— Лена, ты куда убрала мою кастрюлю? Ту, большую, в которой я борщ варю?
— Галина Ивановна, она стояла посередине прохода. Я поставила её вон туда, на нижнюю полку.
— На нижнюю полку! Да я туда не наклонюсь, у меня спина! Ты вообще думаешь, когда переставляешь чужие вещи?
Я стояла у раковины и смотрела в окно. За стеклом моросил октябрь, тихий и серый. Внутри у меня тоже что-то моросило. Не злость ещё. Скорее то ощущение, которое бывает, когда понимаешь: это только начало.
***
Галина Ивановна приехала в пятницу вечером. Виктор встретил её у лифта, внёс две тяжёлые сумки и большую клетчатую баулу, которую в народе ласково называют «мечта оккупанта». Я улыбалась. Я искренне улыбалась, потому что понимала: женщине семьдесят восемь лет, ремонт в её квартире начался неожиданно, соседи снизу залили перекрытия, управляющая компания раскачалась только через полгода, и теперь там всё вскрыто до бетона. Ей просто некуда идти. Это не вторжение, говорила я себе, это временно.
Слово «временно» я потом буду вспоминать с особым чувством.
Мне пятьдесят шесть лет. Я не старуха и не молодуха, я точно посередине, в том возрасте, когда уже знаешь себе цену и при этом ещё достаточно гибкая, чтобы не ломаться от каждого ветра. Работаю я дома: беру заказы на художественную вышивку, выполняю их для частных коллекционеров и небольших галерей. Это не хобби, это деньги, и деньги не маленькие. Плюс веду онлайн-курс для тех, кто хочет научиться счётной глади и золотному шитью. Моё рабочее место, мой угол в спальне с дневным светом от северного окна, мои нитки, рамы, ткани, распечатки схем, это не просто «где я сижу». Это мой цех. Мой кормилец.
Квартира у нас с Виктором двухкомнатная, но хорошо спланированная. Мы въехали сюда восемь лет назад, когда дети выросли и разлетелись, и первые два года я просто избавлялась от лишнего. Без истерик, без сожалений. Отдавала, продавала, выбрасывала всё, что не работало на нас. Осталось только то, что нужно и что красиво. Светлые стены, минимум мебели, никаких ковров на стенах, никаких сервантов с хрусталём, никаких засушенных цветов в вазах «на память». Живые растения на подоконниках, три штуки, не больше: фикус, сансевиерия и маленький куст розмарина на кухне. Каждая полка знает своё содержимое. Каждый ящик закрывается без усилий, потому что в нём ровно столько, сколько должно быть.
Виктор поначалу ворчал. Говорил, что живёт в гостинице. Потом привык и стал сам сердиться, если кто-то оставлял вещи не на месте. Мы нашли наш ритм, наш воздух, наш способ дышать в этом пространстве вдвоём.
И вот в этот воздух вошла Галина Ивановна.
***
Первые два дня были почти хорошими. Она обустраивала гостевую комнату, которую мы наспех подготовили: поставили раскладной диван, освободили половину шкафа. Я принесла туда дополнительную лампу, положила на тумбочку стакан с водой и книгу. Мне казалось, это мило и внимательно.
Но уже на третий день я обнаружила на подоконнике в коридоре вязаную салфетку. Круглую, кремовую, с мелким ажуром по краю. Она лежала под телефоном Галины Ивановны, как будто так и было. Как будто этот подоконник всегда принадлежал ей.
Я убрала салфетку. Аккуратно свернула и положила на тумбочку в её комнате.
На следующее утро салфетка снова была на подоконнике.
Я поняла, что это не нарочно. В этом и была вся сложность. Галина Ивановна не воевала со мной. Она просто жила так, как умела жить. Для неё вязаная салфетка под телефоном, это порядок. Это уют. Это правильно. Она выросла в мире, где чем больше вещей, тем богаче дом. Где пустой подоконник, это бедность или небрежность. Где запасы крупы в пяти банках разного размера означают хозяйственность, а не захламлённость.
Я выросла в том же мире, но ушла из него сознательно.
