С самого рассвета стеной валил липкий, тяжёлый снег, больше похожий на сырую муку, чем на зимнее чудо. Просёлочная дорога, и без того едва различимая, исчезала на глазах, стирая границы между обочиной и полем. В этой бесконечной белой пустоте их старенькая иномарка казалась единственной живой точкой на горизонте, беспомощной и одинокой.
Игорь вцепился в руль так, что побелели костяшки; он не вёл машину, он вёл бой, отвоёвывая у стихии каждый метр. Внутри салона царила гнетущая тишина, разбавляемая лишь надрывным скрипом дворников и шорохом шин.
С заднего сиденья доносились тихие, периодические всхлипы — младенец Дима ворочался в автолюльке, словно чувствуя напряжение родителей. Эта тишина не была спокойной; она была тяжёлой, как могильная плита. Люди, сидевшие впереди, молчали не потому, что им было хорошо вместе, а потому что боялись, что первое же слово обрушит своды их хрупкого мира.
Игорь смотрел только вперёд, его взгляд упирался в пляшущий свет фар, выхватывающий из метели вихри снежинок.
Татьяна сидела рядом, отвернувшись к окну, за которым не было ничего, кроме серой мути. Её губы превратились в тонкую, бескровную линию, а взгляд, направленный в никуда, был пугающе пустым. В ней чувствовалась не просто усталость молодой матери, а какая-то глубокая, фундаментальная поломка, будто внутри оборвалась главная струна.
— Может, включить что-нибудь? — голос Игоря прозвучал тихо, осторожно, словно он пробовал лёд ногой.
— А смысл? — ответ Татьяны прозвучал глухо, будто доносился из глубокого колодца.
Игорь резко выдохнул через нос, словно получил удар под дых.
— Ты опять за своё, — бросил он, и в голосе прорезалось раздражение, острое, как щелчок кнута. Он говорил не с ней, а с лобовым стеклом, оправдываясь перед пустотой. — Я рулю, Таня. Метель стеной. Твоя машина разваливается на ходу, я пытаюсь нас не убить.
Она медленно повернула голову, и на её лице появилась холодная, защитная усмешка.
— Теперь это, значит, моя машина? А когда ты всю заначку спустил, она чья была?
Она била точно в цель, в самое больное, в его слабость. Это не было злостью мегеры; это говорила отчаявшаяся женщина, которая устала быть единственным взрослым в семье.
— Мы начинаем с нуля, и сразу упрёки, — процедил он, чувствуя себя несправедливо загнанным в угол. — Ты можешь хотя бы сейчас промолчать? Просто не добивать?
Он не был злодеем в этой истории, он был просто измотанным мужчиной, который не справлялся с грузом ответственности.
— Просто молчи… пожалуйста, — прошептала Татьяна, и её голос дрогнул. Из уголка глаза выкатилась одна-единственная слеза и прочертила дорожку по бледной щеке.
На крутом повороте машину неожиданно занесло. Заднюю ось потащило вбок, мир за окном качнулся. Судьба давала предупреждение. Когда автомобиль выровнялся, фары выхватили из снежной мглы строение.
Дом проступил сквозь ветки как призрак: перекошенный, с облупленной синей краской, со ставней, висящей на одном гвозде. Он выглядел чужим, холодным и неживым.
— Вон он… приехали, — выдохнул Игорь без тени радости. — Чёрт возьми.
В его голосе звучала обречённость каторжника, прибывшего к месту ссылки. Дорога кончилась, но испытание только начиналось.
Они вышли из машины. Татьяна сделала пару шагов к крыльцу и вдруг с вскриком провалилась в рыхлый, глубокий снег. Белая пелена оказалась ловушкой. Она упала на колени, инстинктивно прижимая к себе сверток с ребёнком, пытаясь защитить его от удара.
— Ты что творишь?! — заорал Игорь, подлетая к ней. В его крике смешались паника и злость. — Голову дома забыла? Аккуратней надо!
