— Ты что там делаешь? — крикнул он, чувствуя, как внутри нарастает холодная тревога.
— Собираю вещи. Я уезжаю к маме.
Он вбежал в спальню. Катя лихорадочно бросала в дорожную сумку джинсы, свитера, косметику.
— Ты из-за вмятины на полу собираешься уйти? — Максим нервно рассмеялся. — Кать, ну это же бред.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты посмотри, посмотри сюда! Это массив дуба, Катя! Я его месяц укладывал, каждую плашку вручную подгонял, на коленях тут ползал, спину сорвал!
Максим стоял посреди гостиной, указывая дрожащим пальцем на едва заметную вмятину на свежеотполированном паркете.
Свет из панорамного окна, на чистоте которого он настаивал каждое утро, безжалостно подсвечивал крошечный дефект.
— Макс, это просто кружка. Она выскользнула, я не нарочно. Она же даже не разбилась, только чуть-чуть… — Катя стояла у окна.
— Просто кружка? — Максим почти задохнулся от возмущения. — Это не просто кружка, это удар по моей работе! Это плевок мне в лицо!
Я выверял каждый миллиметр, я микроны ловил, чтобы тут все было идеально. А ты… ты просто взяла и все уничтожила.
Тебе плевать на мои усилия, тебе всегда было плевать! Ты никогда не ценила то, что я делаю для этого дома!
— Для какого дома, Макс? Мы живем в этом дом» три года, и три года я просыпаюсь от запаха грунтовки и засыпаю под стук перфоратора!
Это твоя персональная святыня, твой храм, в котором я — просто мешающий тебе предмет мебели.
— Я делаю все сам, чтобы сэкономить! Чтобы у нас было качество, которого не даст ни одна бригада! Ты же первая ныла, что хочешь уютное гнездо!
— Я хотела жить, Макс! Просто жить! А не существовать среди мешков с сухими смесями.
Мы что, в музее? Мы в мавзолее собственной жизни, ты не замечаешь?
Максим не ответил. Он опустился на корточки и начал судорожно тереть вмятину краем своей футболки.
***
Три года назад, в солнечный сентябрьский день, они получили ключи от своей первой собственной квартиры. Это была старая сталинка с высокими потолками и скрипучими полами.
— Кать, ты только посмотри! — Максим бегал из комнаты в комнату, размахивая рулеткой. — Мы тут такой дизайн бабахнем! Я все изучил, я сам сделаю.
Зачем нам эти криворукие шабашники? Они же напортачат, сдерут три шкуры, а мне потом переделывать.
У меня руки откуда надо растут, я в ютубе все мастер-классы посмотрел. Сделаем по высшему разряду: звукоизоляция, массив на полу…
— Макс, может, все-таки наймем людей хотя бы на черновые работы? — осторожно спрашивала тогда Катя, оглядывая горы старой штукатурки. — Это же огромный объем.
Ты же работаешь в офисе, у тебя пятидневка. Ты просто надорвешься.
— И что? Вечерами буду ковыряться, по выходным. Зато я буду уверен в каждом саморезе.
Сэкономим миллиона полтора, на мебель нормальную останется.
Ты мне веришь?
— Верю, конечно, — улыбалась она, обнимая его за шею. — Ты у меня все можешь.
Первые полгода они действительно были счастливы — эйфория сближала. Они вместе сдирали семь слоев обоев, открывая газеты пятидесятых годов, выносили сотни мешков мусора, смеялись, когда пыль окрашивала их ресницы в белый цвет.
Они спали на надувном матрасе прямо на бетонном полу, укрываясь одним пледом, и пили лимонад из пластиковых стаканчиков, закусывая пиццей, разложенной на обрывке картона.
— Вот увидишь, — шептал он ей ночью. — Через год мы будем сидеть здесь, на кожаном диване, и вспоминать этот матрас как страшный сон.
Но через год дивана в квартире не появилось. Была только идеально выровненная стяжка, на которую Максим не разрешал наступать неделю.
— Макс, почему ты уже вторую неделю возишься с этим углом в ванной? — Катя заглянула в узкое пространство, где муж с лазерным уровнем вымерял что-то невидимое.
— Тут перепад в два миллиметра, Кать. Если я сейчас не выведу в ноль, плитка ляжет с зазором. Будет щель. А так нельзя!
— Два миллиметра? Макс, кто их увидит, кроме твоего лазера? Мы уже три месяца моем посуду в тазу, потому что ты не хочешь подключать временную мойку «в обход чистовой отделки».
— Я не хочу лепить горбатого, Катя! — Максим обернулся. — Или мы делаем идеально, или не делаем вообще. Потерпи еще немного. Вот доделаю разводку воды, и все пойдет быстрее.
