Суббота началась так хорошо, что Алексей даже подумал: вот оно, то самое простое счастье, о котором все говорят. Солнце лилось в окно кухни, кофе булькал в турке, Аня смотрела мультики в гостиной, накрывшись пледом, хотя на улице было плюс двадцать пять. Ольга резала помидоры для бутербродов, напевая что-то неразборчивое.
– Леш, а мы точно успеем на озеро к обеду? – спросила она, не поднимая головы.
– Успеем. Соберёмся за полчаса, дорога час двадцать. К двум будем там.
– Аня, ты бутерброды любишь с огурцами или без? – крикнула Ольга в сторону гостиной.
– С огурцами! И с сыром! – донеслось в ответ.
Алексей улыбнулся. Эти обычные, тёплые, невесомые моменты были дороже всего. Работа у него была нервная, проекты сыпались один за другим, сроки горели, заказчики меняли требования на ходу. Дома он отдыхал. Здесь была его крепость.
Телефон на столе вздрогнул. Алексей машинально взглянул на экран. СМС от Госуслуг.
«Уведомление о штрафе ГИБДД. Сумма: 1500 руб. Превышение скорости. Дата нарушения: 12 июня 2025 г.»
Алексей нахмурился.
– Странно, – пробормотал он.
– Что странно? – Ольга подняла глаза.
– Штраф пришёл. За превышение скорости. Двенадцатого июня, говорят.
– Так это же больше месяца назад. Ты что, забыл?
Алексей покачал головой.
– Нет, я не забыл. Я вообще не превышаю обычно. И двенадцатого я был на работе весь день, сидел в офисе до восьми вечера, ты же помнишь, тот проект со сроками…
– Может, ошибка? Камеры же иногда ошибаются.
– Может быть.
Он хотел отложить телефон, но тот снова вздрогнул. Ещё одно СМС. Алексей почувствовал, как что-то холодное и липкое шевельнулось внутри.
«Уведомление о штрафе ГИБДД. Сумма: 1000 руб. Проезд на запрещающий сигнал светофора. Дата нарушения: 14 июня 2025 г.»
Ольга заметила его лицо.
– Что ещё?
– Ещё один. Четырнадцатого. Проезд на красный.
Тишина повисла над кухонным столом, тяжёлая и вязкая, как мёд, который застыл в банке. Ольга медленно положила нож. Алексей открыл приложение Госуслуг, пальцы слегка дрожали. Он не понимал, почему дрожали, ведь это просто штрафы, ошибка какая-то, сбой в системе. Но сердце колотилось так, будто он открывал дверь в тёмную комнату, где кто-то притаился.
Страница загрузилась.
Алексей замер.
Двадцать три непогашенных штрафа. Общая сумма: семьдесят одна тысяча рублей.
Он моргнул, перечитал цифру. Семьдесят одна тысяча. Экран не менялся. Список спускался вниз, длинный, бесконечный. Превышение скорости, проезд на красный, пересечение сплошной, остановка в запрещённом месте, парковка на тротуаре. Даты: с десятого по двадцать второе июня.
Он медленно, не веря своим глазам, начал открывать фотографии с камер. Первая: его машина, серебристая Камри, номер совпадает, за рулём… Алексей увеличил снимок. За рулём сидел Николай Петрович, тесть. Вторая фотография: та же машина, тот же человек. Третья. Четвёртая.
– Оля, – сказал он тихо. – Посмотри.
Она подошла, вытирая руки о полотенце, заглянула через его плечо. Он видел, как её лицо меняется, как белеет, как губы сжимаются в тонкую линию.
– Это… это папа, – прошептала она.
– Да. Это твой папа. На моей машине. Двадцать три штрафа за двенадцать дней.
Ольга выпрямилась, отошла к окну, обхватила себя руками.
– Леш, я… я не знала. Я думала, он просто съездил пару раз, я не думала, что…
– Оля, – Алексей повернулся к ней, пытаясь удержать голос ровным, – ты что, вообще ничего не знала? Он каждый день ездил и каждый день нарушал, и ты ничего не заметила?
– Он говорил, что там камеры везде понаставили, на каждом столбе, что это просто самодурство чиновников! Я думала, ну может одна-две, может три, но не… не двадцать…
– Три? Даже три это уже слишком много! Ты понимаешь, сколько это денег?
Она молчала, глядя в окно. Аня прибежала из гостиной, остановилась на пороге кухни, глядя на них широко раскрытыми глазами.
– Мам, мы поедем на озеро?
Ольга обернулась, натянуто улыбнулась.
– Анечка, солнышко, давай попозже, ладно? У нас тут дела появились. Иди, посмотри ещё мультики.
Аня медленно ушла. Алексей опустил телефон на стол, закрыл лицо руками. Семьдесят одна тысяча. У них отложено на ремонт кухни пятьдесят. Он копил полгода. Семьдесят одна тысяча. За двенадцать дней чужих поездок.
– Мы должны позвонить ему, – сказала Ольга тихо.
– Да. Должны.
Алексей взял телефон, нашёл номер Николая Петровича, нажал вызов. Гудки тянулись долго. Наконец, знакомый грубоватый голос:
– Алло, Лёха, чего звонишь?
– Николай Петрович, добрый день. Мне нужно с вами поговорить. Серьёзно.
– Ну, говори.
– Мне пришли штрафы. Много штрафов. За то время, когда вы брали мою машину.
Пауза. Потом:
– Ну и что? Штрафы везде сейчас лепят. Камеры понаставили, деньги драть.
– Николай Петрович, их двадцать три штрафа. Семьдесят одна тысяча рублей.