Он грубо выхватил у неё ребёнка, словно спасал самое ценное из рук неумехи.
— Не шуми… не тряси его, — еле слышно прошептала Татьяна. Она не спорила, не огрызалась. Она тяжело дышала, пытаясь подняться, но сил не было. Все её мысли были сфокусированы на маленьком свертке в руках мужа.
— Я знаю, как держать ребёнка, — огрызнулся Игорь, но тут же, одной рукой прижимая сына, другой подхватил Татьяну под локоть и рывком поставил на ноги.
У дома стояла зловещая, плотная тишина. Казалось, само строение наблюдает за ними пустыми глазницами окон.
Ключ не входил в скважину. Замок, покрытый ржавчиной, сопротивлялся, не желая впускать чужаков. Дом будто закрылся от людей много лет назад и теперь держал оборону. Игорь чертыхался, с силой проворачивая металл, воюя с упрямым механизмом.
Наконец дверь поддалась с противным скрежетом. В лицо им пахнуло сыростью, вековой пылью и холодным металлом. Луч фонаря заплясал по стенам, выхватывая старые мешки, мотки верёвок, рассыпанное зерно на полу. Казалось, время здесь остановилось, замёрзло десять лет назад. Запах заброшенности был таким густым, что его можно было резать ножом.
— Мы правда будем тут жить? — тихо, почти одними губами спросила Татьяна. В её голосе звучал неподдельный ужас.
— Пока что да… приберёмся, — буркнул Игорь, сразу переходя в режим деятельности, чтобы заглушить собственные сомнения. — Постепенно устроимся.
Он нашёл в углу старый веник и ведро, начал торопливо, нервно сгребать мусор. Пол скрипел и гулко отзывался на каждый шаг. Игорю казалось, что он не просто подметает, а вычерпывает воду из трюма тонущего корабля.
— Вот тут уголок для Димки сделаем, — говорил он, стараясь звучать уверенно, пока пыль танцевала в луче света. — Батареи старенькие, но рабочие, я проверял. Окна двойные, не продует. Главное — протопить.
— А потолок? Плесень? — Татьяна стояла посреди комнаты, не расстегивая пальто.
— Отмоем, Тань. Главное не сдаваться, — он повернулся к ней, в глазах блестела лихорадочная решимость. — Ради тебя. Ради него.
Он кивнул на спящего ребёнка. Дима был единственной точкой опоры, единственным смыслом, ради которого стоило терпеть этот холод и мрак.
Татьяна ничего не ответила.
Её кашель, сухой и надсадный, снова поднялся где-то глубоко в груди — как напоминание, от которого не спрячешься даже в снегу. Последние месяцы она почти не спала: то задыхалась по ночам, то просто лежала, глядя в темноту, пока за стеной гудел город. Врачи сказали прямо, без сантиментов: свежий воздух, тишина, деревня — иначе будет хуже. «Уезжайте. Не тяните. Хоть на время».
Спустя час в комнате стало чуть теплее, или они просто привыкли. На одной из стен, которую Игорь освободил от паутины, висела картина: Щелкунчик с поднятым мечом в окружении банды хищных мышей. Игорь на секунду замер, подумав, что картинка слишком мрачная, но тут же отмахнулся от мыслей.
— Смотри, — он попытался пошутить, указывая на картину. — Щелкунчик на дежурстве.
Шутка вышла кривой, тревожной. Он вбил гвоздь, повесил куртку, стараясь заполнить пространство бытовыми звуками, чтобы не слышать давящей тишины старого дома.
Ночь навалилась внезапно, словно кто-то выключил рубильник. Окна превратились в черные зеркала. Внутри стало тихо, и вдруг с улицы донёсся звук — жалобный, протяжный. Татьяна вздрогнула всем телом.
— Ты слышал? — её глаза расширились.
— Ветер, наверное, — отмахнулся Игорь, хотя сам напрягся. — Или мыши под полом.
— Нет, — она покачала головой, её тревожность работала как радар. — Кто-то скулит. Там, у двери.