***
К концу первой недели кухня изменилась до неузнаваемости. Появились три эмалированных кастрюли разного размера, которые не входили ни в один шкафчик и просто стояли на столешнице. Рядом с ними возникла пластиковая подставка для крышек в виде дерева, жёлтого, с завитушками. Холодильник внутри превратился в полигон испытаний: банки с солёными огурцами (своими, привезёнными из дачи дочери), контейнер с салом в чесночном маринаде, пакет с замоченной фасолью, судок с чем-то, укутанным в несколько слоёв плёнки, назначение которого я боялась выяснять. Мои йогурты оказались на нижней полке боковой двери, потеснённые банкой хрена и бутылкой домашнего кваса.
Я переставила йогурты обратно. Галина Ивановна переставила их снова.
По вечерам кухня пахла тушёной капустой, жареным луком и чем-то ещё. Сытным, тяжёлым, советским. Я не говорю, что это плохо. Это просто был не мой запах, не мой вечер, не мой воздух.
Виктор приходил с работы, нюхал воздух и говорил:
— О, мама готовила! Вкусно пахнет.
Я молчала.
***
На исходе второй недели в зале появился маленький коврик у дивана. Синтетический, с розочками по краю, такой, какие продаются в хозяйственных магазинах у метро за триста рублей. Галина Ивановна объяснила, что у неё мёрзнут ноги по утрам, когда она встаёт, и она всю жизнь клала рядом с кроватью коврик. Что я могла сказать? Что мне не нравится коврик? Это звучало бы чудовищно мелочно.
Я промолчала.
Потом на вешалке в прихожей появилась её кофта. Не в шкафу, где я выделила ей место, а прямо на нашей общей вешалке, рядом с пальто Виктора. Большая байковая кофта в клетку, бежевая с голубым. Она занимала крючок и при этом слегка сползала на куртку Виктора.
Я переместила кофту на свободный крючок у двери в ванную.
Галина Ивановна нашла её там и вернула обратно. Она сказала:
— Там неудобно, далеко тянуться.
Я кивнула.
Виктор вечером спросил:
— Ты нормально себя чувствуешь? Что-то ты молчаливая.
— Всё хорошо, — сказала я.
Это была неправда, и мы оба это знали. Но мы оба выбрали не замечать.
***
Я хочу рассказать про спальню, потому что там всё было связано с моей работой, а значит, с деньгами, и это уже не про вкусы и не про коврики.
У северного окна стоит мой рабочий стол. Длинный, светлый, сделанный на заказ из берёзовой фанеры, с полочками под схемы и ящичками для катушек. Над столом лампа дневного света на гибком держателе, специальная, с нейтральным спектром, потому что в вышивке важен точный цвет нити. Рядом стоит этажерка: на ней разложены мотки пряжи и шёлка по цветам, сверху вниз, от холодных к тёплым, как спектр. Это не декорация. Это рабочая система.
На большой пяльне была натянута работа. Очень серьёзная работа. Заказ от частного коллекционера из Петербурга: копия старинной церковной хоругви, уменьшенная, в технике шитья по золоту, с применением японского шёлка и позолоченной нити. Срок сдачи, конец ноября. Предоплата уже получена. Цена вопроса, сорок тысяч рублей.
Я работала над этим три месяца.
Я не позволяла никому прикасаться к пяльне. Объясняла всем: натяжение ткани нарушается от любого касания, и потом всё переделывай заново. Виктор это знал. Кошки у нас нет. Дети далеко. Всё было под контролем.
Пока не приехала Галина Ивановна.
***
Был четверг, около полудня. Я уехала в магазин за нитками, нужен был конкретный оттенок, терракота с золотым отливом, его не заказать онлайн, нужно смотреть вживую. Уехала примерно на час, может, чуть больше, ещё заехала в аптеку.
Вернулась. Зашла в спальню. Увидела.
Галина Ивановна стояла у этажерки и раскладывала по коробочкам мои мотки пряжи. Она их перебирала, сортировала по своему разумению, что-то перекладывала. На столе рядом с пяльней лежала одна из катушек с японским шёлком, раскрученная, нить частично размоталась и где-то перехлестнулась. Это был розово-золотой оттенок, которого у меня больше не было в запасе. И самое страшное: угол ткани на пяльне был слегка примят, как будто кто-то облокотился или неловко задел.
Я стояла в дверях и не могла выговорить ни слова.
Галина Ивановна обернулась и сказала совершенно спокойно:
— Лена, у тебя тут такой беспорядок был. Я решила помочь, разложила по цветам. Вон как красиво теперь.
— Галина Ивановна, — сказала я очень тихо, — пожалуйста, выйдите отсюда.