– Семьдесят одна? Да брось ты, не может быть. Это ошибка какая-то.
– Нет, не ошибка. Я смотрю на фотографии прямо сейчас. На всех фото вы за рулём моей машины.
Ещё одна пауза. Алексей слышал, как тесть дышит в трубку.
– Ну, слушай, Лёха, я же не специально. Эти камеры везде, не углядишь. Можно оспорить, половину точно снимут.
– Оспорить? Вы на красный свет проезжали, сплошную пересекали! Это не оспаривается!
– Да не ори ты на меня! Что ты сразу кричать начинаешь? Я тебе что, чужой? Оленьке скажи своей, пусть отцу голову не морочит!
– Николай Петрович, речь о семидесяти тысячах рублей!
– А что мне, их платить? Это твоя машина, твои штрафы! Не хочешь платить, так и не плати, пусть копятся!
Алексей почувствовал, как что-то внутри него лопается, как натянутая струна.
– Моя машина, но вы её водили! Вы нарушали!
– Ну и что? Машина на тебя, штрафы на тебя, закон такой! Я тут причём? Ты что, считаешь копейки, скряга? Свинья ты, Лёха, я тебе всегда говорил!
В трубке раздались короткие гудки. Николай Петрович повесил.
Алексей стоял, держа телефон, глядя в пустоту. Ольга плакала, прислонившись лбом к стеклу окна. Она всхлипывала тихо, жалко, плечи её вздрагивали. Он подошёл к ней, хотел обнять, но она отстранилась.
– Оля, я…
– Не надо, Леш. Пожалуйста. Просто не надо сейчас.
Озеро они в тот день так и не увидели.
***
Следующие дни прошли в каком-то тяжёлом, липком тумане. Алексей и Ольга разговаривали только о необходимом. Она ушла в себя, стала молчаливой, вязала по вечерам, сидя на диване, спицы мелькали быстро, нервно. Он сидел за компьютером, изучал законы, форумы, консультации юристов. Вердикт был один: штрафы выписываются на собственника транспортного средства. Переоформить штраф на другого человека можно только при наличии доверенности или письменного подтверждения, что за рулём был не владелец. Николай Петрович такого подтверждения, конечно, не даст. Более того, формально он был прав: машина на Алексее, значит, штрафы на нём.
В среду вечером Ольга сидела на кухне, когда он вернулся с работы. Перед ней стояла чашка остывшего чая. Она смотрела в стену.
– Оль, – позвал он негромко.
Она вздрогнула, посмотрела на него.
– Я звонила ему сегодня, – сказала она тихо.
Алексей сел напротив.
– И?
– Он сказал, что всё это ерунда. Что раньше таких штрафов не было, и все ездили нормально. Что это чиновники придумали, чтобы народ грабить. Что он сорок лет за рулём, и никто ему не указ.
– Он понимает, что мне платить семьдесят тысяч?
– Леш, он старый. Он не понимает, как эти системы работают. Он правда не хотел тебе навредить.
Алексей медленно выдохнул.
– Оля, послушай себя. Он не хотел навредить? Он взял мою машину, катался на ней двенадцать дней, нарушал все правила подряд, а теперь ещё и оскорбляет меня. Это неуважение. К нам. К тебе. К нашей семье.
– Он мой отец, – сказала она глухо.
– Я знаю. Но это не отменяет того, что он сделал.
Ольга встала, обняла себя за плечи.
– Я не знаю, что делать. Он один. Мама умерла три года назад, ты же помнишь. У него нет никого, кроме нас. Он гордый, он не простит, если мы… если мы будем с ним ссориться.
– А мне простить?
Она посмотрела на него долгим, страдающим взглядом и вышла из кухни. Алексей остался один. Он сидел в тишине, слушая, как где-то за стеной капает кран. Ольга права, тесть действительно один. Суровый, колючий старик с характером, который не гнулся ни перед кем. Водитель-дальнобойщик в прошлом, всю жизнь за рулём, привык к своим правилам, к своей правде. Алексей всегда старался с ним не конфликтовать, кивал, соглашался, даже когда Николай Петрович говорил какие-то резкости. Ради Ольги. Ради мира в семье. Но теперь этот мир трещал по швам.
В субботу утром Алексей принял решение. Он должен забрать машину. Николай Петрович сказал, что вернул её на свою дачу, ключи у него. Алексей поехал один, Ольга сказала, что не может, что у неё болит голова. Он знал, что дело не в голове.
Дача находилась в сорока километрах от города, в старом садоводстве, где все участки были похожи друг на друга: шестисоточные клочки земли с покосившимися заборами, яблонями и грядками. Николай Петрович жил здесь с мая по сентябрь, в городскую квартиру приезжал только на зиму. Алексей припарковал служебную машину у ворот, вышел. Калитка скрипнула. Во дворе на скамейке сидел тесть, в телогрейке, в старой кепке. Курил. Увидев Алексея, кивнул, но не встал.
– Приехал, значит.
– Здравствуйте, Николай Петрович.
– Здравствуй.
Тишина. Алексей подошёл ближе. Его Камри стояла у сарая, чистая, вымытая. Наверное, тесть помыл её перед возвратом. Это должно было что-то значить, жест примирения, что ли. Но Алексею было не легче.
– Я за машиной.
– Вижу. Ключи вот.
Николай Петрович вытащил из кармана связку, встал, подошёл к машине. Алексей протянул руку, но тесть не отдал ключи сразу. Он бросил их на капот. Они звякнули о металл. Алексей поднял взгляд. Старик смотрел на него холодно, прищурившись.
