Сорок миллионов молчания

— Татьяна, ну ты опять? Опять эти твои вечные кислые мины за столом?

Виктор не смотрел на жену. Он смотрел в телефон, и левая рука его привычно тянулась к хлебнице, не спрашивая разрешения у глаз.

— Я ничего не говорю, — ответила Татьяна ровно.

— Вот именно. Сидишь, молчишь, вздыхаешь. Это у тебя называется «ничего не говорю»? Мама права, с тобой за одним столом аппетит пропадает.

Инна Серафимовна как раз входила в кухню с видом человека, который специально задержался у двери, чтобы услышать своё имя. Она была в домашнем халате цвета старой горчицы и в бигудях, но держалась так, будто шла на приём к губернатору.

— О чём разговор? — спросила она, садясь на своё место. Место у окна. Лучшее место.

— Да вот, Таня опять страдает, — Виктор усмехнулся. — Родители, наверное, звонили.

— Звонили, — подтвердила Татьяна и встала, чтобы снять с плиты кашу.

— И что там опять? Денег просят? — Инна Серафимовна взяла вилку и начала двигать её по скатерти, будто что-то отсчитывала. — Ты, Таня, должна понимать: у нас своя семья, свои расходы. Нельзя вечно тащить на себе людей, которые сами не умеют жить.

— Они ничего не просят.

— Пока не просят. Мама говорит «пока».

Виктор поднял взгляд от телефона и посмотрел на мать с той особенной улыбкой, которую Татьяна знала наизусть. Улыбка человека, которому в жизни все позволено, потому что рядом есть тот, кому не позволено ничего.

— Тань, ну честно. Отец твой в своём гараже ковыряется, мать в детском саду копейки получает. Сколько им лет уже? Семьдесят скоро? Вот увидишь, через год-два они к нам переедут, и мы их содержи. Я не против, конечно, — он сделал паузу, — но это надо понимать заранее. Психологически готовиться.

Татьяна поставила кастрюлю обратно на плиту.

— Виктор, мои родители никогда ни у кого ничего не просили. Никогда.

— Это пока, — снова вставила Инна Серафимовна. — Жизнь переменится, болезни начнутся. Куда они денутся? К нам. А мы тут при чём? Ты сюда пришла, ты и отвечай.

«Пришла». Вот так они это и называли. Не вышла замуж, не создала семью, а именно «пришла». Пришла в их дом, в их жизнь, как нищенка к чужому порогу. Татьяна слышала это слово уже десять лет и всякий раз чувствовала, как что-то в ней сжимается, уходит куда-то вниз, становится меньше.

Она налила себе кофе, взяла чашку и пошла в спальню.

— Вот, опять, — сказал Виктор ей в спину. — Ни поговорить, ни посмеяться. Монашка в монастыре веселее живёт.

Инна Серафимовна засмеялась. Тихо, довольно, как смеётся человек, которому только что сделали комплимент.

***

Звонок пришёл через три дня.

Татьяна была на работе, считала квартальный отчёт, когда на экране телефона высветился незнакомый номер с кодом их поселка. Что-то кольнуло сразу, ещё до того, как она взяла трубку.

Это был Степан Матвеевич, сосед родителей, мужик семидесяти лет, который никогда в жизни не звонил Татьяне сам.

— Танюша, — сказал он, и голос у него был такой, что Татьяна сразу всё поняла, ещё до слов. — Танюша, ты сядь, если стоишь.

Она и так сидела. Но ноги всё равно стали ватными.

Отец с матерью ехали из райцентра. Вечером, уже в темноте. На трассе, в том самом месте, где дорога идёт под горку и сразу поворот, на них вылетел грузовик. Водитель уснул. Так бывает. Так не должно быть, но бывает.

Татьяна не помнила, как закончила разговор. Не помнила, как вышла из кабинета. Помнила только, что стояла на лестнице между вторым и третьим этажом, держалась за перила и смотрела на свои руки. Руки были чужие.

Виктору она позвонила из машины.