— Что? Я же помочь хотела…
— Я понимаю. Выйдите, пожалуйста.
Она вышла. Обиженно. С поджатыми губами.
Я закрыла дверь, села на пол перед пяльней и начала проверять работу. Нить на угол не зацепила, слава богу. Примятость ткани была несильной, я аккуратно поправила натяжение. Катушку с шёлком спасти удалось только частично: примерно треть нити пришлось отрезать из-за перехлёста, нить тонкая, как паутина, и при лишнем натяжении рвётся.
Это была не катастрофа. Но это была та точка, после которой я поняла: больше так нельзя.
***
Вечером Виктор спросил, почему мама молчит за ужином.
Я рассказала.
Он выслушал, пожевал губой и сказал:
— Ну, она же не специально. Хотела помочь.
— Я знаю, что не специально.
— Лена, ну потерпи немного. Ей тяжело. Она в чужом пространстве.
— Виктор, это моё рабочее пространство. Я зарабатываю деньги.
— Я понимаю. Но мама же ненадолго.
Вот это «ненадолго» я уже слышала две недели. Я спросила прямо:
— Сколько ещё?
— Ну, строители говорят, что в декабре закончат.
Декабрь. То есть ещё полтора месяца. Я посмотрела на мужа. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я хорошо знала: он любил нас обеих и не хотел выбирать. Он был человеком, который искренне верит, что если всем улыбаться и просить потерпеть, всё само устроится.
Я решила, что устраивать придётся мне.
***
Той ночью я не спала. Лежала и думала. Перебирала варианты. Открытый разговор со свекровью? Она обидится, будет плакать, скажет Виктору, что я её выживаю. Скандал? Только хуже. Ультиматум мужу? Он окажется между двух огней, это нечестно и разрушительно. Просто терпеть? Нет. Этот вариант я уже закрыла вместе с испорченной катушкой шёлка.
Оставался четвёртый путь. Аккуратный. Небыстрый. Но единственно разумный.
Надо было решить две задачи одновременно: занять Галину Ивановну так, чтобы она меньше времени проводила дома, и ускорить ремонт в её квартире так, чтобы она вернулась туда как можно скорее, но при этом сама этого захотела.
Это был не план мести. Это был план выживания. Тихий, дипломатичный, абсолютно честный по своей сути: я не хотела причинить ей зла. Я хотела вернуть себе свой дом.
***
Сначала я занялась досугом.
Галина Ивановна, я это знала, была человеком деятельным. Дома в своём районе она ходила в библиотеку, иногда в храм, летом возилась на даче у дочери. Здесь, у нас, она скучала. Скука у пожилых людей превращается в гиперактивность в пределах доступного пространства. То есть в нашей квартире.
Я позвонила подруге Ирине, которая работает в районном центре социального обслуживания. Спросила, что есть для пожилых людей.
Ирина сказала:
— Да всего полно! У нас скандинавская ходьба по утрам, хор в среду и пятницу, кружок по валянию из шерсти, лекции по здоровью каждый вторник. Всё бесплатно, только паспорт и СНИЛС.
— А как записаться?
— Да просто прийти и всё.
Я не сказала Галине Ивановне: вот вам занятия, идите. Это было бы грубо и прозрачно. Я действовала иначе.
За ужином, как бы между делом, я сказала:
— Галина Ивановна, вы же всегда пели? Виктор рассказывал, что вы пели в молодости.
Она оживилась. Действительно пела, в самодеятельности, голос был.
— Я тут узнала, — продолжила я, — что в нашем районе есть хор для взрослых. Знакомая хвалила, говорит, хормейстер очень хороший, и люди приятные. Бесплатно. Я думала, может, вам было бы интересно, всё-таки вы здесь одна, без привычного окружения.
Она отмахнулась. Мол, не знаю, неловко одной идти в незнакомое место.
Я не настаивала. Посеяла и отступила.
Через три дня снова вернулась к теме. Упомянула, что хор выступает на городских праздниках, что участников фотографируют для районной газеты. Галина Ивановна при слове «газета» встрепенулась. Я видела, как что-то щёлкнуло.
На следующей неделе она попросила меня объяснить, как до этого центра добраться.
Я объяснила. Даже нарисовала схему от метро, крупными буквами, на хорошей бумаге.
В среду она ушла в десять утра и вернулась в три. Порозовевшая, с блестящими глазами.