– Берёшь ключи и уезжай. Я тебе не нужен, ты мне не нужен. Только Оленьку мою не мучай. Она и так из-за вас двоих извелась вся.
– Из-за нас двоих? – Алексей едва сдерживался. – Николай Петрович, вы понимаете вообще, что вы сделали?
– Что я сделал? Поездил на машине. Твоей машине, между прочим, ничего не стало. Я её в порядке вернул.
– Семьдесят одна тысяча штрафов!
– Это не моя проблема. Не хотел штрафов, не давай машину.
– Вы же сами попросили! Сказали, что своя в ремонте!
Николай Петрович усмехнулся.
– Ну попросил. Ты же согласился. Мог отказать.
Алексей почувствовал, как внутри всё закипает. Он хотел что-то ответить, но понял, что бесполезно. Этот человек не признаёт своей вины. Никогда. Для него это слабость. Алексей взял ключи с капота, повернулся, сел в машину. Завёл. Николай Петрович стоял, куря, глядя ему вслед. Алексей выехал со двора, не оглядываясь.
По дороге домой он почувствовал странную пустоту. Он забрал машину. Он отстоял своё. Но победы не было. Только горький привкус во рту и тяжесть на сердце.
***
Вечером того же дня они с Ольгой сидели на кухне. Аня спала. За окном шёл дождь, первый настоящий летний ливень, который стучал по подоконнику и стекал по стёклам. Ольга молча наливала чай. Алексей рассказал ей о поездке. Она слушала, не перебивая.
– Он такой, – сказала она, когда он закончил. – Он всегда такой был. Мама умела с ним разговаривать, находила слова. А я не умею. Он меня слушает, только когда я плачу.
– Это не способ, Оль.
– Знаю. Но другого у меня нет.
Алексей потянулся к её руке через стол.
– Мы должны как-то это решить. Я не могу заплатить семьдесят тысяч. Это весь наш ремонт. Это деньги на Анин лагерь, на зубы тебе, которые ты всё откладываешь.
– Я знаю.
– Я могу попробовать написать заявление, что за рулём был другой человек. Но нужно его согласие, его подпись. Он не даст.
Ольга покачала головой.
– Не даст. Он сказал мне по телефону: «Пусть сам разбирается, раз такой умный».
– Тогда мне придётся платить. Или копить штрафы, а это грозит проблемами. Судебные приставы могут арестовать счета, запретить выезд за границу.
– У нас и так никуда не получается выехать, – сказала она тихо.
Алексей не нашёл, что ответить. Это была правда. Они уже три года планировали съездить на море, всей семьёй, но каждый раз что-то случалось. То Анина школа, то его проекты, то Олина работа. А теперь ещё и штрафы.
Он встал, подошёл к окну. Дождь усиливался. Ольга сидела за его спиной, он слышал её дыхание, тихое, неровное.
– Я заплачу, – сказал он, не оборачиваясь. – Чтобы просто закрыть эту тему. Но машину он больше никогда не получит. Ни под каким предлогом.
– Леш…
– Никогда, Оля.
Она не ответила. Он обернулся. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то похожее на благодарность. Или на облегчение. Он не был уверен.
***
На следующий день он перевёл семьдесят одну тысячу рублей. Сидел за компьютером, заходил в каждый штраф, нажимал кнопку оплаты, вводил данные карты. С каждым переводом сумма на счёте уменьшалась, а на сердце тяжелело. Когда всё было готово, он закрыл ноутбук и просто сидел, глядя в стену.
Ольга вошла на кухню, увидела его лицо, поняла.
– Ты заплатил?
– Да.
– Все?
– Все.
Она присела рядом, взяла его за руку.
– Прости меня, Леш.
– За что?
– За всё это. За папу. За то, что не могу… не могу выбрать.
Он сжал её пальцы.
– Ты не должна выбирать. Он твой отец.
– Но ты мой муж.
Они сидели молча. Алексей думал о том, что деньги ушли, тема, казалось бы, закрыта, но внутри всё равно что-то изменилось. Что-то надломилось. Он посмотрел на Ольгу, и она, наверное, думала о том же. Её глаза были красными, усталыми.
– Давай просто забудем, – сказала она.
– Давай.
Но забыть не получалось. В доме поселилась странная, напряжённая тишина. Они разговаривали, но как-то скупо, по делу. Ольга стала меньше улыбаться. Аня спрашивала, почему они не ездят к дедушке, и Ольга отвечала, что дедушка занят, что у него дела на даче. Аня кивала, но Алексей видел, что она чувствует: что-то не так.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Лето сползало к августу, дни стали короче, вечера прохладнее. Алексей работал, Ольга работала, Аня ходила в школу искусств на рисование. Всё было как обычно, но при этом совсем не обычно.
Однажды вечером, когда Алексей вернулся с работы, Ольга встретила его на пороге. Лицо её было бледным, испуганным.
– Леш, звонила Тамара Ивановна. Соседка папина по даче.
– Что случилось?
– Она говорит, что у него давление подскочило. Что ему плохо. Она вызвала врача, но он отказался ехать в больницу. Сказал, что всё из-за нервов, из-за переживаний…
Алексей снял куртку, повесил на вешалку.
– Из-за каких переживаний?
– Из-за нас, Леш. Из-за этой истории со штрафами. Тамара Ивановна сказала, что он целыми днями сидит хмурый, ничего не ест. Что ему тяжело.
Алексей посмотрел на Ольгу. Она стояла, сцепив руки, и он видел, как она вся дрожит. Не от холода. От страха.
