте, присела рядом на корточки.
– Настюш, прости меня. Ты тогда плакала, когда уходили. Я видела. Прости, что испортила тебе праздник.
Настя посмотрела на тётю, глаза у неё были влажные.
– Тёть Оль, а ты правда думала, что мы должны тебе заплатить за ужин?
– Да, – честно призналась Ольга. – Тогда думала. Сейчас понимаю, что это было ужасно.
– Мне было так стыдно, – прошептала Настя. – Я потом подружкам рассказала, они не поверили. Сказали, что я вру. Что так не бывает.
Ольга обняла племянницу, прижала к себе.
– Прости, солнышко. Больше никогда так не будет.
Она подошла к Кириллу. Он сидел, сжавшись, глядя в пол.
– Кирюш, – позвала Ольга.
Он молчал.
– Кирилл, посмотри на меня, – попросила она.
Мальчик поднял глаза. В них была обида, глубокая, детская.
– Ты тогда сказала, что мы за четверых ели, – сказал он. – Что папа должен больше заплатить. А мы с Настей как будто лишние были. Как будто мы обжоры какие-то.
Ольга присела рядом с ним, взяла за руку.
– Кирюша, милый, я была дурой. Полной дурой. Ты не лишний. Ты мой любимый племянник. И Настя моя любимая племянница. И я очень рада, что вы тогда пришли. Просто я всё испортила. Но я буду исправляться. Обещаю.
Кирилл кивнул, вытер нос рукавом.
Ольга встала, посмотрела на Лёшу.
– Я не прошу, чтобы вы сразу меня простили, – сказала она. – Я понимаю, что нужно время. Но я буду стараться. Буду приходить, помогать, просто быть рядом. Не за деньги, не за что-то. Просто потому, что вы моя семья. И я вас люблю.
Лёша подошёл к ней, посмотрел в глаза.
– Оль, знаешь, что самое обидное? Не то, что ты посчитала деньги. А то, что ты решила, что мы тебя обманываем. Что мы пришли к тебе поесть на халяву. Что мы тебя не любим. Вот это обидно до слёз.
– Я не думала, что вы меня не любите, – возразила Ольга.
– Думала, – твёрдо сказал Лёша. – Иначе не стала бы так поступать. Если ты знаешь, что тебя любят, ты не требуешь доказательств. Ты просто принимаешь эту любовь и отдаёшь свою. А ты требовала доказательств. В рублях.
Ольга опустила голову.
– Ты прав.
Лёша помолчал, потом вздохнул.
– Ладно. Давай попробуем начать сначала. Но ты уж, Оль, держи слово. Исправляйся. А то мы больше не выдержим.
– Буду, – кивнула Ольга. – Обещаю.
Марина накрыла на стол. Достала торт, который принесла Ольга, заварила чай. Сели все вместе, пили чай, ели торт. Разговаривали осторожно, о погоде, о работе, о школе. Но уже не было той напряжённости, что была раньше.
Когда Ольга собиралась уходить, Настя подошла к ней, обняла.
– Тёть Оль, приходи ещё. Ладно?
– Обязательно приду, – пообещала Ольга и поцеловала племянницу в макушку.
Она вышла на улицу, и на душе было легче. Не совсем легко, ещё болело, ещё было стыдно. Но уже не так безнадёжно.
Прошло несколько месяцев. Ольга приходила к матери каждую неделю, помогала по дому, ходила с ней в магазин, в поликлинику. Они разговаривали, вспоминали бабушку, смотрели старые фотографии. Иногда мать плакала, тогда Ольга обнимала её, молча, просто была рядом.
Она приезжала к Лёше, играла с детьми, помогала Марине с уборкой. Не спрашивала, нужна ли помощь, просто делала. Вымыла окна, когда увидела, что они грязные. Купила Кириллу новые кроссовки, когда заметила, что старые совсем износились. Подарила Насте книгу, которую та давно хотела. Не дорогую, но нужную.
Постепенно отношения в семье начали налаживаться. Не сразу, медленно, как зарастает рана. Но всё же.