— Там такие женщины хорошие, — сказала она за чаем. — И хормейстер молодой, Артём Сергеевич, строгий, но справедливый. Они Пахмутову поют и ещё народные. Я подпела им немного, он говорит, приходите, у вас хорошее меццо.
— Правда? — сказала я, и моя радость была совершенно искренней.
С того дня по средам и пятницам она уходила из дома на несколько часов. Потом добавилась скандинавская ходьба по вторникам, туда её позвала новая знакомая из хора, Нина Афанасьевна, которая жила в соседнем доме и оказалась совершенно замечательной женщиной.
Дома стало тише. Не пустынно, но тише.
***
Вторая часть плана требовала больше усилий и некоторой хитрости.
Я позвонила дочери Галины Ивановны, Наташе. Мы с ней никогда особо не дружили, просто корректно существовали как родственницы через мужа. Я сказала ей напрямую, без лирики:
— Наташа, мы рады, что мама у нас. Но ты понимаешь, что ей лучше поскорее вернуться домой? Она привязана к своему месту, своим соседям. Затяжной ремонт выбивает пожилого человека из колеи.
Наташа ответила, что строители тянут, что с ними невозможно, что они постоянно переносят сроки.
Я спросила:
— Ты сама контролируешь процесс или через посредника?
Выяснилось: через посредника. Через знакомого мужа, который «взял на себя» и периодически звонил бригаде. То есть фактически никакого контроля не было.
Я сказала:
— Давай я помогу. У меня есть строительные знакомые, они смогут оценить объём и сказать честно, что там реально нужно, а что строители тянут нарочно.
Наташа с готовностью согласилась. Ей самой эта история надоела.
Строительные знакомые у меня были, это правда. Не из воздуха: наш сосед снизу, Геннадий Петрович, много лет отработал прорабом и до сих пор консультировал знакомых. Я поговорила с ним за чашкой кофе, объяснила ситуацию.
— Пол залить, стены зашпаклевать, сантехнику заменить? — переспросил он. — Да это три недели работы при нормальной бригаде, не три месяца.
Он съездил, посмотрел, поговорил с бригадиром. Выяснилось стандартное: бригада работала ещё на двух объектах одновременно, на квартире Галины Ивановны появлялись раз в несколько дней, деньги уже частично получили вперёд и не торопились.
Геннадий Петрович провёл с бригадиром беседу в своей манере, коротко и без лишних слов. Назвал реальный срок: три недели при ежедневной работе. Пообещал заезжать проверять.
Наташа пересмотрела договор, выставила строителям условие. Те, поняв, что халява закончилась, внезапно ускорились.
Я не говорила об этом Виктору. Не потому что скрывала, а потому что не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным принимать чью-то сторону. Это была моя работа, я её и делала.
***
Три недели, пока всё это разворачивалось, были неровными.
Случались хорошие вечера, когда Галина Ивановна возвращалась с хора довольная, рассказывала про Нину Афанасьевну, про то, как они после занятий заходили в кондитерскую, про то, что Артём Сергеевич похвалил её на репетиции. В такие вечера она была лёгкой, весёлой, и мы с Виктором сидели за столом все трое, и она рассказывала что-то из своей молодости, и это было по-настоящему тепло.
Случались и плохие дни.
Однажды утром я обнаружила, что мой любимый фикус Бенджамина переставлен с подоконника на пол в угол. На его месте стоял горшочек с геранью, который Галина Ивановна привезла с собой в баулке. Герань цвела, розовая, пышная. Объяснение было простым: «Фикус закрывал свет, а герань любит окно».
Фикус на полу в углу уже к вечеру начал сворачивать листья.
Я молча переставила фикус обратно, а герань поставила на стол в её комнате. Мы с Галиной Ивановной встретились взглядами.
Она сказала:
— Могла бы и спросить.
Я ответила:
— Взаимно.
Это был единственный момент за всё время, когда между нами прошла настоящая искра. Не скандал, не слёзы. Просто каждая из нас ясно увидела другую.
Потом она ушла к себе. Я ушла на кухню. Мы обе остыли. За ужином говорили о другом.
Виктор всё это видел и молчал. Иногда я думала, что его молчание меня злит больше, чем геранный набег. Он старался не замечать линию разлома, которая проходила прямо через наш общий стол. Мужчины часто так делают: если не смотреть на трещину, может, сама затянется.
Не затягивается. Никогда.