– Оля, успокойся. Он взрослый человек. Врач приезжал, значит, всё под контролем.
– Леш, он мой отец! Он один! Если с ним что-то случится…
– С ним ничего не случится.
– Ты не знаешь! Ты не знаешь, какой он! Он всё в себе держит, а потом… потом может инфаркт, инсульт…
Она заплакала. Алексей обнял её, прижал к себе. Она всхлипывала в его плечо, и он чувствовал, как её слёзы просачиваются сквозь рубашку.
– Тише, Оль. Тише. Всё будет хорошо.
Но он не верил в эти слова. И она, наверное, тоже.
Той ночью Ольга не спала. Алексей слышал, как она ворочается, как вздыхает. Утром она встала с красными, опухшими глазами. За завтраком она молчала, Аня тоже молчала, чувствуя настроение матери. Алексей пытался разговорить их, но получалось плохо.
Вечером Ольга подошла к нему, когда он сидел в гостиной с ноутбуком.
– Леш, можно поговорить?
– Конечно.
Она села на диван, сжала руки в замок.
– Я не могу так больше. Я думала, что смогу, но не могу. Он мой отец, Леш. Мне больно. Мне страшно. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Я не хочу потерять его.
– Оля, с ним ничего не случится.
– Ты не знаешь! Я вижу, как ты на него смотришь. Как будто он враг. Как будто он нам всё испортил. Но он просто старый человек, который не понимает этих новых правил!
Алексей закрыл ноутбук.
– Оля, он не просто не понимает. Он не хочет понимать. Он не хочет признать, что был неправ. Это разные вещи.
– Но ты же заплатил! Тема закрыта! Зачем держать обиду?
– Я не держу обиду. Я просто установил границу. Машину он больше не получит.
– А если ему нужно будет? Если у него случится что-то, и ему срочно нужно будет доехать?
– Есть такси. Есть «Скорая». Есть соседи.
Ольга встала, прошлась по комнате.
– Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, каково это. Ты вырос в полной семье, у тебя были и мама, и папа, и сестра. А у меня был только он. Мама умерла, Леш. Три года назад. Ты же помнишь, как мне было плохо. А ему ещё хуже. Он её любил, хоть и не показывал. Он остался один. И если я его сейчас брошу…
– Никто его не бросает, Оля!
– Бросаем! Мы с ним не разговариваем! Я не могу приехать, потому что боюсь твоей реакции! Аня не видит дедушку уже три недели!
– Аня не видит дедушку, потому что он нас оскорбил. Меня назвал свиньей, если ты забыла.
– Он не так говорил!
– Так. Я слышал.
Ольга остановилась, посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы.
– Леша, я прошу тебя. Давай просто… давай простим его. Давай оставим всё позади. Ради меня. Ради Ани. Ради нашей семьи.
Алексей смотрел на неё, на её мокрые глаза, на её сцепленные руки, и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Она просила не прощения. Она просила понимания. Она просила, чтобы он взял всю эту боль на себя. Чтобы он сделал вид, что ничего не случилось. Чтобы он проглотил обиду, унижение, семьдесят одну тысячу и просто улыбнулся. Ради неё.
И он не мог отказать. Потому что любил её. Потому что видел, как ей больно. Потому что она разрывалась между ним и отцом, и этот разрыв съедал её изнутри.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Хорошо, Оль. Я не буду поднимать эту тему. Но машину он не получит. Это моя граница.
Она кивнула, вытерла слёзы.
– Спасибо.
Она подошла, обняла его. Он обнял её в ответ, и они стояли так, посреди гостиной, в тишине, и Алексей думал о том, что это не победа. Это капитуляция. Но Ольге легче. А значит, может, оно того стоит.
***
Ещё через несколько дней, ранним утром, когда Алексей собирался на работу, зазвонил его телефон. Номер знакомый. Николай Петрович.
Алексей посмотрел на экран, потом на Ольгу. Она вышла из спальни, увидела его лицо, поняла.
– Это он?
– Да.
– Ответь. Пожалуйста.
Алексей взял трубку.
– Алло.
– Лёха, привет. Это я.
Голос тестя звучал спокойно, даже приветливо. Как будто ничего не было. Как будто они не ругались, не обменивались колкостями, не стояли друг напротив друга во дворе дачи в тяжёлом молчании.
– Здравствуйте, Николай Петрович.
– Ну что, штрафы-то погасили?
Алексей сжал челюсти.
– Да. Погасил.
– Молодец. Я же говорил, что всё утрясётся. Нечего из-за такой ерунды семью расстраивать. Оленька моя вся извелась, говорят. Я ей звонил вчера, она плакала. Нельзя так, Лёха. Женщин беречь надо.
Алексей молчал. Ольга стояла рядом, смотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Николай Петрович, – сказал он медленно, – штрафы оплачены. Но машину вы больше не получите. Никогда.
Пауза. Алексей слышал, как тесть дышит в трубку. Потом тот засмеялся. Коротко, негромко.
– Ну, как знаешь, сынок. Главное, чтобы в семье мир был. А машина… да Бог с ней, с железкой. Здоровье важнее. Моё, Олино… У меня тут давление скачет, знаешь. Доктор говорит, нервы. Надо поменьше переживать. Всё, не буду тебя отвлекать. Работай.
Гудки.
Алексей медленно опустил телефон. Он стоял посреди прихожей, глядя в пустоту. Ольга подошла, коснулась его руки.
– Что он сказал?
– Спросил, оплатил ли я штрафы. Сказал, что всё утряслось. Что не надо было расстраивать семью.