— Виктор. Папа с мамой погибли. Авария.

Пауза. Длинная, неловкая.

— Погибли? Оба?

— Оба.

Ещё пауза.

— Ладно. Я маме скажу, мы придумаем, как организовать. Ты сама туда поедешь или мне с тобой?

Не «мне страшно», не «как ты», не «господи, бедные они». «Придумаем, как организовать». Татьяна нажала отбой.

***

На похороны они поехали все трое. Инна Серафимовна всю дорогу молчала в машине с таким лицом, будто её везут на казнь. Виктор слушал что-то в наушниках и смотрел в окно на поля. Татьяна сидела между ними на заднем сиденье и держала в руках телефон с фотографией, которую сделала прошлым летом: отец и мать на скамейке у дома, оба щурятся от солнца, отец что-то говорит, мать смеётся.

В поселке было тихо. Стояли соседи, несколько бывших сослуживцев отца, нянечки из детского сада, где мать проработала тридцать лет. Пришёл Аркадий Семёнович, старый друг отца, с которым они вместе когда-то учились в техникуме. Он стоял отдельно, опирался на трость и не плакал, просто смотрел на гробы с таким лицом, будто разговаривал с ними внутри себя.

Инна Серафимовна оглядела собравшихся, оглядела старенький дом с покосившимися наличниками, оглядела двор, где у забора стояла отцовская машина, серая, в пятнах ржавчины, и Татьяна увидела, как на её лице появляется то выражение, которое она знала: лёгкое торжество человека, убеждённого в собственной правоте.

«Вот, мол. Что и говорила. Нищета».

Виктор отошёл в сторону и позвонил кому-то. Похороны шли мимо него, как чужой праздник.

Поминки устроили в доме. Соседки принесли еду, расставили по столам. Народу было немного, человек двадцать. Говорили о родителях тихо и тепло, каждый нашёл что вспомнить. Мать одной из нянечек рассказывала, как Анна Петровна учила её детей петь, как задерживалась после смены, если ребёнок заболел и его некому было забрать. Старый слесарь Гришин говорил об отце, что тот был человек золотой, руки из правильного места, голова светлая.

Инна Серафимовна ела мало и смотрела в тарелку.

Аркадий Семёнович сидел рядом с Татьяной. Молчал долго, потом положил ладонь ей на руку.

— Ты держишься, — сказал он.

— Стараюсь.

— Николай очень тобой гордился. Это ты знай. Он мне каждый раз говорил: у меня дочь умница, всё сама, всё своим трудом.

— Я знаю, — сказала Татьяна. И почему-то именно эти слова сломали что-то внутри. Она опустила голову и долго смотрела в скатерть, пока перед глазами не перестало плыть.

Потом Аркадий Семёнович попросил всех минуту внимания. Встал, опёрся о стол.

— Я должен сказать кое-что важное. Николай просил меня сказать это именно на поминках, если что случится. Он написал мне письмо. Вот, — он достал конверт. — Здесь не секреты, здесь объяснение. Потому что он хотел, чтобы Таня знала не в одиночестве, а при людях.

Инна Серафимовна поджала губы.

— Что ещё за письмо?

Аркадий Семёнович посмотрел на неё спокойно и так же спокойно отвернулся.

— Николай Иванович был человек скромный, — начал он читать медленно, своими словами, изредка заглядывая в листок. — Анна тоже была скромная. Они так жили не потому, что не могли иначе. Они так жили, потому что хотели. Смолоду они решили: пусть всё лучшее достанется дочери. И копили. По-умному копили. Николай, вы знаете, всю жизнь что-то придумывал в гараже. Деталь одна у него получилась, насадка для сельхозтехники. Патент оформил ещё в девяносто восьмом году, а в двухтысячные продал лицензию крупному заводу. Хорошие деньги получил. Тихо, без огласки. Анна не работала только на людей, она и дома работала: считала, откладывала, вкладывала.

В комнате стало тихо. Совсем тихо.

