Василиса перекладывала в кладовку продукты, которые Светлана привезла из посёлка, и молча раскладывала всё по местам. Света наблюдала за ней минуту, потом не выдержала.
— Вась, сколько ты ещё собираешься здесь прятаться?
— Я не прячусь, Свет. Просто здесь мне легче. Тише. Спокойнее.
— Спокойнее? В лесу, среди зверья? Да ты шутишь.
Василиса криво усмехнулась.
— Иногда звери куда человечнее людей.
Светлана посуровела.
— Я опять скажу то же самое. Не надо по двум-трём отморозкам судить обо всех. И не ты одна потеряла ребёнка. Таких, по меркам страны, тысячи. Но люди как-то живут дальше. Выкарабкиваются. Учатся дышать заново.
Василиса остановилась, выпрямилась и посмотрела на подругу так, будто у неё внутри что-то давно окаменело.
— Свет… а я не хочу выкарабкиваться. И давай без этого. Не поднимай.
Света тяжело вздохнула.
— Вась, так нельзя. Ты же ещё не старая. Не для того тебе сорок, чтобы остаток жизни просидеть в глуши.
— Если не отстанешь, не приезжай вообще. Сама буду ездить на рынок. Мне через болото до той стороны всего семь километров.
— Тьфу ты, Господи… ну что ты цепляешься к каждому слову? Мы с тобой с рождения вместе. Кто тебе скажет правду, если не я?
— Свет, давай закончим. Бесполезный разговор. Я никого видеть не хочу. Для меня и рынок — испытание, а ты мне про жизнь.
Четвёртый год Василиса жила в лесу. Недалеко — до посёлка всего километров пять. Но показаться там она не могла. Не хотела. Не умела.
Чуть больше трёх лет назад её доченька, её красавица Рита, приехала из города домой на каникулы. Своих девчонок увидела, нарядилась, пошла на дискотеку в клуб. А возле клуба крутнулась чужая машина. Откуда взялись эти залётные парни — никто не знал. И никто не вмешался, когда они силой затолкали Риту внутрь.
Искали её два дня. Нашли неподалёку, в лесополосе.
Василиса тогда выла, как раненый зверь. Она почти не помнила себя. Иногда приходила мысль: лучше бы сойти с ума окончательно и не чувствовать. На похороны Ритины подружки не пришли. Наверное, стыдно было. Или страшно смотреть в глаза матери.
Через сорок дней Василиса, почерневшая от горя, собрала узел и ушла в старую егерскую избушку. Её дед когда-то ставил её на опушке — крепко, на совесть. Люди пытались вернуть Василису. Ходили к ней целой делегацией — бабами, стариками, кто поумнее, кто погрубее. Но она вышла на крыльцо с ружьём и сказала так, что никто не усомнился.
— Уходите. Все уходите. И дорогу сюда забудьте.
После этого в посёлке махнули рукой. Решили: несусветная, с ума тронулась от горя. И всё, что ей ни говори, не поможет.
В тот день, когда Светлана привезла продукты, Василису у порога встретил огромный пёс. Он больше напоминал волка: широкая грудь, тяжёлая голова, взгляд внимательный, будто понимающий. Василиса старалась не думать о том, на кого он похож. Два года назад она выловила щенка из речки, когда весной пошло половодье. Тогда он был комком мокрой шерсти, дрожал и почти не дышал. Теперь вырос — настоящий телёнок. И понимал её с полуслова.
Василиса поглядывала на снег за окном.
Через недельку, а то и раньше, вода пойдёт. Снега уже почти не осталось — всё съело теплом. А лёд в верховьях только-только начинает сдавать. Как поднимется — жди беды. Ни одна весна тут не проходила без проблем.
И в этот раз вода пошла быстро — уже на следующий день.
Ещё затемно Василиса вышла к берегу. Как бы ни была она обижена на людей, всё равно внутри жило: вдруг кому-то нужна помощь. Река здесь широкая, течение ленивое, на лодке можно подойти и вытащить то, что унесло.
На рассвете по воде понесло всякое: доски, брёвна, куски заборов, какие-то тряпки. Мимо даже проплыла детская ванночка, переваливаясь на волне.
Василиса уже собралась уходить, но взгляд зацепился: внутри ванночки что-то было. Сначала ей показалось — тряпьё. Но тряпки вдруг шевельнулись.
— Чёрт… — прошептала она. — Кошка? Собака?
Она кинулась к лодке, оттолкнулась от берега и поплыла. Когда приблизилась, сердце у неё ухнуло вниз.
