Если на свете и существуют пространства, где на время стираются привычные границы между богатыми и бедными, учёными и малограмотными, добрыми и жестокими, то больница скорой помощи — одно из таких мест. Здесь под одной крышей оказываются люди, которых не свела бы вместе никакая другая жизнь: разные характеры, разные судьбы, разные возможности. Но беда у большинства схожа — тяжёлые болезни, травмы, отравления, изматывающие недуги, которые не спрашивают ни о звании, ни о достатке. И всё же даже здесь находятся те, кто умудряется устроить себе особый порядок существования.
Лев Александрович Бессонов относился именно к таким пациентам. Его палата была одноместной, с отдельным умывальником и собственным санузлом, где имелась душевая кабина. В комнате стояли холодильник, электрочайник, телевизор. И уход в палате первой категории тоже был иным: медсёстры заглядывали чаще, говорили мягче, внимательнее следили за назначениями, старались предупредить любую мелочь, которая могла бы вызвать неудобство.
Однако всё это не приносило Льву Александровичу ни покоя, ни радости. Он чувствовал кожей и сердцем: время его неумолимо подходит к черте. Опасная болезнь добралась до последней стадии и теперь будто торопилась, пожирая остатки сил с жадностью, которой не насытить. И даже не это мучило его сильнее всего. Больнее было другое — осознание, что всё, что он накопил годами труда, знаний и дисциплины, в итоге перейдёт людям, которые для него почти чужие.
Часть имущества он собирался завещать местному детскому дому. Остальное — двоюродным племянникам, с которыми был едва знаком. Он не забыл и тех, кто служил ему много лет: домашнюю прислугу, личного водителя. Но по-настоящему близких наследников у него уже не оставалось.
Три года назад умерла жена, Лена. Она болела давно, и болезнь словно подпитывалась тем несчастьем, которое когда-то обрушилось на их семью. Бессоновы не любили говорить об этом вслух. Одно лишь воспоминание превращалось в пытку, а любая попытка коснуться прошлого обжигала так, будто рана до сих пор открыта.
У них пропала единственная дочь — Юля. Случилось это более двадцати лет назад. Тогда Лев и Лена были молоды. Их дочери было шесть. Они возвращались с дачи, которая в те годы была для них скорее необходимостью, чем местом отдыха: огород кормил, помогал семейному бюджету держаться на плаву. Родители устали до изнеможения, да так, что не заметили, как задремали в электричке. Юля сидела у окна. А когда Лев Александрович и Лена очнулись, девочки рядом уже не было.
Они подняли тревогу сразу. Кинулись по вагону, опрашивали пассажиров, выбежали на платформу, пытались догнать уходящий поезд. Подключили линейную милицию. Но всё оказалось напрасно. Девочка исчезла, будто растворилась в шуме колёс и чужих голосов.
Прошли годы. Лев Александрович уговаривал Лену решиться на ещё одного ребёнка. Ему казалось, что новая жизнь сможет хоть немного смягчить пустоту. Но Лена, убитая горем, не находила в себе сил. Она воспринимала это как измену дочери, которую продолжала ждать всем сердцем. Любовь к пропавшей Юле не позволяла ей сделать шаг в сторону. Душа и сердце были изранены настолько, что не поддавались лечению.
Лев Александрович спасался работой. Он был физиком по образованию, знал несколько иностранных языков. Помимо науки занимался преподаванием, переводами технической литературы и другой деятельностью, которая приносила хороший доход. Со временем его назначили заведующим кафедрой, а затем — директором учреждения, где он когда-то начинал взрослую жизнь. Зарубежные конференции, постоянные поездки, общение с иностранными коллегами и отечественным научным сообществом стали для него тем самым песком, в который человек прячет голову, когда не в силах смотреть на правду.
Лена, напротив, отдалилась от прежней жизни. Она ушла с работы, передала хозяйство домработницам, а сама погрузилась в духовные книги и поездки по святым местам. Каждый её день был похож на попытку удержать себя на краю, не сорваться в бездну отчаяния.
