— Аня, зря ты этим занялась.
Аня, стоя у зеркала в ординаторской, медленно проводила расчёской по волосам и привычно заплетала косы перед сменой. Она почувствовала на себе тяжёлый взгляд и обернулась. У дверей, чуть сутулясь, стояла пожилая санитарка, проработавшая в больнице много лет.
— Что именно зря, Зинаида Григорьевна?
— На что надеешься?
— Вы сейчас об Андрее?
— О нём. О ком же ещё. Не выйдет у тебя с ним ничего.
Аня нахмурилась, но постаралась говорить ровно.
— Зинаида Григорьевна, я думала, что хотя бы вы не станете завидовать моему счастью. Лучше бы порадовались.
— Ой, глупая ты… Молодая ещё. Счастья с ним не увидишь. Не будет его.
— Почему это?
— Не ровня он тебе.
Аня не выдержала и рассмеялась, легко, уверенно, будто отгоняя дурные слова.
— Да что вы, правда! Сейчас другие времена. Какая ещё ровня, не ровня? Мы живём в современном мире, а не в каменном веке.
— Смеёшься… А потом плакать будешь.
— Да перестаньте, Зинаида Григорьевна. Я вам больше скажу: мы с Андрюшей ребёнка ждём.
Пожилая женщина не улыбнулась. Её лицо стало ещё строже.
— И как Андрей отнёсся к твоей новости?
— Он ещё не знает. Сегодня скажу.
Зинаида Григорьевна тяжело вздохнула и покачала головой.
— Ну-ну. Только потом не реви.
Аня всмотрелась в её глаза и вдруг заметила в них влагу, будто там не злость, а усталость и какая-то боль.
— Где Андрей?
— Это не важно.
— Как это не важно?
— Где мой глупый сын, который не понимает, что с такими, как ты, нужно быть осторожнее.
— Что вы говорите?..
— А то и говорю. Он тебе ясно дал понять: вам не по пути. И не задавай глупых вопросов. Скоро отправление, поезд не будет ждать.
Аня сглотнула, будто ей не хватило воздуха.
— Я сама дойду.
— Э нет, милочка. Я таких видела. Их в дверь — они в окно. И запомни: таким, как ты, здесь не место. Ты деревенская девушка. Ты никогда ничего не добьёшься. И заруби себе на носу: узнаю, что вернулась, тебе не поздоровится.
Слова били одно за другим, и Аня почти не понимала, как дошло до этого. В голове гудело, словно её качнуло и мир сдвинулся.
Ещё вчера она решилась и сказала Андрею о ребёнке. Она ждала радости, растерянного счастья, хотя бы молчания. Но он вскочил, как ошпаренный, и закричал:
— Ты в своём уме? Какой ребёнок? Кому он нужен?
— Андрюш… Но ведь мы же собирались пожениться…
— Идиотка! Никто не собирался на тебе жениться. Если ты не понимаешь, что такие слова говорят, чтобы девушка согласилась на свидание, это твои проблемы.
— Но это же твой ребёнок…
— Я так и знал, без матери не обойдётся. Вы такие по-хорошему не понимаете. С вами только жёстко.
И он ушёл. Просто развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Аня осталась посреди улицы, ошеломлённая, с ощущением, что всё вокруг стало чужим, даже звуки, даже свет.
Утром она пришла на работу и узнала, что уволена. Её отправили в бухгалтерию за расчётом. Никто не стал объяснять причин, никто не посмотрел ей в глаза. Потом она вернулась в комнату, которую снимала, и там её встретила хозяйка.
— Собирайся. Сейчас же. Съезжаешь.
— За что? Я же плачу вовремя… Я не нарушала…
— Мне всё равно. Сказали — значит, так.
Аня плакала, просила, пыталась говорить спокойно, но голос срывался. И тогда появилась она. Женщина вошла уверенно, как человек, привыкший, что двери распахиваются перед ним сами. Аня сразу поняла, кто это. Даже не по словам, не по знакомым чертам — каким-то внутренним, шестым чувством.
— Аня, в ваших же интересах уехать как можно быстрее и забыть всё, что здесь было, как страшный сон.