— Я помогал им советом по части вложений. У меня брат в финансах работал, я кое-что понимал. Облигации, кое-какие бумаги, ничего рискованного. Они играли долго, осторожно, грамотно. Итог, — Аркадий Семёнович поднял взгляд и посмотрел на Татьяну, — итог такой. Есть квартира в областном центре. Двухкомнатная, хорошая, в собственности. Есть дом загородный, который они построили три года назад. Не дачный домик, а нормальный дом. Татьяна, ты его не видела, они хотели сюрпризом. Есть машина, новая, взяли два года назад, тоже не говорили. И есть деньги. На счетах и в бумагах. Больше сорока миллионов рублей суммарно.

Кто-то за столом негромко охнул. Потом опять тишина.

— Всё записано на Татьяну. Всё в порядке, нотариус в городе, документы готовы. Николай это предусмотрел заранее. Он говорил: я хочу, чтобы моя дочь была свободна. Чтобы она могла выбирать жизнь, а не жить как придётся.

Татьяна не плакала. Она сидела прямо и смотрела перед собой, и внутри у неё что-то происходило такое, для чего нет точного слова. Не радость и не горе отдельно, а всё вместе, огромным плотным комком в груди.

Инна Серафимовна не двигалась. Сидела с застывшим лицом, и только пальцы её медленно, методично складывали край салфетки.

Виктор смотрел на тестя то, что от него осталось, взглядом, которого Татьяна прежде у него не видела.

***

Обратно ехали молча. Первые минут сорок вообще не было слов. Потом Инна Серафимовна кашлянула.

— Ну, дела, — сказала она задумчиво. — Вот, значит, как. Скрывали.

— Они ничего не скрывали, — сказала Татьяна.

— Ну как же не скрывали. Мы бы знали, что у них деньги, мы бы совсем по-другому…

— По-другому что?

Инна Серафимовна не ответила. Виктор заговорил вместо неё.

— Тань, ты понимаешь, что сейчас главное правильно всё оформить. Ты одна не справишься, это ж серьёзные суммы. Надо думать, как вкладывать, как сохранить. Я бы мог взять это на себя, я же всё-таки глава семьи.

Татьяна смотрела в окно на тёмные поля.

— Глава семьи, — повторила она тихо, как будто пробовала слово на вкус.

— Ну а кто? — Виктор слегка обиженно поправил зеркало заднего вида. — Я мужчина, я отвечаю за нас. Ты в этих делах не разбираешься.

— Я бухгалтер.

— Ну и что. Одно дело чужие деньги считать, другое дело своими управлять. Тут интуиция нужна, деловой подход.

Инна Серафимовна снова кашлянула.

— Таня, — произнесла она и голос у неё стал другой. Мягче. Почти человеческий. — Ты же понимаешь, семья это одно целое. Горе общее, и радость, и, не дай бог, горе. Мы для тебя всё, ты для нас всё. Надо держаться вместе.

Татьяна повернула голову и посмотрела на свекровь. Первый раз за всю дорогу. Просто посмотрела.

Инна Серафимовна не выдержала взгляда и отвернулась к окну.

***

Первую неделю Татьяна ходила как в тумане. Улаживала бумаги, ездила к нотариусу, подписывала документы. Аркадий Семёнович всё подготовил заранее, как и обещал отец: всё было оформлено чисто, грамотно, каждая бумажка на месте.

Загородный дом оказался хорошим. Не огромным, но крепким, продуманным: отец сам проектировал планировку, сам руководил стройкой. Татьяна стояла посреди пустой гостиной и думала, что родители никогда в ней не жили, что они строили это для неё, что они смотрели на эти стены и думали о ней. Она стояла и не могла сдвинуться.

Дома тем временем происходило то, на что она смотрела как бы со стороны, не веря, что это происходит по-настоящему.

Инна Серафимовна стала приносить ей чай в комнату.

Виктор стал спрашивать, как она себя чувствует.

За ужином они больше не ели молча. Они разговаривали с ней. Мягко, осторожно, участливо.