После смерти жены Лев Александрович долго держался. Он продолжал работать, писал научные труды, переписывался с коллегами, выступал, спорил, доказывал, ездил, возвращался. И, пожалуй, даже не отдавал себе отчёта, что за годы накопил весьма внушительное состояние и обзавёлся недвижимостью. Всё вокруг — большой дом с усадьбой, две машины, привычка принимать зарубежных гостей, необходимость соответствовать статусу — казалось ему не роскошью, а неизбежными внешними атрибутами положения в обществе, чем-то вроде формы, которую носишь, потому что так принято.
А потом однажды он впервые всерьёз задумался о завещании — и мысль ударила в самое сердце.
Господи, кому я оставлю всё это?
Дом, усадьба, автомобили, накопления — всё это вдруг стало выглядеть бессмысленным грузом. Ему показалось, что он всю жизнь строил крепость, а теперь некому в ней жить. Это ощущение сломало его гораздо сильнее любых деловых неурядиц. Один инфаркт, затем второй — и новый статус: инвалид второй группы. А третий оказался обширным и беспощадным. Прогнозы врачей звучали осторожно, но Лев Александрович слышал в них главное: надежды почти нет.
Утро в палате начиналось одинаково. Белые стены, приглушённый свет, запах лекарств. Тишина, в которой слышно, как шуршит халат, когда кто-то проходит по коридору.
— Доброе утро, господин выздоравливающий, бодро сказала медсестра Наташа, входя в палату с привычной улыбкой. — Чем сегодня будете завтракать? Есть лёгкий творожный пудинг с фруктами. Есть тушёная рыба с картофельным пюре.
Лев Александрович перевёл взгляд на окно. За стеклом был обычный мир: небо, ветви, серые зимние оттенки. И вдруг ему показалось, что этот мир уже существует без него.
— Какая разница, чем завтракать, тихо произнёс он. — Мне всё равно. Сегодня или завтра… Скоро мне вообще ничего не понадобится.
Он хотел добавить ещё — жестоко, отчаянно, — но остановился. Потом всё-таки выдавил из себя:
— Спасибо, Наташенька. Я, наверное, просто чаю выпью. Если можно.
— Нет, нельзя, с притворной строгостью ответила она, но в голосе звучала забота. — Вам нужно восстанавливать силы. Вам обязательно надо поесть. Не упрямьтесь.
Лев Александрович смутился. Ему не хотелось выглядеть капризным богачом, которому всё подают на блюдечке. Он сказал первое, что пришло в голову:
— Хорошо. Давайте запеканку.
Наташа обрадовалась, будто уговорила ребёнка, и поспешила за завтраком. А Лев Александрович снова тяжело вздохнул.
Зачем было жить так долго, если в итоге остаёшься один? Если после тебя не останется ни родной руки, ни родного взгляда?
Эта мысль грызла его целый день. Он пытался отвлечься, попросил включить телевизор. Но новости, чужие голоса, чужие события лишь усилили тоску. Даже раздражение Наташи, которая замечала его тревогу, не могло развеять мрак.
— Ну что же вам всё не лежится, с досадой говорила она, поправляя простыню и проверяя капельницу. — Вам покой нужен. А вы будто сами себя мучаете. Нельзя так, Лев Александрович.
К вечеру он всё-таки уснул. Сон был странным: тонким, светлым, с едва уловимой печалью, как музыка, которую слышишь издалека. По цветущему лугу шла Лена. Она улыбалась и манила его к себе, будто приглашала перейти туда, где не больно.
«Наверное, и мне пора к ней», — подумал он во сне.
Но тут у самого края луга он увидел девочку. Юля. Шестилетняя, как тогда, в электричке. Она тянула к нему руки и словно пыталась удержать, не дать уйти за Леной. Лев Александрович наклонился к дочери, взял её ладонь — и отчётливо почувствовал тепло маленькой руки.
Он открыл глаза.
В палате горел ночник. Рядом с кроватью действительно стояла малышка и держала его за руку.
Лев Александрович будто разом перестал дышать. Он схватился за сердце.
— Юля?..
— Нет, тихо сказала девочка и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я Лена. Здесь так много комнат… И я заблудилась.
Он всмотрелся. Рядом стоял живой ребёнок — очень похожий на его дочь в детстве. Тот же разрез глаз, та же светлая кожа, то же выражение лица, в котором было доверие и тревога одновременно.
— Леночка, растерянно проговорил он. — Как же ты здесь оказалась?