— Ты это говорил в марте. Сейчас июль, Максим.
— Потому что вылезли скрытые проблемы! Ты хочешь, чтобы мы соседей затопили через год? Нет? Тогда не мешай мне работать.
Постепенно «процесс» стал важнее результата — все деньги улетали на покупку материалов.
Максим мог часами сидеть на форумах, сравнивая химический состав плиточного клея разных марок.
— Кать, я тут посчитал, — сказал он как-то вечером, листая приложение банка. — Если мы возьмем не обычную паркетную доску, а массив дуба под маслом, это будет на века. Внуки еще по этому полу бегать будут.
— Максим, у нас еще даже детей нет, а ты про внуков. Массив стоит как крыло самолета. Нам же на отпуск не хватит. Мы три года нигде не были, кроме строительных рынков.
— Какой отпуск, Катя? — он посмотрел на нее с искренним недоумением. — Ты хочешь неделю проваляться на пляже, а потом вернуться в квартиру с дешевым ламинатом? Это же нерационально. Отпуск пройдет, а дуб останется.
— Я хочу отдохнуть! — сорвалась она. — Я хочу смыть с себя эту пыль! Я хочу видеть тебя не с кельмой в руке, а с книгой или бокалом коктейля.
Я забыла, как ты выглядишь без строительного респиратора на шее.
— Я все это делаю для нас! — рявкнул он в ответ. — Для нашего будущего! Если ты этого не понимаешь, то мне очень жаль.
Друзья со временем тоже исчезли из их жизни.
— Слушай, ну позови Димку с Олей, — просила Катя. — У Димки день рождения, посидим просто, пиццу закажем.
— Куда ты их позовешь? — Максим обвел рукой гостиную, где вдоль стен стояли мешки с ротбандом. — На цемент?
Нет, пока я не доклею обои и не поставлю свет, никаких гостей. Я не хочу, чтобы они видели этот недодел. У меня есть стандарты, Катя.
— Им плевать на твои стандарты, Макс! Они просто хотят нас увидеть!
— А мне не плевать! Сделаю — позовем. Осталось всего ничего.
На второй год ремонта Максим стал напоминать одержимого монаха. Он перестал бриться, сильно похудел, его руки покрылись мелкими порезами и трещинами от цемента, которые не заживали месяцами.
Катя ловила себя на том, что ей не хочется возвращаться домой. Она задерживалась в офисе до восьми, до девяти вечера, просто чтобы посидеть в чистом кресле, где на обивке не оседает белая взвесь штукатурки.
Дома ее ждала тишина, прерываемая только шорохом наждачной бумаги. Максим мог часами шкурить один и тот же стык, добиваясь зеркальной гладкости.
— Макс, пошли спать, — тихо говорила она, стоя в дверях. — Уже два часа ночи. Тебе завтра на работу.
— Иди, я сейчас. Надо этот слой пройти, а то завтра все застынет колом. Иди-иди.
Максим слишком уставал, чтобы просто обнять ее, а Катя не могла расслабиться в комнате, где над кроватью свисали провода, а в углу высилась гора инструментов.
— Ты видела, как я плитку в санузле затер? — спросил он однажды с гордостью.
— Да, ровно.
— «Ровно»? Катя, это же «антрацит», я его специально под заказ ждал! Посмотри, какой шов, ни одного пузырька.
— Знаешь, Максим, — она устало посмотрела на него. — Я сегодня была у Лены. У них обычные обои в цветочек, мебель из Икеи и старый линолеум. Там люди живут, и это чувствуется!
А у нас что? Мы обсуждаем затирку швов уже сорок минут. Ты понимаешь, что мы превращаемся в психически больных?
— Если тебе так нравится линолеум, могла бы выйти за Димку, он бы тебе быстро квартиру «подшаманил» за неделю, — зло бросил Максим. — А я строю на совесть.
И вот теперь, на третий год, когда ремонт действительно близился к финалу, несчастная тяжелая кружка выскользнула из Катиных пальцев и оставила свой след на паркете…
***
Максим все еще сидел на корточках, его пальцы продолжали машинально тереть дерево.
— Я могу попробовать воском, — бормотал он, словно в бреду. — У меня есть набор реставрационный… Но структура дерева уже замята.
Это же надо было так… именно посередине комнаты…
— Максим, посмотри на меня, — громко сказала Катя.
Он даже не поднял головы.
— Максим!
Он вздрогнул, посмотрел на нее, и Кате стало страшно.
— Ты понимаешь, что ты сейчас выглядишь как безумец? — тихо спросила она. — Ты оплакиваешь кусок дерева так, будто я тебе в сердце выстрелила.