Игорь недовольно вздохнул, взял фонарик и пошёл к выходу. Распахнув дверь в снежную круговерть, он посветил на крыльцо. Там сидела собака. Дворняга, грязно-коричневая, с тёмной мордой, отдалённо напоминающая овчарку. Она дрожала крупной дрожью, поджав хвост и лапы, превратившись в комок страдания. Но поразило его другое — её глаза. Они смотрели на него прямо, без страха, с какой-то человеческой мольбой.
— Ну и зачем ты пришла? — тихо спросил Игорь, присаживаясь на корточки. — Замёрзнешь ведь, дура.
В нём, сквозь корку усталости и раздражения, проклюнулась жалость. Он не мог просто захлопнуть дверь перед этим взглядом.
Собака смотрела на него как на свой единственный шанс. В её глазах не было наглости, только отчаянная, немая просьба. Она будто знала, что здесь решается её судьба.
— Ладно, пошли, — махнул рукой Игорь.
Собака не ждала второго приглашения. Она юркнула в тепло, но вместо того чтобы обнюхивать углы или клянчить еду, она уверенно, словно знала план дома, прошла в комнату и села прямо у детской кроватки. Она замерла там, как изваяние, обратив морду к двери.
— Убери её! — вскрикнула Татьяна, вскакивая с дивана. — Убери её от ребёнка! Сейчас же!
Её материнский инстинкт взвыл сиреной. Чужое, грязное животное рядом с её хрупким мальчиком — это было немыслимо, это была прямая угроза.
— Тише, Тань, разбудишь, — зашипел Игорь. — Посмотри на неё. Она не тронет. Она еле живая. Дай ей одну ночь, на улицу выгонять — это смерть.
Он и сам был удивлён поведением пса, но почему-то чувствовал странное доверие к этому существу.
Татьяна не сомкнула глаз до утра. Она лежала, прислушиваясь к каждому шороху, готовая броситься на защиту сына. Собака лежала у ног кроватки, не меняя позы, словно каменный страж. Она даже дышала неслышно.
Утро ворвалось в дом ярким, наглым солнцем. Морозные узоры на стеклах вспыхнули бриллиантами, где-то вдалеке заорал петух. Но даже этот свет не мог полностью изгнать запах сырости и ощущение чужого присутствия.
Татьяна проснулась с тяжёлой головой, но с удивлением обнаружила, что грудь отпустило. Привычный утренний кашель, раздирающий горло, сегодня отступил. Она осторожно заглянула в детскую. Дима мирно посапывал, укрытый до самого носа. Собака была там же, на своём посту.
— Всё ещё на страже… — прошептала Татьяна. В её голосе смешались недоверие и странное, пугающее любопытство.
На кухне гремела посуда. Игорь, в старом растянутом свитере и трусах, что-то колдовал у плиты. Солнечные зайчики плясали по помятым бокам кастрюль. Дом, наполненный запахами еды, казался чуть более живым.
— Завтрак подан, мадам! — Игорь обернулся с улыбкой, стараясь выглядеть бодрым. — У нас яичница, представляешь? Сосед, дед Миша, продал. Всё натуральное, как ты любишь.
Он изо всех сил пытался создать атмосферу праздника, уюта, доказать, что жизнь здесь возможна.
Татьяна села за стол молча. Собака тихо вошла следом и легла у её ног, соблюдая дистанцию, но обозначая присутствие. Татьяна демонстративно не смотрела вниз, игнорируя нового жильца.
— Как назовём? — спросила она вдруг, намазывая масло на хлеб. Голос был ровным. Это был знак смирения: она приняла факт, что собака остаётся, но не приняла саму собаку.
Игорь расплылся в довольной улыбке.
— Я уже назвал. Лада. В честь бабушки из Рыбинска, помнишь? Добрая была, всех кормила.
Татьяна замерла с ножом в руке. Холод вернулся в её глаза.
— А рассказать мне ты когда планировал? Или я здесь вообще права голоса не имею?