***
В один из вечеров, когда Галина Ивановна ушла спать пораньше, я сидела за своим столом и работала. Тихо, лампа горела, нить шла ровно. Виктор вошёл, постоял за спиной, потом сел на край кровати.
— Ты злишься на меня, — сказал он. Не спросил. Констатировал.
— Немного, — призналась я. — Не на тебя лично. На ситуацию.
— Я понимаю, что тебе тяжело.
— Понимаешь, — согласилась я, не отрываясь от работы. — Но понимание и участие, это разные вещи.
Он помолчал.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Ничего, Витя. Уже делаю сама.
Он не спросил, что именно. Может, не хотел знать. Может, боялся, что ему придётся выбирать. Он лёг, почитал немного и уснул. Я ещё час работала под лампой, слушала, как тикают часы и как за стеной тихо дышит старая женщина, которая приехала не со зла, просто со своей жизнью, которая не совпадала с моей.
Вот что я думала тогда: в семейных конфликтах самое разрушительное не ненависть. Ненависть хотя бы честна. Самое разрушительное, это когда все хорошие люди, все любят друг друга, и при этом всем невыносимо. Потому что непонятно, кто виноват и на кого злиться.
***
Ремонт закончился раньше, чем обещал даже Геннадий Петрович.
Наташа позвонила мне, не Виктору, мне, в субботу утром. Сказала: папины строители свои вещи собрали вчера вечером, всё готово, только надо проветрить и помыть.
Я поблагодарила её. Мы поговорили ещё немного, и я почувствовала, что между нами что-то изменилось. Наташа как будто увидела меня по-другому. Не как жену брата, а как человека, который умеет решать задачи.
Теперь нужно было сказать Галине Ивановне так, чтобы она не почувствовала себя выпроваживаемой.
Я думала об этом весь день субботы.
Вечером за ужином, когда мы все трое сидели за столом и Галина Ивановна рассказывала что-то про концерт, который хор даст к Новому году, я улыбнулась и сказала:
— Галина Ивановна, я вам хочу кое-что сказать. Только не пугайтесь, это хорошее.
Она замолчала и посмотрела на меня.
— Я несколько недель назад договорилась с одним прорабом, он знающий человек, хотела сделать вам сюрприз. Он посмотрел ремонт, поговорил с бригадой, и они ускорились. Наташа говорит, всё готово. Можно возвращаться домой.
Галина Ивановна смотрела на меня не мигая. Потом перевела взгляд на Виктора. Потом снова на меня.
— Ты это… сама всё организовала?
— Ну, не совсем сама, сосед помог. Я просто не хотела, чтобы вы тут стеснялись нас дольше, чем нужно. Вы же дома лучше себя чувствуете, в своих стенах. Это же ваше место.
Виктор смотрел на меня так, словно видел первый раз.
Галина Ивановна помолчала. Потом встала, подошла ко мне и взяла мою руку в свои. Руки у неё были сухие, тёплые, тяжёлые от прожитых лет.
— Лена, — сказала она, — ты хорошая.
Я не знала, что ответить. Просто сжала её руку в ответ.
***
Переезд был в воскресенье. Виктор отвёз мать, помог занести вещи, убедился, что всё в порядке. Я не поехала, сказала, что останусь, приготовлю ужин. На самом деле просто хотела побыть одна в своём доме.
Первые полчаса после их отъезда я просто ходила по квартире. Заходила в каждую комнату. Трогала стены. Стояла у своего стола у северного окна и смотрела на пяльню.
Потом убрала коврик с розочками из гостевой комнаты. Он лежал там, уже сиротливый, потерявший хозяйку. Сняла с подоконника последнюю салфетку, про которую, наверное, просто забыли при сборах. Открыла форточку. Постояла, слушая, как октябрьский воздух входит в комнату.
Потом пошла на кухню и обнаружила, что в холодильнике на второй полке стоит аккуратно завёрнутый в плёнку судок. Я открыла. Внутри была наша любимая солянка с Викторовой любимой кислинкой, которую Галина Ивановна делала ещё как-то по-особенному, с тремя видами мяса. Она оставила нам еды на два дня.
Я закрыла холодильник и опёрлась на него спиной.
Всё-таки люди устроены странно. Можно три недели мешать друг другу жить и всё равно оставить судок с солянкой на прощание.
***
Вечером Виктор вернулся. Мы поели. Говорили мало, но мирно. Потом он помыл посуду, я высушила, всё как обычно.