В ванночке лежала девочка. Лет трёх-четырёх. Смотрела на Василису огромными испуганными глазами и молчала — как будто уже не верила, что кто-то придёт.
— Детка, не бойся, — сказала Василиса, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Сейчас я тебя заберу.
Она осторожно зацепила ванночку, подтянула к лодке, отбуксировала к берегу. Руки дрожали так, что ремень на вёслах скрипел. На берегу вытащила ребёнка — холодного, как лёд, и лёгкого, как пёрышко. Подхватила на руки и бегом — домой.
В избе она сорвала с девочки мокрую одежду, растёрла полотенцем, укутала в тёплое одеяло. Поставила чайник, поила сладким чаем маленькими глотками. Девочка сначала просто дрожала, потом заплакала — громко, отчаянно, как будто весь страх наконец нашёл выход.
— Солнышко… как же ты там оказалась?
Девочка всхлипнула и выдавила:
— Мы в пиратов играли…
Болезнь всё равно пришла. Девочка простыла. Василиса две недели ходила вокруг неё, как вокруг огня: не ела, почти не спала, слушала дыхание, меняла тряпки на лбу, грела руки. И только когда жар спал, а ребёнок снова начал улыбаться, Василиса впервые за долгое время почувствовала, что в груди стало чуть-чуть теплее.
Однажды девочка, прижавшись к ней, тихо сказала:
— Мама.
У Василисы перехватило горло так, что она не смогла ответить сразу.
Когда она пыталась расспрашивать, выяснилось странное: ребёнок почти ничего не помнил. Будто испуг стёр всё подчистую. Василиса несколько дней мучилась, не зная, что делать. Внутри боролись две силы: правильная и живая. Правильная шептала: надо сообщить. Надо вернуть. Так надо. А живая сжимала сердце пальцами: не отдавай, не выдержишь.
В конце концов она решила по-своему.
Ищут — значит найдут. Не прячется же она. Если у девочки есть родные, придут. Найдут.
Но не пришёл никто. Никто не искал ребёнка. Прошла весна, пролетело лето. Василиса, будто по привычке ожидая шагов на тропе, каждый день прислушивалась — и постепенно расслабилась.
Три года пронеслись как один день. Девочка выросла, окрепла, стала живой, любопытной. Василиса назвала её Ритой — иначе не смогла. И в какой-то момент поняла: хочешь не хочешь, а в школу идти надо. Это она сама добровольно ушла от людей. А ребёнок ни в чём не виноват.
И ещё она поняла другое: рядом с маленькой Ритой лёд внутри начал таять.
В один день Василиса впервые за годы пришла в деревню. На спине большой узел, впереди — огромный пёс, а рядом, держась за руку, шагала девочка. Они шли прямо к Василисиному дому.
Соседи высыпали на улицу, провожая их взглядами — удивлёнными, а у некоторых даже испуганными. Деревенские собаки по привычке рванули из ворот с лаем, но, увидев Василисиного пса, тут же разворачивались и с визгом улетали обратно, хотя тот даже головы не повернул.
Василиса сорвала доски, которыми когда-то заколотила окна и дверь, распахнула дом. Рита, устроившись на диване, разглядывала старые игрушки, оставшиеся от прошлой жизни. А Василиса, засучив рукава, принялась отмывать, выметать, вытирать пыль. Как будто вместе с грязью стирала с дома годы молчания.
Через час примчалась Светка. Стояла на пороге, глаза круглые.
— Вась… ты что…
Потом увидела девочку.
— Ой… Господи. И что теперь будет? У неё же документов нет.
Василиса посмотрела на подругу так, будто просила не услугу — спасение.
— Помоги, Свет. Я тебе всё хозяйство отдам. Курочек только оставлю.
Светлана вздохнула.
— На кой мне твоё хозяйство… Но нашей главе вполне может понравиться такое предложение. Жди. Я мигом к ней слетаю, всё разузнаю.
Хозяйство у Василисы в лесу было знатное: огород, куры, припасы, всё по уму. А глава сельсовета оказалась женщиной алчной. Так и вышло, что у Василисы официально появилась дочь — Рита.
Девочке теперь было интересно всё. Людей она раньше почти не видела. Детей — тем более. Сначала выглядывала в окно робко, будто мир снаружи мог укусить. Потом стала выходить на улицу. Светлана, которая давно знала Василису, брала Риту к себе в гости, приучала к деревне, к разговорам, к смеху.
Перед школой, недели за две, съездили в город. Купили всё, что нужно. Деньги у Василисы были — не зря же она столько времени таскала свою продукцию на рынок.