— Ну чего ты начинаешь? — улыбка Игоря померкла. — Утро, солнце, яичница… Я думал, сюрприз.
— Ты действуешь так, будто у тебя нет семьи, Игорь, — тихо сказала она. — Собаку притащил сам, курицу купил сам, имя дал сам. Я здесь как мебель.
Игорь тяжело вздохнул и сел рядом, накрыв её ладонь своей.
— Тань, ты на пределе. Я вижу. Я просто не хотел грузить тебя лишними вопросами. Хотел как лучше.
Она отдернула руку и кивнула в сторону комнаты.
— А то, как она сидит у кроватки, тебя не смущает? У неё в глазах ожидание. Словно она чего-то ждёт. Собаки так себя не ведут.
— Ты просто устала, родная, — мягко сказал он. — А может, она просто единственная, кто нас здесь по-настоящему принял.
Татьяна встала из-за стола.
— Пойду прилягу. Кашель опять подступает.
Она побрела в спальню, сгорбившись, и Лада бесшумной тенью скользнула за ней. Это выглядело жутковато: собака выбрала их, приклеилась к ним.
Весь день Игорь возился по хозяйству. Затыкал ватой щели в рамах, смазывал петли, проверял задвижки. Радио тихо бубнило новости, наполняя пространство человеческой речью. Дом начинал пахнуть жильём — пылью, деревом, разогретым у печи, и чем-то неуловимо «домашним».
Лада не отходила от Димы ни на шаг. Когда Игорь брал сына на руки, собака семенила рядом. Она не играла, не виляла хвостом. Она была сосредоточена, как сапёр на минном поле. Она караулила.
— Странная ты какая-то, — пробормотал Игорь себе под нос, глядя, как собака провожает взглядом каждое движение ребёнка.
— Меня это беспокоит, — донёсся голос Татьяны из-за занавески. — Она будто ждёт чего-то. У неё взгляд недобрый, Игорь.
Вечером, когда сумерки сгустились, Игорь не выдержал. Он накинул куртку и вышел на крыльцо. Мороз тут же щипнул за щёки. Он сунул руку в карман, достал смятую пачку сигарет и чиркнул зажигалкой. Дым наполнил лёгкие, принося минутное, фальшивое облегчение. Это была его капитуляция перед стрессом.
Дверь скрипнула. На пороге стояла Татьяна, кутаясь в пуховый платок. Она смотрела на огонёк сигареты с нескрываемым разочарованием.
— Ты снова за старое? — голос её дрожал. — Ты же клялся.
Игорь опустил глаза.
— Прости… Тяжело, Тань. Я не железный.
— Ты не должен быть железным, — жёстко отрезала она. — Но ты должен быть отцом и мужем.
Она развернулась и ушла в дом, оставив его одного с его виной. Игорь со злостью бросил недокуренную сигарету в снег и раздавил её сапогом. Внутри клокотала ярость — на себя, на эту проклятую деревню, на зависимость. Он поднял голову и вздрогнул. Из темноты приоткрытой двери на него смотрела Лада. Смотрела пристально, почти осмысленно, не моргая. Словно она всё понимала.
Глубокой ночью Татьяна вздрогнула и резко открыла глаза. Её разбудил не звук — в доме стояла плотная, ватная тишина, — а внезапное, ледяное ощущение чьего-то присутствия.
Она скосила глаза и замерла: у детской кроватки, в полосе лунного света, сидела Лада. Собака не лежала, свернувшись калачиком, как обычно, а сидела прямо, напряженная, как натянутая струна. Шерсть на её холке стояла дыбом, образуя жесткий гребень, уши были прижаты. Это была поза хищника, который заметил врага и готовится к броску — не от холода или неудобства, а от острого животного сигнала опасности.
— Игорь… проснись… — прошептала Татьяна, едва касаясь плеча мужа. Она боялась повысить голос, чтобы не разбудить Диму, но ещё больше боялась того, что затаилось в темноте. Её дыхание сбивалось, пальцы дрожали, впиваясь в ткань его футболки.