— Я проснулась, а мамы рядом нет, объяснила малышка. — Я взяла фломастеры и пошла её искать.
Он заметил, что в левой руке она и правда сжимает пучок разноцветных фломастеров.
— Значит, ты любишь рисовать?
— Да, кивнула она. — Очень люблю. Мне фломастеры подарила медсестричка Танечка, чтобы я не плакала.
— А почему ты плакала? с мягкой жалостью спросил он.
Девочка прошлась по палате, и он увидел, что она слегка прихрамывает на левую ногу.
— Потому что вот… Доктор сказал, что это теперь навсегда.
Лев Александрович снова невольно сжал грудь ладонью.
— Боже мой… Но отчего так?
— Доктор сказал, надо было прививку делать, а мама не разрешала, просто сказала Лена, будто повторяла чужие слова.
Лев Александрович понял, что лучше сменить тему. Не для себя — для неё.
— Леночка, а хочешь нарисовать мне что-нибудь? — предложил он.
— Конечно, оживилась девочка. — Только я умею рисовать почти одну маму. Больше у меня плохо получается.
Она взяла с тумбочки лист с назначениями и начала рисовать на обратной стороне. Лев Александрович смотрел, как старательно она выводит линии. На бумаге появилась женщина неопределённого возраста: ярко-жёлтые волосы, синие глаза, красные губы. Он невольно улыбнулся. Девочка заметила и вопросительно посмотрела на него.
— У тебя очень красивая мама, поспешил сказать он. — И молодая.
— Это ещё не всё, важно ответила Лена и стала рисовать на шее цепочку.
Она выводила звенья тщательно, сдвинув брови к переносице и чуть высунув язык от усердия. Лев Александрович слышал, как она сопит, и от этого ему вдруг стало тепло, почти спокойно. Неожиданно он поймал себя на мысли: давно ему не было так тихо внутри.
Лена дорисовала цепочку и принялась изображать кулон. Потом повернула лист к Льву Александровичу.
И мир в нём перевернулся.
Он увидел знакомую форму — четырёхлистный клевер. Сердце болезненно ударило о рёбра, в голове потемнело, дыхание сбилось.
— Сестра! громко позвал он, и голос его сорвался.
Дежурная медсестра влетела почти мгновенно. Она профессионально, без лишних слов, добавила лекарство в капельницу, подсоединила систему к игле, закреплённой пластырем, и стала следить за показателями. Лишь затем заметила девочку.
— Ты что здесь делаешь? сердито прошептала она. — Немедленно возвращайся в своё отделение.
Лена отступила, едва не плача, но вдруг уронила фломастеры, и слёзы полились ручьём.
— Да что же это такое… пробормотала медсестра, быстро собрала фломастеры, подняла девочку на руки и вынесла в коридор.
Малышка беспомощно всхлипывала.
— Я не знаю… Я не знаю…
— Что ты не знаешь? строже спросила медсестра.
— Не знаю, куда идти. Я потерялась, всхлипнула Лена.
Медсестра вытерла ей щёки, поставила на пол и сказала:
— Постой здесь. Я сейчас проверю приборы и отведу тебя в детское отделение.
Лена молча кивнула.
Когда девочку вернули, в детском отделении уже поднялся переполох. Маленькая пациентка пропала. Её мать, молодая женщина, металась по коридору, заламывала руки и рыдала, не обращая внимания ни на замечания персонала, ни на тревожные взгляды других матерей.
Увидев дочь на руках медсестры, она мгновенно подбежала и выхватила ребёнка так, будто у неё пытались отнять самое дорогое.
Лена, всхлипывая, уткнулась матери в плечо.
На следующее утро Наташа не узнала своего пациента. Лев Александрович встретил её улыбкой — настоящей, светлой, почти мальчишеской. Глаза у него блестели, словно в них впервые за долгое время появилась жизнь.
— Лев Александрович, неужели вы сегодня в хорошем настроении? удивлённо сказала Наташа. — Вам легче?
— Наташенька, я тебе больше скажу: у меня сегодня праздник, почти шёпотом произнёс он, будто боялся спугнуть удачу. — Только помоги мне, пожалуйста, этот праздник не погубить.
— Что нужно сделать? настороженно спросила Наташа.