— Тань, ты, может, хочешь куда-нибудь съездить? Отдохнуть? Ты столько пережила, — говорила Инна Серафимовна, накладывая ей в тарелку.

— Я в порядке.

— Ну и хорошо, и хорошо. Главное, что мы все вместе. Витя, скажи ей.

— Тань, — Виктор откладывал телефон и смотрел на неё с выражением серьёзным и почти искренним. — Я понимаю, что тяжело. Но ты не одна. Мы что-нибудь придумаем. Может, ту квартиру, которую тебе оставили, надо переоформить как-то, чтобы и я мог там… ну, иметь доступ. Мало ли.

— Мало ли что?

— Ну, вдруг тебе плохо будет. Я же должен иметь возможность помочь.

Татьяна подняла на него глаза.

— Виктор. Ты хочешь, чтобы я вписала тебя в собственность.

— Я так не говорил.

— Ты именно это сказал.

Он засмеялся, неловко.

— Ну ты всё в лоб. Я просто думаю о нас. О семье.

О семье. Татьяна вспомнила, как три недели назад он говорил, что её родители, скорее всего, переедут к ним и это будет обуза. Как Инна Серафимовна смотрела на старенький дом в поселке с тем своим лицом торжествующей правоты. Как они ехали на похороны, как Виктор слушал что-то в наушниках.

Она встала и вышла из кухни.

***

Это всё копилось. Не один день и не два. Но в какой-то момент что-то внутри у неё переключилось, как выключатель щёлкнул. Тихо, без истерики. Просто стало ясно.

Она нашла юриста сама. Не через Виктора, не через его знакомых. Позвонила Аркадию Семёновичу и попросила совета. Он дал телефон. Юрист оказалась женщина, пятидесяти лет, Людмила Борисовна, с очень спокойными глазами и привычкой говорить медленно, чтобы человек успевал понять каждое слово.

Они встретились в её кабинете. Татьяна пришла с папкой документов, которую успела собрать за эти недели.

— Рассказывайте, — сказала Людмила Борисовна.

Татьяна рассказывала долго. О браке. О квартире, в которой они живут. Квартира числилась за Виктором, была куплена ещё до их свадьбы. Формально, по бумагам, да. Но Татьяна помнила точно и могла подтвердить: когда они поженились, в ипотеку оставалось выплатить ещё два миллиона. Выплачивали вдвоём. И ещё: три года назад продали дачный участок, который её родители подарили им на свадьбу. Деньги от продажи пошли на ремонт в квартире. Все платёжки у неё были.

Людмила Борисовна слушала, иногда кивала.

— Есть шанс, — сказала она, когда Татьяна замолчала. — Хороший шанс. Вы понимаете, что это займёт время и будет неприятно?

— Понимаю.

— И вы готовы?

Татьяна подумала секунду.

— Я готова.

***

Развод она подала тихо. Без скандала, без сцен. Просто отнесла заявление и сообщила об этом Виктору вечером за ужином, когда они с матерью сидели вдвоём.

Виктор сначала не понял.

— Что значит подала?

— Заявление на развод. В загсе. Через месяц нас разведут.

— Это что, шутка?

— Нет.

Инна Серафимовна встала так резко, что стул скрипнул.

— Таня! Ты в своём уме? Мы тебя поддерживали, мы тебя жалели, ты в горе, ты не понимаешь, что делаешь!

— Понимаю.

— Она понимает! — Инна Серафимовна повернулась к сыну. — Витя, скажи ей что-нибудь!

Виктор встал. Прошёлся по кухне. Потом остановился напротив Татьяны и посмотрел на неё совсем другим взглядом. Не мягким, не участливым. Прежним.

— Значит, вот оно как. Родители умерли, денежки получила, и сразу в дамки. Думаешь, так просто?

— Я не думаю, Виктор. Я знаю.

— Ты знаешь. Умная стала. — Он усмехнулся. — Эта квартира моя, на мне записана. Ты никуда не денешься.

— Суд разберётся.