— Что случилось на этот раз? — буркнул он хрипло.
Он сел на кровати и проследил за её взглядом. Лада продолжала сидеть неподвижно, как изваяние, сверля взглядом темный угол за шкафом. Из её груди вырывалось глухое, низкое рычание — не громкое, но вибрирующее, как работающий механизм. Губы собаки подрагивали, обнажая белые клыки, готовые в любой момент сомкнуться. У Игоря по спине пробежал холодок: эта звериная серьезность ломала все его рациональные объяснения.
— Лада? Ты чего, девочка? — тихо позвал он, стараясь говорить ласково, чтобы сбить напряжение. Голос его звучал мягко, но фальшиво — он сам испугался этой неестественной сцены. Собака даже не дернула ухом. Она не реагировала на его слова, словно хозяина не существовало, словно в мире остались только она и то, что пряталось в углу.
— Что она там видит? — выдохнула Татьяна.
— Да ничего… приснилось ей, может, — нервно усмехнулся Игорь, пытаясь натянуть привычную логику на происходящее.
— Посмотри на неё! Это не собака, это волчица какая-то. Ненормальная она. — резко оборвала его Татьяна.
В ней проснулась львица, защищающая потомство: если собака ведет себя как безумная, ей не место рядом с ребенком.
Игорь, чертыхаясь про себя, встал, осторожно подошел к Ладе и взял её за холку. Мышцы под его пальцами были каменными, они мелко дрожали от напряжения. Он с силой потянул её к выходу, вывел в коридор и плотно закрыл дверь, отсекая детскую от остального дома. Стало чуть спокойнее, но чувство тревоги никуда не делось — оно просто переместилось за стену.
— Еще раз такое устроишь — отправишься ночевать в сарай, поняла? — проворчал он в темноту коридора, пытаясь вернуть себе ощущение хозяина положения. Лада посмотрела на него снизу вверх — странно, долго, пугающе осмысленно, словно понимала каждое слово, но считала его дураком. Затем она молча развернулась и ушла вглубь дома.
Следующие дни слились в одно вязкое, серое пятно. Время словно застыло: одинаковые тусклые утра, бесконечный снег за окном, запах пригоревшей каши и старого дерева. Воздух в доме стал тяжелым, спёртым, пропитанным ароматом лекарств и невысказанной обиды.
Татьяна всё так же надрывно кашляла, её сухой кашель эхом разносился по комнатам. Дима капризничал, чувствуя напряжение матери. А Лада была везде. Она стала тенью, предметом интерьера, который невозможно обойти. Она не навязывалась, но её постоянное молчаливое присутствие рядом с людьми начало давить на психику, вызывая глухое раздражение.
Однажды утром рассвет был особенно мрачным: небо нависло низко, снег казался серым, похожим на старый воск. Игорь вышел на крыльцо с ветошью в руках и замер, глядя в пустоту.
Он механически направился к сараю и вдруг остановился как вкопанный. У стены, на утоптанном снегу, лежала курица. Мертвая. Шея была неестественно вывернута, перья выдраны клочьями, обнажая мясо. Это зрелище ударило по глазам резко и больно.
Игорь подошел ближе. На снегу вокруг тушки четко виднелись крупные следы собачьих лап. Не кошачьи, не лисьи — собачьи. Он нагнулся, поднял ещё теплую курицу и увидел кровь. Липкую, свежую.
— Лада… — прошептал он, и это имя прозвучало как приговор. Внутри что-то оборвалось.
Из-за угла дома, опустив голову, вышла Лада. Она двигалась медленно, виновато поджав хвост. Собака подняла на него глаза и замерла, не издавая ни звука. В этом молчании было что-то жуткое, человеческое.
— Что ты натворила… — выдохнул Игорь. В его голосе не было злости, только бездонное отчаяние. Он хотел верить, что она друг, что она защитник, но факты били наотмашь. Доверие рухнуло в одну секунду.