Лев Александрович протянул ей листок с рисунком.
— Найди мне в детском отделении вот эту женщину. Вчера ко мне в палату забрела её дочка. Леночка. Она прихрамывает. Девочка потерялась и случайно оказалась у меня, а потом нарисовала свою маму. Мне необходимо увидеться с этой женщиной.
Наташа внимательно посмотрела на детский рисунок, не понимая, почему он так важен: мама как мама, дети часто рисуют подобным образом. Но голос Льва Александровича звучал так, что спорить было невозможно. Она взяла лист и ушла.
Когда в палату вошла женщина, держа дочь на руках, Лев Александрович уже полусидел в кровати, опираясь на две подушки. На ней был больничный халат, поэтому кулона не было видно. Он всматривался в её лицо, и память будто шевелилась где-то глубоко, как будто под толщей лет кто-то тихо стучал.
Он не выдержал.
— Простите… Скажите, пожалуйста, у вас на шее есть кулон? Можете показать?
Женщина на миг растерялась, но затем достала цепочку и подошла ближе. Лев Александрович увидел кулон отчётливо: четырёхлистный ониксовый клевер в серебряной оправе.
Он побледнел.
— Юлечка…
Женщина вздрогнула и пристально посмотрела на него, словно пыталась вспомнить забытое имя.
— Вообще-то по паспорту я Анастасия, осторожно сказала она. — Но… Я точно помню, что когда-то мои родители называли меня Юлей. Только это было очень давно.
Лев Александрович с трудом удержался, чтобы не заплакать. Голос у него дрожал.
— Девочка моя… Ты всё-таки нашлась.
Анастасия, всё ещё не до конца понимая, что происходит, оглянулась на дочь, которая стояла посреди палаты. Лена вдруг уверенно указала пальцем на Льва Александровича.
— Это тот самый дедушка, про которого я тебе вчера рассказывала, сказала она.
Анастасия снова перевела взгляд на Льва Александровича и вгляделась ещё пристальнее, будто проверяла каждую черту, каждый изгиб памяти.
— Вы хотите сказать… что я ваша дочь? недоверчиво спросила она.
— Скорее всего, да, выдохнул он. — Скажи… Ты помнишь, как пропала?
— Помню, тихо ответила Анастасия. — Мы ехали в электричке. Родители уснули. По вагону проходили бродячие музыканты. И с ними был мальчик с маленьким щенком. Он поманил меня. Я почему-то встала и пошла следом…
Лев Александрович закрыл лицо рукой.
— Господи… Проспать собственного ребёнка. Проспать целую жизнь…
Юля продолжала, стараясь говорить ровно, хотя дыхание у неё сбивалось.
— Когда мы вышли, меня отвели в какую-то каморку. Накормили. Переодели. Я увидела, что мне дают чужую одежду, и решила, что заберут и мой кулон. Я сняла его и спрятала во рту. Потом… я так делала много лет, привычка осталась.
— Ты плакала? Ты скучала по нам? прошептал Лев Александрович.
— Плакала, ответила она. — Но мне сказали, что мои родители в поезде умерли. Сказали: «Ты сирота». Я тогда поверила, потому что была маленькой.
Он едва слышно простонал:
— Бедная моя…
— Потом меня заставляли ходить по поездам и просить милостыню, продолжила Юля. — Жилось… как у многих в подобной беде. А позже меня продали каким-то сектантам.
Лев Александрович побледнел ещё сильнее.
— Я даже в полицию на них заявляла, добавила она с горькой усмешкой. — Они заставляли голодать по несколько дней и молиться. Но, как ни странно, именно там меня научили читать. Потом, когда мне исполнилось пятнадцать, меня привели к их главному и оставили в его гареме.
Она произнесла это спокойно, будто рассказывала не о себе, а о чужой судьбе. И от этого спокойствия становилось страшнее.
— Я убиралась в его библиотеке, продолжила Юля. — Читала много. Он говорил, что мы должны родить «настоящих людей», а тех, кто живёт на земле сейчас, следует уничтожить. Я ни в одной книге не встречала такого безумия.
Лев Александрович смотрел на неё и не мог отвести глаз.