— Суд! — Инна Серафимовна всплеснула руками. — Ты в суд на собственного мужа! После всего, что мы для тебя сделали!

Татьяна посмотрела на неё.

— Инна Серафимовна, вы много лет называли моих родителей нищими деревенщинами, которые мне обуза. Вы говорили, что я «пришла» в вашу семью, как будто взяли меня из приюта. Виктор при вас унижал меня десять лет, и вы смеялись. Я это помню. Всё помню, до каждого слова.

В кухне стало тихо.

— Это… это ты так воспринимала, — сказала Инна Серафимовна после паузы, голос стал тише. — Мы не хотели…

— До свидания, — сказала Татьяна, встала и ушла в спальню.

***

Суд шёл три месяца. Людмила Борисовна работала методично и без эмоций, что Татьяна ценила особенно. Она принесла все квитанции об ипотечных платежах, справки со своей работы, подтверждение продажи родительского участка и перевода денег на счёт, с которого оплачивался ремонт. Виктор нанял своего юриста, шумного мужчину в дорогом костюме, который много говорил и мало слушал. Инна Серафимовна приходила на заседания и сидела с таким видом, будто снисходила до этого балагана.

Татьяна ни разу не повысила голос. Ни разу не заплакала в зале.

Суд признал её вклад в приобретение квартиры. Она получила долю, которая с учётом ипотечных выплат и стоимости ремонта была больше половины.

После решения суда Виктор подошёл к ней в коридоре.

— Ты этим гордишься? — спросил он.

— Нет, — ответила Татьяна.

— Тогда зачем?

Она помолчала.

— Потому что справедливо.

Он смотрел на неё, и она видела, что он ждёт чего-то. Может быть, слезы. Может быть, злости. Может быть, раскаяния. Чего-то, за что можно зацепиться. Но ничего не было. Просто усталое, спокойное лицо.

Он ушёл.

***

С квартирой получилось так. Татьяне принадлежала большая часть, и она могла потребовать продажи. Но она не стала. Вместо этого она предложила Виктору и Инне Серафимовне оставить за ними комнату. Одну. Меньшую.

Но с условиями.

Они платили ей аренду. Небольшую, по меркам города, но регулярно. Договор был оформлен у нотариуса. Нарушение договора автоматически влекло выселение в установленные законом сроки.

Кроме этого.

Загородный дом, который оставили ей родители, нуждался в уходе. Татьяна наняла Инну Серафимовну уборщицей. Официально, с зарплатой, с графиком. Три раза в неделю. Не унижение ради унижения, не злоба, а просто работа, за которую платят деньги.

Виктор работал водителем. Татьяна оформила его через небольшое агентство, которое занималось обслуживанием нескольких её объектов. Зарплата была скромная, но честная.

Людмила Борисовна, когда Татьяна изложила ей этот план, долго молчала.

— Вы понимаете, что они не согласятся? — сказала она наконец.

— Посмотрим.

Они согласились. Деваться им было некуда. Виктор, всю жизнь занимавшийся чем-то необязательным и живший на деньги матери и на то, что приносила Татьяна, вдруг обнаружил, что без этой работы у него вообще нет источника дохода. Инна Серафимовна, которая привыкла распоряжаться, давать советы и сидеть на лучшем месте у окна, впервые в жизни приехала в дом с ведром и тряпкой.

Татьяна при этом не присутствовала. Специально.

***

Прошло полгода после похорон.

Татьяна жила теперь сама. Сняла квартиру недалеко от родительской, пока решала, что делать с жильём дальше. Загородный дом она обустраивала постепенно, не торопясь. Привезла несколько вещей от родителей: старые фотографии, мамины любимые чашки с синими цветами, отцовский блокнот с чертежами, который нашла в гараже. Блокнот был весь в масляных пятнах и карандашных пометках. Татьяна читала его вечерами, как читают письма, и не всегда понимала чертежи, но чувствовала за каждой страницей отца, его руки, его голову, которая никогда не останавливалась.