— Вы… мама Андрея?
— Я дам вам деньги на прерывание беременности. Хотя, если честно, вы этого не заслуживаете. Вы всего лишь одна из многих, кто пытается пролезть в лучшую жизнь через близость. А если не получается — через беременность.
Аня не ответила. Она молча складывала вещи, будто всё происходящее — ошибка, которую сейчас кто-то поправит. Ей казалось, Андрей одумается. Обязательно одумается. Сейчас всё прояснится. Ведь между ними была любовь. Настоящая. Крепкая.
Но поезд тронулся, и только тогда до неё дошло: это не шутка и не случайность. В один день её мечты о семье рассыпались, как карточный домик. Она почувствовала такую жалость к себе, что стало физически больно.
Два года назад она приехала в этот город поступать учиться. Она ехала с надеждой, с дрожью в руках, с верой, что начнёт другую жизнь. Но на экзамены опоздала. На работу брать не хотели. Сначала устроилась уборщицей — денег не хватало даже на самое необходимое. Потом нашла место санитарки в больнице. Зарплата была небольшая, но пациенты постоянно просили о мелочах: купить что-то в магазине, помочь умыться, подать воды, сбегать за лекарством. За всё понемногу благодарили, и Аня худо-бедно вытягивала. Она брала дополнительные дежурства — какая ей разница, если дома всё равно делать нечего? В комнате не было даже телевизора, а тишина по вечерам давила сильнее усталости.
Вагон мерно постукивал. Аня плакала, глядя в окно, и думала лишь об одном: она так хотела перемен. Она так хотела, чтобы её жизнь не повторила мамину.
Мать растила её одна. Кто был отцом Ани, она так и не узнала. Мама много раз пыталась устроить личную жизнь, но каждый раз попадала в одну и ту же ловушку: один поднимал руку, другой пил, третий слишком пристально смотрел на Аню, а не на женщину рядом. И всё это — на фоне вечной нужды, старой одежды, мебели, похожей на развалины. При этом Аня не была глупой: школу окончила почти отлично, всего с двумя четвёрками, и верила, что сможет вырваться.
Поезд притормозил.
Семёновская.
Аня поднялась, крепче перехватила чемодан и сошла на платформу. Её станция. Оставалось ещё пятнадцать километров до дома, и она лихорадочно думала, как добраться.
Попутка нашлась неожиданно быстро: в сторону деревни одна за другой шли машины.
— Ты местная? — спросил водитель, пожилой, с усталыми глазами.
— Да.
— Правильно сделала, что вернулась. Теперь ваша деревня будет круче любого города.
Аня удивлённо взглянула на него, не понимая, что могло измениться за два года.
— Почему? Что там случилось?
— Да стройка у вас грандиозная. Дорогу новую тянут с двух концов. Понравились ваши места одному богачу. Решил там современную зону отдыха устроить. Дома старые скупают за такие деньги, что в городе за эти суммы квартиры берут.
Аня ехала молча. Она и представить не могла, что в их с матерью жизни способны случиться перемены. Она уехала тогда ещё и потому, что мать в последнее время пила постоянно — утром, днём, вечером. Аня пыталась разговаривать по-хорошему, ругалась по-плохому, просила, требовала. Но мать только повторяла одно: она устала.
Дом встретил её тишиной. И неожиданным.
Мать была дома. И, что удивительнее всего, трезвая.
— Анечка… Анечка приехала…
И Аня расплакалась так, как не плакала даже в поезде: горько, навзрыд, без попыток удержаться. Мама обняла её, гладила по плечам, шептала:
— Не надо, доченька. Не плачь. Я тоже когда-то рвалась в город, думала, покорю его… А вот не покорила. Зато у меня есть ты. Всё будет хорошо. У нас теперь здесь, говорят, красота. Жить можно.
Аня вытерла слёзы и заставила себя сказать самое главное.
— Мам… Я приехала не одна. У меня будет ребёнок.
— Так чего же ты плачешь? — мать отстранилась и посмотрела на неё внимательно. — Ребёнок — это счастье, дурёха. Справимся. Я помогу. Я присмотрю, ты выучишься. У нас теперь столько работы, столько вакансий…
Прошло десять лет.