Ольга выдохнула.
– Значит, он… он понял?
– Понял он или нет, я не знаю. Но границу я обозначил.
– Он согласился?
Алексей усмехнулся.
– Он сказал, что машина это ерунда. Что главное, чтобы мир был в семье.
Ольга улыбнулась слабо, с облегчением.
– Ну вот видишь. Он же хороший. Он просто… он такой.
Алексей посмотрел на неё. Она улыбалась. Она верила, что всё наладилось. Что худшее позади. Что отец услышал, понял, принял.
А он стоял и думал о том, что Николай Петрович ничего не понял. Что он просто сыграл по-своему. Переложил ответственность, вышел из ситуации победителем. Он не признал вины. Не извинился. Не предложил компенсацию. Он просто дождался, пока Алексей заплатит, пока Ольга надавит, пока вся система сама собой восстановится. И теперь он звонит, доброжелательный, отеческий, и говорит: «Главное, мир в семье». Как будто это он позаботился о мире. Как будто это не Алексей проглотил обиду и семьдесят тысяч.
Он чувствовал себя проигравшим. Даже несмотря на установленную границу. Потому что граница эта была символической. Николай Петрович получил, что хотел: штрафы оплачены, конфликт исчерпан, зять на месте, дочь счастлива. А то, что машину больше не дадут… ну так он и не просил. Он просто намекнул в разговоре, что здоровье важнее железки. Тонко. Мастерски.
Алексей вышел в гостиную, сел на диван. Ольга последовала за ним, села рядом.
– Ты чего такой?
– Так, устал.
– Леш, ну всё же хорошо. Папа позвонил, он не злится. Мы можем дальше жить спокойно.
– Да, Оль. Можем.
Она обняла его за плечи.
– Я знаю, тебе было тяжело. Спасибо, что ты… что ты понял. Что простил.
Алексей не ответил. Он смотрел в окно. За стеклом было серое небо, начало сентября, первые жёлтые листья на деревьях. Лето кончилось. Быстро, незаметно. Как и их спокойствие.
– Оль, – сказал он, – а ты правда думаешь, что он понял?
Она подняла голову, посмотрела на него.
– Что ты имеешь в виду?
– Что он был неправ. Что он должен был хотя бы извиниться.
Ольга помолчала.
– Леш, он не такой. Он не умеет извиняться. Это его гордость. Но он позвонил. Это же тоже шаг навстречу, разве нет?
– Может быть.
Она обняла его крепче.
– Давай просто забудем. Давай жить дальше. Хорошо?
– Хорошо.
Но он знал, что не забудет. Что этот осадок останется. Что каждый раз, когда Николай Петрович будет звонить, он будет вспоминать. Семьдесят одну тысячу. Оскорбления. Ключи, брошенные на капот. И этот последний звонок, где тесть говорил так, будто сделал одолжение, позвонив. Будто это Алексей должен быть благодарен.
***
Вечером того дня Аня спросила за ужином:
– Мам, а мы поедем к дедушке на выходных?
Ольга посмотрела на Алексея. Он пожал плечами.
– Не знаю, солнышко. Посмотрим.
– А почему мы так долго не ездили?
– У дедушки дела были. Да и у нас.
– А он не обиделся?
Ольга улыбнулась натянуто.
– Нет, Анечка. Всё хорошо.
Аня кивнула, но Алексей видел, что она не верит. Дети всегда чувствуют ложь. Всегда.
После ужина, когда Аня ушла делать уроки, Ольга подошла к Алексею на кухне.
– Леш, может, правда съездим в субботу? Покажем Ане, что всё нормально. Покажем папе, что мы не в ссоре.
– Мы и не в ссоре, Оль.
– Ну да. Но ты же понимаешь, о чём я.
Алексей налил себе чай, долго размешивал сахар.
– Поедем, если хочешь. Только не жди от меня, что я буду делать вид, будто ничего не было.
– Я не прошу. Просто… просто будь рядом. Ладно?
– Ладно.
В субботу они поехали на дачу. Аня была рада, щебетала всю дорогу, рассказывала про школу, про рисование, про новую подружку. Алексей вёл машину молча, Ольга сидела рядом, смотрела в окно. Когда они подъехали к калитке, Николай Петрович уже стоял во дворе, в той же телогрейке, в той же кепке. Он помахал рукой, улыбнулся.
– А вот и вы! Аннушка, иди сюда, к дедушке!
Аня выскочила из машины, побежала к нему. Он подхватил её на руки, расцеловал.
– Соскучился я, девонька. Давно не виделись.
– Дедушка, а у тебя яблоки поспели?
– Поспели, поспели. Пойдём, нарвём.
Они пошли в сад. Ольга и Алексей остались у машины. Она посмотрела на него.
– Всё хорошо?
– Да.
Они вошли во двор. Николай Петрович вернулся с Аней, неся корзину яблок.
– Вот, угощайтесь. Урожай в этом году знатный.
Ольга взяла яблоко, надкусила.
– Вкусные, пап.
– Ещё бы. Я их сам выращиваю, без химии.
Алексей стоял в стороне. Николай Петрович посмотрел на него, кивнул.
– Ну что, Лёха, как дела?
– Нормально.
– Работаешь?
– Да.
– Это хорошо. Работа, она важная штука. Без работы человек никто.
Алексей кивнул. Ольга что-то говорила про огород, про помидоры. Аня бегала вокруг, смеялась. Всё выглядело мирно, спокойно. Как обычная семейная поездка на дачу. Но Алексей чувствовал, как внутри всё сжимается в комок. Как ему хочется уехать. Как ему тяжело стоять здесь, улыбаться, делать вид.