На крыльцо вышла Татьяна. Она увидела курицу в руке мужа, увидела пятна на собаке — и застыла, словно получила пощечину.
— Я знала! — вскрикнула она. В её голосе смешались ужас и горькое торжество правоты. — Я знала, Игорь! Ты оправдывал её, ты не слушал! А она убийца!
— Таня, подожди… — начал он слабо.
— Чего ждать?! — заорала она, срываясь на визг. — Пока она Диму так же?! Сегодня же! Или ты вывозишь её отсюда, или я забираю сына и ухожу пешком! Это конец, Игорь.
Она развернулась, забежала в дом и с силой захлопнула дверь. Через минуту он услышал звон пузырька — она снова пила снотворное, чтобы заглушить истерику. Это был предел. Она не справлялась, и он не имел права рисковать семьей ради собаки.
Игорь медленно присел на корточки перед Ладой. Он смотрел ей в глаза, как человеку.
— Я не знаю, что делать, — сказал он тихо. — Прости, но я не могу.
Ему было физически больно от собственной беспомощности.
Он попытался позвать её в машину, но Лада уперлась лапами в снег. Тогда он взял её за ошейник. Собака начала вырываться, пятиться, заглядывая ему в лиц.
Но вдруг она обмякла. Тяжело вздохнула и сама, без команды, запрыгнула на заднее сиденье. Она села там, выпрямив спину, и уставилась в окно. Она сдалась.
Они ехали молча сквозь белую пелену метели. Мотор гудел ровно, но Игорю казалось, что этот звук сверлит мозг. В груди жгло — это было чувство предательства, липкое и гадкое. Он вез преданное существо на смерть, спасая свой покой.
У старого моста он затормозил. Руки дрожали так, что он с трудом достал сигарету. Вышел на ветер. Лада выпрыгнула следом и встала рядом, у перил. Она не скулила, не просилась назад. Просто стояла рядом, как верный спутник, в последний раз.
Игорь выбросил недокуренную сигарету, сел в машину и ударил по газам. Он не сказал ей ни слова. Ни «прости», ни «прощай». Он просто сбежал, оставив её одну в ледяной пустыне.
Глянув в зеркало заднего вида, он увидел, как она бежит.
Она неслась за машиной, выкладываясь из последних сил, уменьшаясь в размерах, превращаясь в точку.
— Не оглядывайся, не оглядывайся, — шептал он себе как заклинание, зная, что если посмотрит еще раз, то развернется. И он не посмотрел.
Вернувшись, он долго не мог зайти в дом. Сидел на крыльце, курил одну за одной, не чувствуя вкуса табака. Внутри была выжженная пустота. Стыд смешивался с усталостью, превращая его в тень.
В доме было пугающе пусто. Исчез цокот когтей, исчезло тяжелое дыхание, исчезло ощущение живого тепла. Тишина теперь звенела в ушах, давила на виски. Казалось, вместе с собакой из дома ушел невидимый щит, и стены стали тонкими, как бумага.
Татьяна спала крепким, тяжелым сном под действием таблеток. Дима мирно сопел в кроватке. Вроде бы всё наладилось, угроза устранена, но Игорь не находил себе места. Тревога внутри нарастала с каждой минутой, превращаясь в панику.
Он пытался читать, но буквы расплывались. Пошел колоть дрова, но топор валился из рук. Он просто сидел и смотрел в одну точку, чувствуя, как сгущается мрак по углам. Пустота в доме была осязаемой.
Он услышал шорох. Тихий, скребущий звук за стеной. Скрип когтей по дереву. Он вскочил, обошел дом — никого. Вернулся. Звук повторился, уже громче. Это сводило с ума. В доме определенно кто-то был.
Игорь машинально потянулся за сигаретой, но вдруг с яростью смял пачку в кулаке. Картон хрустнул. Он швырнул смятый комок в угол. Хватит. Сейчас не время для слабости. Он должен быть готов.
Вдруг в окне мелькнула коричневая тень.
— Лада?.. — голос Игоря сорвался на хрип. Он не поверил своим глазам.