На Новый год они собрались все вместе у Ольги. Мама, Лёша с семьёй. Ольга накрыла стол, приготовила еду. Много еды, вкусной, домашней. Когда все сели за стол, Лёша поднял бокал.
– Оль, а ты нам счёт потом не предъявишь? – спросил он и усмехнулся.
Ольга замерла, потом рассмеялась.
– Нет, Лёш. Больше никаких счетов. Обещаю.
– Тогда за семью, – сказал Лёша. – За то, чтобы мы всегда были вместе.
– За семью, – подхватили все.
Бокалы зазвенели, шампанское пролилось на скатерть, дети засмеялись. Мама улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Ольга почувствовала, как у неё защипало в носу.
Она посмотрела на них всех, сидящих за её столом, в её квартире. Родных. Любимых. Тех, кого она чуть не потеряла.
И поняла, что вот оно, счастье. Не в деньгах, не в квартире, не в карьере. А в этих лицах, в этих голосах, в этом тепле.
После Нового года прошла ещё пара месяцев. Однажды вечером Ольга сидела дома, читала ту самую книжку, которую подарила мама. Детектив оказался неплохим, затягивающим. Она дочитывала последнюю главу, когда зазвонил телефон.
Незнакомый номер.
– Алло?
– Здравствуйте, это Ольга? – женский голос, незнакомый.
– Да, я.
– Вас беспокоят из благотворительного фонда «Помощь пожилым». Мы получили вашу заявку на волонтёрство. Вы действительно хотите помогать одиноким старикам?
Ольга подала эту заявку месяц назад. Увидела объявление в интернете, подумала и решила попробовать. Хотела отдавать своё время тем, кто в нём нуждается. Так, как когда-то нуждалась в её времени бабушка, а она не давала.
– Да, хочу, – твёрдо ответила Ольга.
– Отлично. Тогда мы можем встретиться на этой неделе, обсудить детали?
– Конечно. Когда удобно?
Они договорились на четверг. Ольга положила трубку, вернулась к книжке. Дочитала, закрыла. Посмотрела на шкатулку, которая стояла на комоде.
Встала, подошла, открыла её. Внутри лежали те самые конфеты, которые подарила бабушка. Ольга их так и не съела. Хранила.
Она взяла одну, развернула, положила в рот.
– В секретик, бабуль, – прошептала она. – Я теперь понимаю. Понимаю, что ты хотела мне сказать. Прости, что поняла так поздно.
Она закрыла шкатулку, вернулась на диван.
В квартире было тихо. Но это была уже другая тишина. Не холодная, звенящая, как раньше. А тёплая. Та, что бывает, когда знаешь: завтра придёт мама, и вы вместе попьёте чаю. Послезавтра позвонит Лёша, попросит посидеть с детьми. А в воскресенье ты поедешь к одинокой бабушке Марии Ивановне, которую тебе приставил фонд, принесёшь ей продукты, поговоришь с ней, просто посидишь рядом.
И это тепло, эта наполненность жизни людьми, была дороже любых денег.
Ольга взяла телефон, открыла мессенджер. Написала подруге Свете:
«Свет, привет. Как твои дела? Может, в выходные встретимся, погуляем? Давно не виделись».
Ответ пришёл почти сразу:
«Оль, с удовольствием! В субботу подходит?»
«Подходит. Договорились».
Ольга улыбнулась, положила телефон. Легла на диван, укрылась пледом. Тем самым, который подарили ей три года назад Лёша с Мариной. Она тогда посчитала, сколько он стоит. А сейчас просто радовалась, что он такой тёплый, мягкий, что пахнет домом.
Закрыла глаза.
И в последний момент перед сном подумала: «А ведь счастье, оно рядом было. Всегда было. Просто я не замечала. Считала не то».
Она засыпала с улыбкой на лице.
А за окном падал снег, тихий, пушистый, укутывая Приозерск в белое одеяло. Где-то зажигались огни в окнах, где-то собирались семьи за ужином, где-то дети смеялись, а матери пекли пироги.
Жизнь шла своим чередом.
И в этой жизни было место и любви, и прощению, и второму шансу.
Только нужно было его не упустить.
Ольга не упустила.