— Сыновей у нас забирали, как только мы переставали кормить грудью, сказала Юля. — Говорили, что им нужно «мужское воспитание». Дочерей разрешали оставлять до пятнадцати лет. Дети часто болели, умирали, потому что никаких прививок делать не позволяли. Уверяли, что после прививок ребёнок перестаёт быть «чистым». Вот и моей Леночке не дали сделать прививку. Где-то она заразилась полиомиелитом. Когда мы попали сюда, она была вся скрученная, словно в судорогах.
Лев Александрович сжал пальцами край одеяла.
— А как вы оказались в больнице? спросил он глухо.
— Мы сбежали, ответила Юля. — Вырвались, бежали через лес. Выскочили на дорогу — и как раз ехала скорая. Спасибо, что остановились и забрали нас.
Лев Александрович повторял, не веря, будто проверяя реальность на слух:
— Не может быть… Значит, мы всё-таки встретились.
Он посмотрел на неё с отчаянной надеждой.
— Ты хоть немного помнишь нас? Меня… маму Лену?
— Вас очень смутно, честно сказала Юля. — А маму Лену помню лучше. Она была красивая. И добрая. Она ведь приходила… иногда… Ко мне во сне.
Лев Александрович отвёл взгляд, чтобы скрыть слёзы.
— Деточка… Твоя мама теперь приходит только во сне, сказал он. — Она умерла от горя. Двадцать с лишним лет прожила с этой болью и не выдержала. А я… заболел, да и сам уже собирался уходить следом. Но теперь… теперь я не хочу умирать.
Он вдруг усмехнулся — впервые за долгое время не горько, а почти счастливо.
— Леночка… внученька, значит тебя назвали в честь бабушки.
Он протянул руки к девочке. Лена оглянулась на маму, будто спрашивая разрешения, и подошла ближе. Лев Александрович осторожно погладил её по голове.
— Девочки мои, деловито сказал он, словно уже строил планы на годы вперёд. — Мне нужно вылечиться. Обязательно. И тогда мы поедем домой все вместе. У нас дома хорошо: много комнат, сад, и во дворе есть маленький пруд.
Лена слушала, широко распахнув глаза, будто перед ней открывали дверь в сказку. Юля смущённо перебирала пальцами цепочку и кулон, не зная, как вместить в себя то, что случилось.
— Скажите… вернее, скажи… а что в этом украшении такого особенного? наконец спросила она.
— Эта вещь старая, почти семейная реликвия, ответил Лев Александрович. — Твоей маме его подарила прабабушка как оберег. Говорила, что оникс — камень непростой, силы добавляет. Потом мама передала кулон тебе, когда ты сильно болела.
Юля медленно кивнула, и на лице её появилось выражение понимания, которое приходит не сразу, а словно догоняет человека спустя секунды.
— Удивительно, сказала она. — Леночке захотелось нарисовать меня именно с этим кулоном. Я ведь надела его только здесь, в больнице… Точнее, перестала скрывать и стала носить открыто. Получается… без этого мы могли бы и не встретиться.
Лев Александрович улыбнулся.
— Получается так, сказал он. — И давай договоримся: с этого момента ты называешь меня папой. И говоришь мне «ты». А Леночка пусть зовёт меня дедушкой Лёвой. Согласны?
Юля и Лена переглянулись. И будто по одному внутреннему сигналу обе бросились к нему, обнимая крепко, как обнимают тех, кого боятся снова потерять. Потому что в ту минуту они ясно почувствовали: ближе и роднее этого человека у них действительно никого нет.
После этого Лев Александрович словно ожил. Он действовал быстро и настойчиво: добился консультаций, оплатил обследования и лечение для Леночки, чтобы понять, можно ли исправить последствия болезни. Оказалось, по квоте такие случаи не брали, а платное лечение обещало почти стопроцентный результат. И обещание не оказалось пустыми словами.
Прошло полгода. Наступил день рождения Леночки. В доме, где прежде стояла тишина, теперь звучали голоса и смех, пахло выпечкой, и в воздухе было то редкое чувство, которое не купишь ни званиями, ни состоянием: чувство вернувшейся семьи. Леночка бегала по комнате легко, уверенно, и никто уже не мог толком вспомнить, как когда-то она ступала осторожно и неловко, будто боялась собственного шага.