Рита без конца спрашивала про школу. Василиса рассказывала, показывала, объясняла, и сама удивлялась: она улыбается. По-настоящему.
Светлана однажды внимательно посмотрела на подругу и сказала:
— Вась… ты как будто изнутри светишься.
— Я и сама это чувствую, — тихо призналась Василиса. — Понимаешь… будто я Риту отпустила. Смогла отпустить ту Риту.
— Это хорошо. Её надо было отпустить. Ладно, пойдём мы с Риткой, цветов нарежем. Скоро вернёмся.
У порога Света обернулась как бы между делом.
— Кстати, в школе учитель новый будет. Вчера приехал. Говорят, холостой. Лет сорока.
Василиса изумлённо уставилась на неё.
— Свет… ты мне это зачем? Ты совсем с ума сошла?
Света только улыбнулась и ушла.
Перед зеркалом Рита крутилась уже добрых полчаса. Белый фартук пышный, банты огромные, как облака.
— Мамочка, я красивая?
— Ты самая красивая. Самая-самая.
— А когда мы уже пойдём?
— Рит, ты рано подскочила. Сегодня ни свет ни заря. Ещё подождать надо. Школа закрыта пока.
Рита осторожно села на стул, сложила ручки, как взрослая.
— Мам… а где мой папа? У Ваньки есть. И у Дашки есть.
Василиса будто споткнулась о воздух. На мгновение застыла, а потом быстро заговорила, стараясь дышать ровно.
— Так бывает, солнышко. Иногда нет папы. Или мамы. Пойду курочек покормлю, а ты пока книжку полистай.
Она вышла за дверь и только там перевела дух.
Вот и началось. Не подготовилась. Хотя знала, что вопрос всё равно появится.
Линейка прошла спокойно. Все смотрели на своих детей, гордились, суетились. На Василису почти никто не обращал внимания. Рита сияла. Когда пришло время идти в класс, она сама встала в первой паре.
Дети выстроились у доски. Родители встали позади парт.
В класс вошёл мужчина. Василиса сразу поняла: это новый учитель. Стройный, спокойный, взгляд открытый, но в нём было что-то усталое, будто жизнь уже успела ударить.
Он поздоровался.
— Меня зовут Александр Сергеевич. Я буду вашим учителем. Давайте знакомиться.
Он подходил к каждому ребёнку, спрашивал имя и вручал букварь. Дети смущались, улыбались, принимали книжку как сокровище.
Дошла очередь до Риты.
Александр Сергеевич присел перед ней. И вдруг не произнёс привычное: как тебя зовут. Он просто смотрел. Долго. Рита тоже смотрела на него напряжённо, словно что-то внутри пыталось всплыть, но никак не могло.
В классе будто воздух застыл.
И тогда он выдохнул, почти шепотом, но так, что услышали все:
— Саша… доченька.
Рита взвизгнула — не от страха, а как от внезапного узнавания — и бросилась ему на шею.
У Василисы поплыло перед глазами. В ушах зашумело. Мир качнулся и провалился в темноту.
Очнулась она от того, что кто-то брызгал ей в лицо холодной водой. Над ней склонились люди. В классе осталось всего несколько человек: директор, участковый, учитель, и Рита — теперь уже Саша — держала Василису за руку и испуганно повторяла:
— Мама… мамочка…
Василиса прижала девочку к себе так крепко, что та даже пискнула. В голове была одна белая, страшная мысль:
Не отдам. Не отдам. Это моя дочь. Я не переживу второй раз.
Участковый сидел за партой, хмурый, как перед бурей. Василиса подняла глаза на Александра Сергеевича.
— Кто вы… Я не отдам вам мою дочь.
Александр Сергеевич тяжело вздохнул. Рита-Саша метнулась к нему и обняла тоже. Девочка выглядела затравленной. Она не понимала, куда ей бежать. Тут мама — та, которая согревала, лечила, любила. Там папа — тот, кого она вдруг вспомнила. Не так ясно, как хотелось бы, но достаточно, чтобы сердце рвануло к нему.
Она уже понимала главное: сейчас её могут оставить только с одним.
— Это моя дочь, — глухо сказал Александр и потер лицо ладонями, будто стирая с себя боль. — Я думал, она погибла. Вы не представляете… что происходит с человеком, когда он теряет ребёнка.
Василиса тихо, через зубы, ответила:
— Представляю. Почему же мою дочь убили?
Александр запнулся. Побледнел.
— Простите… — выдавил он.
Помолчал, собрался, будто вытаскивал слова из глубины.