— Я потратил на этот пол три месячных зарплаты и месяц жизни, Катя. Ты хоть понимаешь, сколько это труда?
— А сколько жизни потратила я, Максим? Три года ожидания. Три года жизни в пыли, три года без отпуска, без гостей, потому что ты всегда «слишком устал».
Тебе вообще интересно, как у меня дела?
— Ты вечно все драматизируешь, — Максим встал, отряхивая колени. — Я же для тебя стараюсь. Чтобы ты жила в лучшей квартире в этом районе.
— Нет, Макс. Ты это делал для себя, чтобы доказать самому себе, что ты можешь сделать «идеально».
А я была просто бесплатным подсобным рабочим, который должен был вовремя подавать инструмент и восхищаться результатом.
Ты даже цвет стен в спальне со мной не обсудил!
— Потому что я выбрал самый правильный, серый! Он не дает бликов при вечернем свете!
— А я ненавижу серый, Макс! — закричала она. — Я ненавижу этот цвет! Он напоминает мне больницу!
Но я молчала, потому что знала, что если я скажу хоть слово поперек твоего «идеального» плана, мы снова поссоримся на неделю.
Я все это время подстраивалась под твой ремонт. Но больше не буду.
Она развернулась и вышла из гостиной. Максим услышал, как в спальне открылся шкаф и зашуршали вешалки.
— Ты что там делаешь? — крикнул он, чувствуя, как внутри нарастает холодная тревога.
— Собираю вещи. Я уезжаю к маме.
Он вбежал в спальню. Катя лихорадочно бросала в дорожную сумку джинсы, свитера, косметику.
— Ты из-за вмятины на полу собираешься уйти? — Максим нервно рассмеялся. — Кать, ну это же бред.
Завтра приедет мебель, мы наконец-то расставим все по местам. Мы же так этого ждали!
Осталось только плинтуса в этой комнате поставить и светильники повесить. Мы на финише!
— Мы не на финише, Макс. Мы за чертой. Ты выиграл этот забег, у тебя идеальный пол, идеальные стены и идеальная затирка. Можешь праздновать.
— Катя, остановись. Поговори со мной. Мы столько прошли вместе. Вспомни, как мы мусор выносили, как смеялись в ту первую ночь на матрасе…
— Мы смеялись три года назад, Максим! С тех пор я слышу от тебя только критику за то, что я неправильно вытираю пыль или — боже упаси — капнула водой на твою «священную» столешницу.
— Я просто хочу порядка! Разве это плохо — хотеть, чтобы дома было красиво?
Катя застегнула молнию на сумке, выпрямилась и посмотрела на него.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь действительно тебя любила. Я верила, что мы строим наше гнездо, а оказалась в клетке…
— Куда ты пойдешь? — Максим загородил дверной проем. — У мамы однушка, там повернуться негде. А тут у тебя семьдесят квадратов!
— В ее однушке стоит старый диван, на котором можно прыгать.
И там можно пролить чай на скатерть, и тебе не прочитают лекцию о вреде влаги для текстиля.
Дай мне пройти.
— Катя, не дури. Завтра приедет кровать. Огромная, с ортопедическим матрасом. Мы же ее три месяца выбирали!
— Спи на ней сам, Максим.
Она мягко, но решительно отстранила его плечом и вышла в коридор. Максим стоял, не в силах пошевелиться.
Он слышал, как она обувается, как звякают ключи на полке. Как хлопает входная дверь — та самая, со сверхнадежными итальянскими замками, которую он устанавливал три дня, добиваясь идеального прилегания уплотнителя.
Она ушла…
***
Максим опустился на колени, достал из кармана тряпочку из микрофибры и начал машинально протирать пол там, где стояла Катя.
Он тер и тер, пока дерево не начало сиять, отражая свет ламп.
— Ничего… Завтра куплю мастику. Заделаю так, что никто не заметит. Будет как новое. Совсем как новое.
Максим сел на пол, прижавшись спиной к идеально ровной стене, покрашенной в «правильный» серый цвет.
Он сидел так долго, пока сумерки не превратились в густую темноту, а огни соседних домов не начали отражаться в его безупречных окнах.
Ему нужно было решить, какие плинтуса ставить в спальне — шпонированные или под покраску. Он всегда считал, что это очень важное решение.
Но сейчас, в этой абсолютной тишине, он вдруг понял, что ему совершенно все равно. Плинтуса, затирка, массив дуба… Да какая разница?!
Он протянул руку и коснулся того места на полу, где осталась отметина от кружки. В этой безупречной чистоте, которую он выстраивал три года по крупицам, жертвуя сном, деньгами и близостью, вдруг стало невыносимо находиться.