Аркадий Семёнович иногда звонил. Спрашивал, как она. Рассказывал про поселок. Один раз приехал в гости, они сидели в пустой пока гостиной загородного дома, пили чай и молчали, и это молчание было хорошим.

— Они очень любили тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты не обижаешься на них? Что не сказали?

Татьяна подумала. Честно подумала.

— Иногда обижаюсь. Что я всё это время… там. С ними. Терпела всё это. А они могли. Раньше.

— Они не хотели вмешиваться. Николай говорил: она взрослая, она сама должна прийти к этому. Деньги в руку не вложишь и скажешь «иди живи». Это ничего не значило бы. Он хотел, чтобы ты сама.

— Я понимаю, — сказала Татьяна. — Но всё равно.

— Всё равно, — согласился Аркадий Семёнович.

Они помолчали ещё.

***

Через восемь месяцев после похорон Татьяна уволилась из фирмы, где проработала бухгалтером почти девять лет. Уволилась без скандала, по собственному желанию, в последний рабочий день принесла коллегам торт и пожала руки. Уходила и думала, что раньше этот коридор, эти двери, этот лифт были её привычным миром. Теперь они просто стены.

Она начала небольшое дело. Не сразу, не с размахом. Вложила часть денег в аренду помещения в центре города, наняла двух человек и открыла небольшую бухгалтерскую консультацию для малого бизнеса. То, что умела, то, что понимала, только теперь на своих условиях.

Дело шло медленно, но шло. Клиенты приходили по рекомендациям, работа была честная, без спешки.

По вечерам она привыкала к тишине. Это оказалось не так просто, как думалось. Тишина была не только в квартире, она была внутри, и там, в этой тишине, часто всплывало что-то острое: мамин голос по телефону, отцовский смех, который был негромкий, но такой, что хотелось смеяться следом. Она позволяла себе думать об этом и не гнала. Просто думала.

Однажды вечером ей позвонила женщина, которую она никогда особенно не знала близко. Надя, подруга школьных лет, они виделись редко, от случая к случаю. Надя звонила просто так, поговорить.

Разговор вышел долгим. Татьяна рассказала много из того, что не рассказывала никому. Не всё, конечно. Но много.

— Ты молодец, — сказала Надя.

— Не знаю, — ответила Татьяна.

— Нет, правда. Ты держишься.

— Знаешь, Надь. Я не держусь. Я просто живу. Это, оказывается, разные вещи.

Надя помолчала.

— А с Виктором как, вы не… вообще не общаетесь?

— Он привозит машину на техосмотр, я подписываю бумаги. Всё.

— И не тяжело?

— Нет. Он стал просто человек, которого я знала. Не больше.

***

В начале осени, когда стало холоднее и листья в саду загородного дома начали желтеть, Татьяна приехала туда с ночёвкой. Первый раз одна, по-настоящему. Привезла еды, хорошей книги, которую давно хотела прочитать, и ничего больше.

Вечером зажгла камин, которым отец оснастил гостиную и которым сам так и не успел воспользоваться. Сидела с книгой, но не читала. Просто смотрела на огонь.

За окном ветер гнул яблони. Небо было тёмным и широким, без городских огней.

Татьяна думала об отце. О том, как он сидел в своём гараже годами, что-то придумывал, чертил в замасленном блокноте, и ни разу не пожаловался, ни разу не намекнул. Как мать ходила в детский сад в одном и том же пальто несколько зим подряд. Как они оба, когда Татьяна звонила, говорили «всё хорошо, не беспокойся», и это была правда. Им было хорошо. Им было хорошо, потому что у них был план, была цель и была дочь, ради которой всё это.

Она и раньше знала, что они её любят. Но сейчас это знание было другим. Не словом, а чем-то телесным, физическим, как будто она могла дотронуться до этой любви руками и почувствовать, насколько она плотная и долгая.

И рядом с этим, как тень рядом со светом, жило другое. Горькое и честное.