— Мы с женой очень хотели ребёнка. Долго не получалось. А потом, когда уже почти отчаялись, Оксана забеременела. Это было чудо. Врачи, правда, говорили, что возраст… риск… первый ребёнок… Но она даже слушать не стала. Оксана умерла, когда Сашенька родилась.
Он проглотил ком и продолжил:
— Я долго не мог прийти в себя. Но Сашку любил за двоих.
Он посмотрел на девочку.
— В день наводнения я был на работе. За Сашей и её подружкой присматривала соседка, бабушка. То ли задремала, то ли… не знаю. Дамбу в верховьях сорвало, вода пошла резко. До двора, может, и не дошла бы… но девчонки решили поплавать. В ванне. В луже, которая была чуть дальше нашего дома. Саша села в ванну, а вторая девочка побежала домой — взять перекус, как в поход. И в этот момент прибывающая вода подхватила Сашу…
Александр закрыл глаза.
— Вы не представляете, что со мной было. Мы искали… мы перевернули всё. А через неделю нашли только ванночку. Пустую.
Василиса вытирала слёзы рукавом, не стесняясь.
— Что же теперь? — прошептала она. — Я до последнего ждала, что её будут искать. Я думала, придут. Заберут. Но никто не пришёл… А потом… я открыла ей душу. Я не могу без неё.
В классе повисла тишина. Директор молчал, участковый молчал. Ситуация была такой, что готовых решений просто не существовало.
Василиса плакала, держала Риту-Сашу за одну руку. Александр держал её за другую. Девочка плакала тоже, даже слёзы не вытирала, только смотрела на обоих.
— Мама… папа… — всхлипнула она. — Я хочу быть с вами. С тобой, папа. И с тобой, мама.
Василиса уронила голову на парту и зарыдала в голос.
Решили так: сейчас они пойдут к Василисе. Вечером участковый зайдёт, и тогда уже будут думать, что делать дальше.
Деревня провожала их взглядами. Двое взрослых и маленькая девочка между ними — как ниточка, которая вдруг связала два разорванных куска жизни.
В избе они сидели, не зажигая света. Рита то обнимала Василису, то тянулась к отцу. А взрослые молчали. Каждый понимал: потерять ребёнка второй раз не сможет. Но оба знали и другое: по закону Саша — дочь Александра.
Наконец Рита-Саша тихо спросила:
— А почему мы не можем жить вместе? Почему у меня не может быть и папы, и мамы?
Василиса подняла глаза. Александр посмотрел на неё. И вдруг в его взгляде что-то щёлкнуло, словно внутри повернули ключ.
— Василиса… вы говорили, что с документами вам помогла женщина из сельсовета?
— Да…
Александр чуть наклонился вперёд.
— А ведь она может и расписать нас быстро.
Василиса посмотрела на него безумным взглядом. В груди смешались страх, надежда, стыд, отчаяние и какая-то невозможная, новая мысль: а вдруг это правда выход.
Вечером участковый постоял у двери. Ему не хотелось заходить. Он заранее представлял слёзы, разборки, заявления, уголовные дела, возможно не одно. Но деваться было некуда.
— Можно?
— Конечно… проходите. Чай будете?
Участковый вошёл и остановился, как вкопанный. Василиса порхала от печки к столу, будто хозяйка на празднике. Александр сидел в домашней одежде и лепил с дочкой что-то из пластилина. Девочка смеялась сквозь усталость, то и дело поглядывая на маму.
— Я не понял… — выговорил участковый. — Вы… до чего-то договорились?
Александр усмехнулся, встал, взял со стола бумагу и протянул участковому.
— Как вы понимаете, свои семейные вопросы мы с женой решим сами.
— С женой? — переспросил участковый и взял свидетельство о браке.
Он минуту разглядывал документ, будто надеялся, что буквы исчезнут сами.
— Ну вот… — пробормотал он наконец. — Ещё одна статья…
Потом вернул бумагу, козырнул и, уже без злости, сказал:
— Совет вам да любовь.
Он вышел на улицу, вдохнул вечерний воздух и пошёл к дому. А в окне у Василисы долго горел свет — тёплый, живой.
Прошло полгода. Деревенская свадьба шумела на всю округу. Гуляли, пели, смеялись, плясали. Бабы с завистью поглядывали на молодых — но завистью доброй, без яда.
— Повезло сумасшедшей, — переговаривались они. — Учителя-то какого отхватила… да и ладно. Главное, девчонка при мамке и при папке.
А Василиса смотрела на Риту-Сашу, которая кружилась среди людей, и понимала: жизнь всё-таки умеет возвращать дыхание. Не так, как ждёшь. Не так, как просишь. Но возвращает.