Дверь распахнулась от удара, и в дом ворвался снежный вихрь вместе с собакой. Лада была вся в снегу, шерсть сбилась колтунами, бока ходили ходуном. Она не остановилась ни на секунду, пронеслась мимо Игоря и пулей влетела в детскую. Сердце у Игоря ухнуло куда-то в пятки — она вернулась не за прощением.
В ту же секунду дом сотряс яростный, бешеный лай. Это был не лай собаки — это был набат, сигнал смертельной тревоги.
— Таня! — заорал Игорь, бросаясь следом. Татьяна вскинулась на кровати, ничего не понимая спросонья.
Они влетели в детскую одновременно. Картина, представшая перед ними, заставила кровь застыть в жилах. Детская кроватка была сдвинута с места, одеяло валялось на полу.
Лада стояла посреди комнаты на широко расставленных лапах. Её била крупная дрожь, из пасти капала слюна. А в зубах она держала что-то длинное, серое и мерзкое. Это был хвост.
Она резко дернула головой и с глухим стуком бросила свою ношу на пол. Это была крыса. Огромная, размером с добрую кошку, с желтыми резцами. Тварь дернулась в последний раз и затихла. Татьяна зажала рот рукой, чтобы не закричать, и отшатнулась к стене.
Лада тут же отвернулась от поверженного врага. Она подошла к Диме, быстро, деловито обнюхала его, проверяя, цел ли, и с тяжелым вздохом рухнула рядом с кроваткой, закрывая собой ребенка.
Игорь медленно подошел и поднял крысу за голый хвост. Она была тяжелой, невероятно огромной.
— Господи… — прошептал он. Если бы эта тварь добралась до ребенка… Он посмотрел на зубы грызуна, способные перекусить палец, и его прошиб холодный пот.
— Получается… она всё это время охраняла… — прошептала Татьяна. Её голос дрожал от потрясения. Весь пазл сложился в одно мгновение: рычание в угол, дежурства, тревога. Это была не агрессия, это было предупреждение. Собака слышала врага в стенах, которого не слышали они.
Татьяна опустилась на колени прямо перед мордой собаки. Она обхватила шею Лады руками и прижалась лбом к её мокрой, пахнущей снегом шерсти.
— Прости меня… Прости, девочка… — она зарыдала, сбивчиво, горячо. — Если бы не ты…
Лада глубоко вздохнула и положила тяжелую голову ей на плечо. Она не держала зла. Она просто делала свою работу.
— Это бабушка… — всхлипнула Татьяна, глядя на мужа мокрыми глазами. — Это она её прислала. Она через неё нас сберегла.
И в этот момент это не казалось бредом. Это казалось единственно возможной правдой.
Игорь молча вышел на крыльцо, размахнулся и зашвырнул крысу далеко в сугроб, потом с остервенением втоптал её сапогом в снег. Вернувшись, он сел рядом с женой и собакой. Его рука легла на спину Лады.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — И прости…
Это было мужское признание, скупое, но честное.
В доме повисла тишина. Лада лежала, прикрыв глаза. Она смертельно устала, но в её взгляде, устремленном на людей, читалась безграничная любовь и покой. Никакого упрека за предательство. Только тихое: «Я здесь. Я с вами».
Утро наступило ослепительно яркое. Тишина в доме больше не пугала, она обволакивала уютом. Дима улыбался во сне, Лада дремала на своем посту.
— Я хочу, чтобы она осталась, — сказала она просто, не оборачиваясь. Это было твердое, взвешенное решение. Она говорила это не как просьбу, а как факт.
С этого дня в доме что-то сдвинулось. Стало легче дышать, стены словно потеплели. Солнце заглядывало в окна чаще, выжигая остатки сырости и мрака. Семья стала целой.
Дима рос, учился ползать, и Лада всегда была рядом. Она стала не просто собакой, а нянькой и лучшим другом. Она заполнила собой ту пустоту, которая раньше разъедала их отношения…