Она отдала им десять лет. Виктору и Инне Серафимовне. Десять лет, в которые можно было жить иначе. Не лучше, не богаче, просто иначе. Свободнее. С достоинством.

Кто виноват? Она думала об этом без злобы, просто думала. Они, конечно, виноваты. Виктор, который научился смотреть на людей как на ресурс. Инна Серафимовна, которая всю жизнь делила мир на тех, кто имеет право, и тех, кто нет. Но и она сама. Она терпела. Она говорила себе: так надо, семья есть семья, стерпится-слюбится. Она позволяла себя унижать и объясняла это чем угодно, только не правдой.

Правда была проще. Ей было страшно.

Теперь не страшно.

Огонь в камине потрескивал. Ветер за окном усиливался, и яблони качались сильнее. Татьяна поджала ноги, укрылась пледом и наконец открыла книгу.

***

Утром она проснулась от птиц. Лежала и слушала, как они разговаривают за окном, и думала, что отец посадил бы тут скворечник. Он любил возиться с деревяшками, мастерить всякие полезные мелочи.

Она встала, сварила кофе и вышла на крыльцо. Трава была мокрой от ночи. Воздух был такой, что хотелось его есть, а не только дышать.

Телефон завибрировал. Сообщение от Виктора: «Можешь подъехать к нотариусу в среду подписать бумаги по машине?»

Татьяна ответила: «Могу».

Потом телефон завибрировал снова. Надя писала: «Я буду в вашем городе в субботу. Хочу тебя видеть. Как ты?»

Татьяна посмотрела на сад, на мокрую траву, на яблони с жёлтыми листьями.

Написала: «Заезжай. Я в загородном доме. Покажу тебе одно место».

Надя ответила смеющимися лицами и «обязательно».

Татьяна убрала телефон в карман и допила кофе.

***

В субботу они сидели в том же саду. Надя привезла пирог с яблоками, завёрнутый в полотенце, тёплый ещё. Они ели его прямо из формы, без тарелок, двумя вилками, и говорили о разном: о детях Нади, о работе, о том, что осень в этом году долгая и красивая.

Потом Надя спросила:

— Скажи мне честно. Ты как? Внутри?

Татьяна подумала.

— По-разному, — сказала она.

— Это честно, — кивнула Надя.

— Иногда очень тяжело. Не из-за Виктора. Из-за них.

— Из-за родителей?

— Да. Я иногда злюсь на них. Это странно?

— Нет.

— Мне кажется, злиться на мёртвых нельзя.

— Можно, — сказала Надя просто. — Это не значит, что ты их не любишь. Это значит, что ты живая.

Татьяна посмотрела на яблоню рядом с крыльцом. Яблоки на ней были мелкие, дикие, никто их не собирал.

— Они думали, что делают для меня лучшее, — сказала она. — И делали. Они правда делали. Но я бы предпочла… знаешь что? Я бы предпочла меньше денег и больше разговоров. Вот таких вот. Чтобы сидеть и пирог есть. Живыми.

Надя ничего не сказала. Просто положила руку ей на запястье.

Они молчали немного.

— Ты построишь скворечник? — вдруг спросила Надя, глядя на яблоню.

— Что? — Татьяна удивилась.

— Ну, тут нет скворечника. Птицы утром орали как ненормальные, я слышала.

Татьяна засмеялась. Вдруг, неожиданно для себя.

— Папа бы сделал, — сказала она.

— А ты?

Она посмотрела на яблоню, потом на Надю.

— Я не умею.

— Я тоже не умею. Но мы могли бы попробовать.

Татьяна снова засмеялась. Это было смешно и нелепо, и именно в этой нелепости что-то отпустило, ненадолго, но по-настоящему.

— Давай попробуем, — сказала она.

— Вот и договорились, — кивнула Надя и отрезала ещё кусок пирога.

За садом ветер гнал листья вдоль забора. Небо было серое, с прожилками синего. Где-то за домом перекликались птицы, которым скворечника ещё не было, но, может быть, когда-нибудь будет.

Источник