Перед сном он лёг, посмотрел в потолок и сказал:
— Значит, ты всё это время что-то делала. С ремонтом.
— Делала.
— Почему не сказала мне?
Я подумала секунду.
— Ты просил меня терпеть. Я не стала терпеть, я стала действовать. Мне казалось, ты не захочешь в это вникать.
— Ты могла бы мне доверять.
— Витя, — сказала я мягко, — я тебе доверяю. Просто я знала, что ты будешь чувствовать себя виноватым перед мамой, если в этом поучаствуешь. Тебе не нужно было этого груза.
Он помолчал долго.
— Это было умно, — сказал он наконец. — И немного обидно.
— Я знаю, — согласилась я. — Прости.
Мы лежали рядом в темноте, и я думала: это не идеальная история. Никто не сказал всего, что думал. Никто не провёл тот большой честный разговор, о котором пишут в книгах по психологии. Всё решилось в обход, без прямого столкновения, через усилие, которое осталось почти невидимым.
Хорошо это или нет, я до сих пор не уверена.
***
Галина Ивановна позвонила через неделю. Голос был довольный. Рассказала, что в квартире теперь всё светлое, свежее, стены бежевые, как она и хотела. Нашла свои чашки после переезда из коробки, поставила на место. Сходила к соседке Валентине Кирилловне, которая, оказывается, болела всё это время и рада была её видеть.
— Хор буду продолжать ходить, — сказала она. — Артём Сергеевич сказал, что от нашего района возьмут на городской конкурс в феврале. Нина Афанасьевна говорит, поедем вместе.
— Это замечательно, — сказала я.
— Лена, — вдруг произнесла она иначе, чуть медленнее. — Я понимаю, что, наверное, мешала тебе. Когда жила у вас.
Я не стала говорить: нет что вы, всё хорошо. Это было бы неправдой, и мы обе бы это знали.
— Мы просто разные, Галина Ивановна, — сказала я. — Это нормально. Главное, что вам сейчас хорошо.
Она помолчала.
— Да, — согласилась она. — Главное это.
***
Я иногда думаю о тех семи неделях. Не часто, но думаю.
О коврике с розочками. О кастрюлях на столешнице. О герани на моём подоконнике. О судке с солянкой в холодильнике. О том, как Галина Ивановна держала мою руку, сухую и тёплую. О том, как Виктор сказал «немного обидно», и это было честнее всех его предыдущих слов за эти семь недель.
Я не выиграла войну. Войны не было. Была задача, которую я решила. Был дом, который я отстояла, не повышая голоса и не роняя никого лицом в грязь.
Это не подвиг. Это просто то, что иногда приходится делать: держать форму своей жизни, когда кто-то другой, не со зла, просто по привычке, начинает её мять.
Защита личных границ, это не стена и не скандал. Это иногда просто знать, чего ты хочешь, и тихо, упрямо, без лишних слов идти к этому.
А семья. Семья это такое странное существо. Выживает в самых неудобных условиях. Дышит через щели. И иногда оставляет тебе судок с солянкой в холодильнике, когда уходит.
***
В ноябре я сдала хоругвь заказчику. Он написал, что доволен. Перевёл остаток оплаты. Я купила себе новый моток японского шёлка, нежно-золотой, как осенний лист, и положила его в ящик у стола. На своё место.
На подоконнике стоят три горшка: фикус, сансевиерия и розмарин. Никаких салфеток.
В квартире тихо. Пахнет кофе и немного воском от свечи, которую я зажигаю вечером. Виктор читает в кресле. За окном уже почти зима.
Всё на своих местах.
***
Через месяц мы поехали к Галине Ивановне в гости. Я привезла ей коробку пастилы из той кондитерской, которую она упоминала с Ниной Афанасьевной. Она открыла дверь и сразу повела нас смотреть ремонт. Комнаты были светлые, бежевые, как она и хотела. И да, на каждом подоконнике лежали вязаные салфетки. И коврик у дивана был тот самый, с розочками.
Я посмотрела на это всё и ничего не почувствовала. Ни раздражения, ни снисхождения. Просто. Это был её дом.
За чаем она сказала нам с Виктором:
— А вы приезжайте в феврале на конкурс. Мы будем петь «Надежду» Пахмутовой. Я хочу, чтобы вы слышали.
Виктор сказал:
— Обязательно приедем, мам.
Я сказала:
— Конечно.