— Вань, я кому сказала, далеко не уходи!
Иван серьёзно посмотрел на мать — уже не на девочку, которой нужна была поддержка каждую минуту, а на взрослую женщину, уверенную и сильную.
— Знаю, мама. Не надо повторять по десять раз.
Аня на секунду смутилась: сын вырос слишком быстро. Ей всегда казалось, что она недодала ему времени, внимания, простого присутствия. Но на ней было слишком многое: и отель, и лечебница, и постоянные дела, которые никогда не заканчивались. Как ни старайся, разорваться невозможно.
Она давно наладила работу так, что всё должно было идти спокойно, но всё равно находились мелочи, требующие вмешательства. Сергей смеялся над ней:
— Ань, идеала не бывает. Ты себя изводишь.
— Бывает, — упрямо отвечала она. — Я добьюсь.
Сергей видел немало настойчивых женщин, но такой — не встречал. Когда-то Аня пришла к нему совсем молодая, честно сказала, что хочет изменить жизнь, получить образование, что беременна и ей некуда идти. Он не прогнал. Он выслушал. Помог устроиться на завод, дал временную работу. А потом Аня зацепилась: здесь переделала, там изменила, там подсказала — и всё стало работать лучше, чётче, прибыльнее. Сергей наблюдал с интересом, а через три года она уже занимала далеко не последнюю должность во всём его гостинично-туристическом деле. Он даже шутил:
— Если бы ты пришла раньше, я бы уже миллиардером стал.
Потом случилось другое: Ванька заболел. То ли перекупался с ребятами, то ли простыл — никто не понял. Ночью поднялась такая температура, что у Ани руки затряслись. Мать не пустила её за руль.
— Ты сейчас не доедешь. Сядешь в кювет. Я знаю тебя.
Аня позвонила Сергею. И через минуту он уже стоял у ворот.
Та поездка сблизила их настолько, что Аня испугалась. Внутри шевельнулось то же чувство, что когда-то рядом с Андреем. Только теперь ей было что терять. Раньше она отвечала только за себя. Теперь — за Ваню тоже.
Сергею понадобилось два года, чтобы доказать: он не Андрей. С ним всё иначе. И Аня сдалась.
Сейчас она приехала на этот пляж уже во второй раз — и, как всегда, была недовольна: то место не то, то сервис не дотягивает, то в отеле можно бы сделать умнее.
Сергей вздыхал, но улыбался:
— Чувствую, скоро у нас появится очередное нововведение. И будет оно очень похоже на то, что ты подсмотрела именно здесь.
— Разве это плохо? — мягко спрашивала Аня.
— Нет. Это хорошо. Как и всё, к чему ты прикасаешься.
Сергей ушёл за напитками. Ваня строил на берегу песчаный замок, сосредоточенный, как маленький архитектор. Аня прикрыла глаза и позволила себе редкую роскошь — просто посидеть.
Она справилась. Даже не просто справилась — превзошла всё, о чём когда-то мечтала. Она хотела жить чуть лучше, чем жила мама, а в итоге жила так, как и представить не смела. Ваня — её звёздочка. Сергей — её опора и любовь. Работа — любимая и настоящая. Достаток — спокойный, уверенный. Мама… Мама теперь жила в большом красивом доме, который Аня ей поставила. А совсем недавно выяснилось, что у матери появились отношения с отставным военным, который стал слишком часто заходить в их пансионат.
— Мам, мам! — позвал Ваня. — Посмотри, там с тётей что-то!
Аня открыла глаза и поднялась. По пляжу действительно шла женщина, странно покачиваясь, будто теряя равновесие. В этом отеле пьяных Аня не видела никогда, и мысль о другом пришла сразу: жара, солнце, акклиматизация. Женщина сделала ещё шаг — и упала.
Аня бросилась к ней.
— Ваня, воды! Быстро! В сумке!
Она присела рядом, брызнула водой на лицо незнакомки. Та открыла глаза и прошептала:
— Простите… Мне вдруг стало плохо…
Аня отпрянула. Сердце сжалось так, будто её ударили. Перед ней была женщина, которую она так долго ненавидела.