Через час они уехали. По дороге домой Аня спала на заднем сиденье, Ольга смотрела в окно. Алексей вёл машину, думал о своём.
– Спасибо, – сказала Ольга тихо.
– За что?
– За то, что поехал. Знаю, тебе было тяжело.
– Да нет. Нормально.
– Леш, я правда ценю это. То, что ты стараешься. Ради меня. Ради Ани.
Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Ольга положила руку ему на плечо.
– Я люблю тебя.
– Я тебя тоже.
Они ехали в молчании. За окном проплывали поля, деревни, леса. Сентябрьское солнце садилось, небо розовело. Было красиво. Но Алексей не замечал красоты. Он думал о том, что они вернулись к прежней жизни. Что конфликт исчерпан. Что всё, вроде, нормально.
Но это была ложь. Что-то изменилось. Между ним и Ольгой появилась трещина, тонкая, почти незаметная, но она была. Он чувствовал её каждый раз, когда она упоминала отца. Каждый раз, когда защищала его. Каждый раз, когда просила понять, простить, забыть.
Он простил. Но не забыл.
***
Прошло ещё несколько недель. Сентябрь подходил к концу. Алексей работал над новым проектом, большим, сложным. Уходил рано, возвращался поздно. Ольга работала, Аня училась. Всё шло своим чередом. Николай Петрович звонил раз в неделю, разговаривал с Ольгой, иногда с Аней. С Алексеем почти не говорил, только здоровался коротко, передавал трубку.
Однажды вечером, когда Алексей вернулся домой, Ольга сидела на кухне с задумчивым лицом.
– Что случилось? – спросил он.
– Папа звонил.
– И?
– Говорит, что собирается на зиму в город. Что дача уже закрыта. Что скоро холода.
– Ну, он каждый год так делает.
– Да. Только он сказал… – она помолчала, – он сказал, что ему тяжело. Что один в квартире сидеть страшно. Что хотелось бы почаще видеться.
Алексей сел напротив.
– Оля, мы и так виделись недавно. На даче.
– Я знаю. Но он старый, Леш. Ему одиноко.
– У него есть соседи. Есть друзья.
– Друзья умирают. Соседи переезжают. Остаёмся только мы.
Алексей молчал. Ольга смотрела на него, и в её глазах была просьба.
– Я не прошу, чтобы ты его полюбил. Я просто прошу… чтобы ты не отталкивал. Чтобы дал ему быть частью нашей жизни.
– Он и так часть. Он звонит, мы ездим.
– Но ты холодный. Он чувствует.
– Я не холодный. Я просто не забыл.
Ольга опустила взгляд.
– Я понимаю. Но, Леш, сколько можно помнить? Штрафы оплачены. Никто не пострадал. Мы живём дальше. Зачем держать в сердце камень?
Алексей встал, подошёл к окну.
– Я не держу камень. Я просто не могу притворяться, что всё как раньше. Потому что не как раньше, Оль. Он не извинился. Он не признал вину. Он вообще не считает, что был неправ. Для него это я виноват, что обиделся. Это я мелочный, что не простил. Понимаешь?
– Понимаю. Но он мой отец. И я не могу его бросить.
– Никто не просит бросать!
– Просишь! Ты просишь держать дистанцию! Ты просишь, чтобы я выбрала тебя, а не его!
Алексей обернулся.
– Я не прошу выбирать. Я прошу, чтобы ты поняла меня. Чтобы ты была на моей стороне. Хотя бы иногда.
Ольга встала, подошла к нему.
– Я на твоей стороне, Леш. Всегда. Но он мой отец. Я не могу разорвать с ним связь. Это невозможно.
Они стояли, глядя друг на друга, и между ними было столько невысказанного, столько боли, столько усталости.
– Я не прошу разрывать, – сказал Алексей тихо. – Я просто прошу, чтобы ты видела. Видела, как он манипулирует. Как он давит на тебя. Как он использует твою любовь.
– Он не манипулирует! Он просто старый! Он не понимает!
– Он прекрасно всё понимает, Оля.
Она отвернулась, прижала руки к лицу. Алексей стоял, не зная, что делать, что сказать. Потом она заговорила, глухо, сквозь пальцы:
– Я устала, Леш. Я устала разрываться. Я люблю вас обоих. Я хочу, чтобы всем было хорошо. Но не получается. Всё равно кто-то страдает. Ты, или он, или я. И я не знаю, как это остановить.
Алексей подошёл, обнял её. Она прижалась к нему, и он чувствовал, как её плечи вздрагивают.
– Прости, – прошептал он. – Прости, что так вышло.
– Это не твоя вина.
– И не твоя.
Они стояли обнявшись, и за окном сгущались сумерки, и где-то вдалеке лаяла собака, и мир был таким большим и равнодушным к их маленькой боли.
***
Октябрь пришёл неожиданно холодный. Деревья быстро сбросили листву, дожди шли каждый день. Алексей закончил свой проект, получил премию. Они с Ольгой решили отметить, сходили в ресторан вдвоём, Аню оставили у подруги. Вечер был хороший, почти как раньше. Они разговаривали, смеялись, держались за руки. Возвращались домой под дождём, и Ольга прижималась к нему, и он думал, что, может быть, всё наладится. Что время лечит. Что они справятся.
Но на следующий день зазвонил телефон. Николай Петрович.
Алексей взял трубку.
– Алло.
– Лёха, привет. Слушай, у меня тут вопрос.
– Какой?