— Завтра приедет мебель, — подумал он. — Приедет кровать, стол, стулья… И станет уютно. Просто нужно закончить. Еще чуть-чуть. Совсем немного.
Он просидел так до самого рассвета. Когда утренний свет начал просачиваться сквозь жалюзи, вырисовывая на стенах четкие графичные тени, Максим понял, что не смыкал глаз.
Его тело затекло, спина ныла, а колени онемели от долгого сидения на твердом дубе.
***
В восемь утра раздался резкий, бесцеремонный звонок домофона. Максим вздрогнул и направился к двери.
— Хозяин, открывай! — прохрипел в трубку мужской голос. — «Мебель-Люкс» приехала. Поднимаем или как?
— Поднимайте, — коротко бросил он и нажал на кнопку.
Через пять минут в квартиру ввалились двое мужчин в грязных комбинезонах. Они затащили в прихожую огромные картонные коробки.
— Слышь, командир, куда ставить-то? — один из них, пониже, с красным лицом, вытер пот со лба прямо рукой в пыльной перчатке. И тут же прислонился плечом к его идеально выкрашенной стене.
Максим замер. Внутри него привычно вскипела ярость.
— Стена! Он же сейчас оставит пятно! Жирный след от комбинезона останется! — пронеслось в голове.
Он уже открыл рот, чтобы рявкнуть, чтобы выставить их вон, чтобы заставить их надеть бахилы и перчатки… Но слова застряли в горле
— Ставьте в спальню, — тихо сказал Максим. — И… не разувайтесь. Плевать.
— О, деловой подход! — хмыкнул второй, побольше. — А то обычно трясутся над каждым сантиметром, развернуться не дают. У тебя тут ремонт, конечно, знатный. Сам делал?
— Сам, — кивнул Максим, равнодушно глядя, как тяжелый угол коробки скрежещет по его «золотому» паркету.
— Видно. На совесть. Только скучно как-то, — большой грузчик огляделся, вытирая нос. — Как в офисе у нашего гендиректора.
Жить-то тут когда начнешь? Или так, для перепродажи старался?
— Для жизни, — ответил Максим.
Они работали быстро. Собирали кровать, вкручивали болты, гремели инструментами. Максим стоял в стороне и смотрел, как его мечта — та самая кровать с ортопедическим матрасом и изголовьем из экокожи — обретает форму.
Когда они закончили и ушли, оставив после себя куски упаковочной пленки, пенопласт и отчетливые грязные следы сапог, Максим остался один.
Он сел на кровать. Она была невероятно удобной. Именно такой, о какой он мечтал, когда засыпал на надувном матрасе среди гор строительного мусора.
Он достал телефон, набрал номер Кати. Пошел гудок, другой, третий. На четвертый раз она ответила.
— Да, Максим.
— Кать… мебель привезли. Кровать собрали.
На том конце провода повисла пауза.
— Рада за тебя, — наконец сказала она. — Теперь у тебя полный комплект.
— Кать, вернись. Пожалуйста. Я все понял. Я завтра найму клининг, пусть они все вычистят.
Мы купим ковер, большой, пушистый. Чтобы закрыть ту вмятину. И пола чтобы видно не было…
— Дело не в ковре, Макс, — она вздохнула. — Ты не понял. Ты и сейчас пытаешься замазать трещину.
Ты думаешь, что отношения — это как твои стены, что ли? Наклеил заплатку, зашкурил, покрасил — и как новое?
— Я изменюсь! Я обещаю! Мы поедем в отпуск. Куда хочешь, хоть завтра. К черту плинтуса!
— Макс, через два дня на море ты начнешь рассматривать швы на плитке в отеле и критиковать их. Ты такой человек, тебе важен контроль.
А я… Я жить хочу спокойно, понимаешь?
— Я буду другим, Катя! Слышишь?
— Слышу, но не верю. Прости. Я приеду за остальными вещами в среду.
В трубке раздались короткие гудки.
***
А в среду, когда Катя открыла дверь своим ключом, она замерла на пороге. Она ожидала увидеть что угодно, но не такой хаос — разбитая кружка, поцарапанный пол, грязные следы.
И Максима, который сидел на новой кровати в мятой футболке и читал книгу.
Он поднял на нее глаза.
— Привет, — сказал он. — Я тут подумал… Плинтуса будут из обычного пластика. Самые дешевые. Чтобы их не жалко было выкинуть, когда они сломаются. Ты вернись, Кать. Я все понял…
В тот день Катя свои вещи так и не собрала. Она все-таки решила дать мужу еще один шанс. Последний, маленький. Уйти ведь она всегда успеет.
Разрушить отношения легко, а вот обратно их склеить… Да и как можно уйти от человека, которого любишь?