Мать Андрея.
Валентина смотрела на Аню слишком пристально и одновременно растерянно, словно пыталась понять, где ошиблась. Она перебирала в памяти женщин, которых её сын приводил и бросал, но он так и не женился. Как говорил сам Андрей, ему это было не нужно. В последнее время он почти забросил работу, и Валентине приходилось тянуть многое на себе.
А тут — та самая санитарка из деревни. Только теперь она меньше всего походила на санитарку: ухоженная, красивая, уверенная, в дорогом отеле, рядом с ребёнком.
Валентина перевела взгляд на Ваню. Мальчик показался ей удивительно разумным. И черты… Очень знакомые. Слишком знакомые.
У Валентины дрогнули губы.
— Анечка… Это… Это мой внучок?
Глаза Ани потемнели.
— Ваш? Насколько я помню, вы с вашим сыном настоятельно советовали мне избавиться от ребёнка. От вашего, как вы сейчас говорите, внука.
Валентина попыталась подняться, схватилась за голову — её ещё кружило, но сейчас важнее была не слабость.
— Анечка… Кто старое помянет… Вон он как на Андрюшку похож.
— Никто не похож на вашего Андрея. И пусть бог хранит людей от сходства с вашим семейством.
Валентина судорожно вздохнула.
— Ты… Ты очень изменилась.
— У меня были причины.
Аня повернулась к сыну.
— Ваня, пойдём. Тёте уже лучше.
Она взяла мальчика за руку, и они пошли навстречу Сергею, который уже возвращался с напитками.
— Вы куда пропали? — спросил он, внимательно глядя на неё. — Случилось что-то?
— Пап, мама тётю спасла! — выпалил Ваня. — Тёте стало плохо, и мама её спасла!
Сергей усмехнулся, но по взгляду понял: улыбка сейчас не главное.
— Не сомневался. Только почему-то радости от спасённой жизни у тебя не видно.
Аня улыбнулась грустно.
— Ванюш, иди достраивай свой замок.
Ваня убежал, а Аня повернулась к Сергею и сказала тише:
— Ты не поверишь… Я только что помогла матери Андрея.
— Андрея? — Сергей моргнул. — Того самого?
— Да. Отца Вани.
Сергей выдохнул и покачал головой.
— Ань, я всегда поражался твоей способности оказаться там, где тебя меньше всего ждут. И как прошла встреча?
— На высшем уровне, — Аня на миг даже усмехнулась. — Несостоявшаяся свекровь разглядела, что Ваня похож на её сына.
Сергей присвистнул, затем улыбнулся так, будто поставил точку.
— Слушай, я знаю один замечательный отель неподалёку. Там интересная система бронирования, тебе точно будет любопытно. Мы там ещё не были, да и хозяин мне хорошо знаком. Поедем.
Аня смотрела на мужа и чувствовала, как внутри становится спокойно.
— Никто и никогда не понимал меня лучше тебя. Я тебя очень люблю.
— А я тебя, — Сергей улыбнулся шире. — Знала бы ты, сколько мне пришлось терпеть и молчать, чтобы не спугнуть тебя. Пойдём собирать вещи.
Аня вложила ладонь в его руку, второй рукой крепче сжала руку Вани, когда тот подбежал к ним, и они, весело переговариваясь, направились к отелю.
Валентина, глядя им вслед, уже дрожащими пальцами набирала номер и почти кричала в трубку:
— Ты бы взял да приехал! Первая любовь никуда не девается! Ты знаешь, какая она теперь стала? И ребёнок готовый… Алло? Алло!
В ответ была тишина. Андрей бросил трубку.
Валентина от досады даже топнула ногой, но тут же зло прищурилась: ничего, она сама всё придумает. Планы она строить умела.
Правда, к вечеру она узнала, что Аня уехала. Это стало ударом. Андрей перестал отвечать на звонки, а после пары попыток Валентине пришлось изливать душу подругам. Только почему-то и они не проявили ни сочувствия, ни понимания, будто впервые увидели её настоящую — без привычной уверенности и власти над чужими судьбами.