– Мне нужно съездить в поликлинику. Записался на обследование. Далековато от дома. На автобусе замучаешься. Может, подбросишь?
Алексей почувствовал, как всё внутри холодеет.
– Николай Петрович, у меня работа.
– Ну так после работы. Запись у меня в шесть вечера. Ты в шесть уже свободен обычно.
– Я не смогу. Извините.
Пауза.
– Не сможешь или не хочешь?
– Не смогу.
– Понятно. Ну ладно. Попрошу тогда Оленьку.
– Она тоже работает.
– Она выкроит время. Для отца найдёт.
Гудки.
Алексей положил трубку. Ольга вошла в комнату.
– Кто звонил?
– Твой отец. Просит подвезти его в поликлинику.
– И ты отказал?
– Да.
– Почему?
– Потому что у меня работа. И потому что я не хочу.
Ольга вздохнула.
– Леш, ну это же не машину дать. Это просто подвезти.
– Для меня это не просто. Для меня это граница, которую я установил.
– Это же не о машине! Это о помощи!
– Оля, ему нужна не помощь. Ему нужно проверить, согнусь ли я. Сдамся ли. Это игра.
– Какая игра? Леш, он старый, ему нужно в поликлинику!
– Есть такси. Я могу оплатить такси.
– Но зачем? Мы же можем сами отвезти!
Алексей посмотрел на неё.
– Можем. Но я не хочу. А ты делай, как считаешь нужным.
Он вышел из комнаты. Ольга осталась стоять, глядя ему вслед.
Вечером она позвонила отцу, сказала, что отвезёт его сама. Взяла машину Алексея, уехала. Вернулась поздно, молчаливая, бледная. Алексей не спрашивал, как прошло. Она не рассказывала.
Они легли спать в тишине.
***
Прошло ещё несколько дней. Алексей и Ольга почти не разговаривали. Только о быте, об Ане, о работе. Всё остальное молчанием. Это молчание было тяжёлым, душным, как перед грозой.
Однажды утром, когда Алексей собирался уходить, зазвонил его телефон. Опять Николай Петрович.
– Слушаю, – сказал он коротко.
– Лёха, это я. Не клади трубку.
– Не собирался.
– Слушай, я подумал. Мы с тобой как-то не так начали. Я, может, резковат был. Ты, может, обиделся. Давай начнём сначала.
Алексей молчал. Николай Петрович продолжал:
– Я понимаю, ты расстроился из-за этих штрафов. Да я и сам расстроился, честно говоря. Не думал, что так выйдет. Ты молодец, что оплатил. Спасибо. Я ценю.
Алексей сжал челюсти.
– Николай Петрович, вы не понимаете. Дело не в штрафах. Дело в уважении.
– В уважении? Да я тебя уважаю! Ты зять мой, отец моей внучки! Как я могу не уважать?
– Вы назвали меня свиньой.
– Да я не то имел в виду! Я погорячился! С кем не бывает!
– Вы не извинились.
– Так извиняюсь сейчас! Прости, Лёха. Не хотел обидеть.
Алексей стоял, держа телефон, и чувствовал, как внутри всё кипит. Это не извинения. Это манипуляция. «Прости, но ты сам виноват, что обиделся». «Прости, но я не специально». «Прости, но давай забудем».
– Хорошо, – сказал он тихо. – Принято.
– Вот и отлично! Значит, мир?
– Мир.
– Тогда слушай. Оленька говорит, что у вас ремонт на кухне планируется. Я могу помочь. Руки у меня ещё работают.
– Спасибо, не нужно. Мы справимся.
– Да брось, не стесняйся! Я же не чужой!
– Николай Петрович, правда, не нужно. Спасибо за предложение.
Пауза. Потом:
– Ну, как знаешь. Главное, что мы с тобой всё уладили. Передавай Оленьке привет. И Анечке.
– Передам.
Гудки.
Алексей положил трубку. Ольга стояла на пороге кухни, смотрела на него.
– Он позвонил?
– Да.
– Что сказал?
– Извинился. Предложил помочь с ремонтом.
Лицо Ольги озарилось.
– Вот видишь! Он хочет помириться!
Алексей посмотрел на неё.
– Оля, это не примирение. Это контроль. Он проверяет, сдался ли я.
– Леш, ну почему ты так? Он извинился!
– Он сказал «прости». Это не то же самое.
– А что ещё нужно?
Алексей надел куртку.
– Ничего. Мне ничего не нужно. Я принял его извинения. Всё.
Он вышел, не оглядываясь. Ольга осталась стоять в дверях, и он знал, что она плачет, но не мог остановиться, не мог вернуться и обнять её, потому что внутри всё рвалось на части.
***
Прошла неделя. Потом ещё одна. Ноябрь пришёл с морозами и первым снегом. Алексей и Ольга жили как соседи. Вежливо, отстранённо. Аня чувствовала, спрашивала, всё ли в порядке. Они кивали, улыбались, говорили: «Всё хорошо, солнышко». Она не верила.
В субботу вечером Ольга сидела на диване, вязала. Алексей читал книгу. Аня спала. В доме было тихо. Вдруг Ольга отложила вязание.
– Леш, нам нужно поговорить.
Он закрыл книгу.
– Слушаю.
– Я не могу так больше. Это невыносимо. Мы живём в одном доме, но не вместе. Аня видит. Всё видят.
– Что ты предлагаешь?
– Я не знаю. Может, нам нужна помощь. Психолог, терапевт.
– Чтобы он сказал, что я неправ?
– Чтобы мы поняли, как жить дальше!
Алексей встал, подошёл к окну. За стеклом падал снег, белый, тихий.
– Оля, проблема не во мне и не в тебе. Проблема в твоём отце. Пока он не изменится, ничего не изменится.
– Он не изменится. Ему шестьдесят восемь лет. Это его характер.
– Тогда мы обречены.
Она вскочила.
– Не говори так! Мы не обречены! Мы можем найти выход!
– Какой? Я прощаю, он продолжает. Я ставлю границу, ты страдаешь. Круг замкнулся.
– Леш, пожалуйста…
Он обернулся, посмотрел на неё. Она стояла, сцепив руки, и глаза её были полны слёз.
– Я люблю тебя, – сказала она. – Я люблю Аню. Я люблю отца. Я не могу выбирать. Это разрывает меня.
– Я знаю.
– Тогда помоги мне. Скажи, что делать.
Алексей подошёл, обнял её. Она прижалась к нему, и они стояли так, обнявшись, посреди гостиной, а за окном падал снег, и город засыпал, и где-то в этом городе в своей квартире сидел старик, который, наверное, даже не думал о том, что творит в их семье.
– Я не знаю, Оль, – прошептал Алексей. – Я честно не знаю.
Прошло ещё несколько дней. Алексей думал. Много думал. О семье, об Ольге, о тесте, о себе. Он понимал, что Ольга права. Что так жить нельзя. Что нужно что-то менять. Но что? Он не знал.
В среду вечером зазвонил телефон. Николай Петрович. Алексей взял трубку почти автоматически.
– Алло.
– Лёха, привет. Это я, Николай Петрович.
– Здравствуйте.
– Слушай, как дела? Давно не общались.
– Нормально. Работаю.
– Это хорошо. Слушай, я тут подумал. Может, вы на выходных приедете? Соскучился я по Аннушке. Да и по вам.
Алексей молчал.
– Лёха, ты слышишь?
– Слышу.
– Ну так приедете?
– Не знаю. Спрошу у Ольги.
– Хорошо. Передай ей, что я приглашаю. Сделаю обед. Как в старые времена.
– Передам.
– Всё, не отвлекаю. Работай. До связи.
Гудки.
Алексей положил трубку. Вошла Ольга.
– Кто звонил?
– Твой отец. Приглашает на выходные.
– И ты что сказал?
– Что спрошу у тебя.
Она села рядом.
– А ты хочешь поехать?
Алексей пожал плечами.
– Не знаю. А ты?
– Не знаю тоже. Но, может, стоит. Ради Ани. Ради… ради нас.
Он посмотрел на неё.
– Ты правда думаешь, что это поможет?
– Не знаю. Но хуже уже не будет.
Алексей улыбнулся грустно.
– Может, и так.
В субботу они поехали. Аня радовалась, Ольга была напряжённой, Алексей молчал. Николай Петрович встретил их приветливо, обнял Аню, пожал руку Алексею. Обед был хороший, разговоры обычные. Про погоду, про новости, про Анину школу. Николай Петрович был вежлив, даже доброжелателен. Алексей отвечал односложно, но вежливо. Ольга пыталась поддерживать беседу. Аня болтала без умолку.
Когда обед закончился, Николай Петрович откинулся на спинку стула, посмотрел на Алексея.
– Ну что, Лёха, как твои проекты?
– Нормально. Закончил один, начал другой.
– Это хорошо. Работа, она важная штука.
– Да.
– Слушай, а помнишь ту историю со штрафами? Я всё думаю, может, зря я тогда так резко. Погорячился.
Алексей замер. Ольга тоже. Николай Петрович продолжал:
– Ну, в общем, извини. Если что не так сказал. Я не хотел обидеть. Мы же семья.
Алексей медленно кивнул.
– Всё нормально, Николай Петрович.
– Вот и отлично. Главное, что мы всё обсудили. Что понимаем друг друга.
Он улыбнулся. Ольга улыбнулась в ответ, с облегчением. Аня что-то спрашивала про десерт. Алексей сидел, глядя на тестя, и понимал, что ничего не изменилось. Что это была очередная игра. «Извини, если что не так». «Если обидел». Не «я был неправ», не «я признаю вину». А «если ты обиделся». Ответственность снова на Алексее.
Они уехали через час. По дороге домой Ольга была почти счастлива.
– Видишь, он извинился. Он старается.
– Да, Оль. Старается.
– Ты не веришь?
– Верю. Просто устал.
Она погладила его по руке.
– Всё будет хорошо. Вот увидишь.
Алексей не ответил. Он смотрел на дорогу, на мелькающие фонари, на снег, который снова начал падать. Аня спала на заднем сиденье. Ольга молчала. И в этой тишине, в этом белом снеге, в этой бесконечной дороге домой Алексей вдруг понял, что всё действительно нормально.
Нормально в том смысле, в каком может быть нормально, когда ты проглотил обиду, оплатил чужие штрафы, выслушал псевдоизвинения и продолжаешь жить, потому что любишь жену и дочь. Потому что семья важнее гордости. Потому что старик всё равно не изменится, и бороться с ним бессмысленно.
Но внутри что-то умерло. Какое-то доверие. Какая-то лёгкость. И Алексей не знал, вернётся ли это когда-нибудь.
Они подъехали к дому. Алексей заглушил двигатель. Ольга посмотрела на него.
– Всё хорошо?
– Да. Всё нормально.
Она улыбнулась и вышла из машины. Алексей сидел ещё минуту, глядя в темноту, потом тоже вышел. Они поднялись домой. Уложили Аню. Выпили чай. Легли спать.
И жизнь пошла дальше. Нормально.
