Дежурный врач закончил осмотр, устало расправил плечи и подошёл к окну. За стеклом густо, крупными хлопьями, ложился первый снег. Доктор закурил, задержал взгляд на белеющей улице и, не скрывая изнеможения, вернулся к медбрату.
— И что делать будем? Она уже почти ледяная, смысл-то возиться?
Виктор подошёл к каталке и нащупал пульс. Он был настолько слабым, что казался призраком, но ресницы у пациентки едва заметно дрогнули. Витя откинул с её лица мокрую прядь, всмотрелся и на секунду застыл. Ему почудилось знакомое.
Юля.
Мысль вспыхнула и тут же показалась нелепой. У Юли было круглое, холодноватое личико с ямочками на щеках, которые углублялись, когда она улыбалась. А здесь лежала исхудавшая, измождённая, дурно пахнущая бродяжка неопределённого возраста. Виктор отогнал догадку, но тревога уже поднялась где-то под сердцем.
Пока он стоял у каталки, врач успел вызвать санитаров из морга. Те без лишних слов переложили неподвижное тело на свою каталку, накрыли морговской простынёй и покатили по коридору. Доктор, явно довольный тем, что смена не подкинет лишних хлопот, докурил до фильтра и уже собирался выйти из приёмного покоя, как вдруг заметил: папку с паспортом и сопроводительным листом, заполненным врачом скорой помощи, санитарам он не отдал.
— Эй! Стойте! Документы! — крикнул он вслед.
Но санитары уже нырнули в лифт, и двери сомкнулись, увозя их в подвальный этаж. Доктор повернулся к Виктору, зевнул и протянул папку.
— Вить, у этой утопленницы бумаги остались. Отнеси в морг, будь добр. Потом можешь и прикорнуть.
Виктор взял документы и, чтобы не торчать у лифта, пошёл к лестнице. На площадке между этажами ярко горела лампочка. Свет ударил в глаза, и он машинально скользнул взглядом по верхней строке сопроводительного листа, по графе с данными.
Саар Юлия Генатевна. Шестое марта тысяча девятьсот девяносто четвёртого года рождения.
Внутри папки лежал мокрый паспорт. От воды почти всё расплылось, но ламинированная страница с фотографией и личными данными уцелела. Виктору будто стянуло горло. Пальцы задрожали, бумага дрогнула в руках.
Витя и Юля родились в одном году. Более того, в одном месяце, в марте. Только Юля была старше на две недели. Жили они в одном доме, на одной площадке, прямо напротив друг друга. Ходили в одну группу детского сада. И с самых первых лет, ещё толком не понимая, как устроен мир, были уверены: они родственники. Иначе как объяснить, что они всегда вместе, что у них общие игры, общие секреты, общие привычки, словно у брата и сестры?
Юля впервые споткнулась о реальность, когда в их квартире появился малыш Тима, и ей сказали, что это её брат. Она тогда растерялась так искренне, что долго не могла успокоиться.
— Какой брат? — возмущалась она. — А Витя тогда кто?
Родители почему-то рассмеялись и объяснили:
— Витя тебе сосед.
Слово прозвучало так, будто его выдумали нарочно, чтобы разрушить привычный порядок. Юля потом долго сидела, задумчиво водя пальцем по подоконнику, и пыталась понять, как теперь сказать подружкам в садике, что Витя ей больше не брат, как она им уверенно рассказывала, а всего лишь какой-то сосед.
Почти такой же разговор случился и у Вити, когда в их семье родилась сестрёнка Таня. Отец, сияя от радости, строго и торжественно сказал, что теперь Витя старший и должен её беречь и защищать. Мальчик выслушал, кивнул, а потом выдал то, что казалось ему логичным.
— А Юлю кто будет защищать? Если мне теперь Таню надо?
Отец сначала даже не понял.
— Юлю? При чём тут Юля?
— Ну… — Витя нахмурился. — Юлю же тоже надо. Она же наша.
Отец улыбнулся и потрепал сына по голове.
— Думаю, ты сможешь защитить и Юлю, и Таню. Ты у нас молодец. Только запомни: Юля тебе соседка, а Таня родная сестра.
Слово соседка долго не укладывалось у Вити в голове. Ему казалось, что соседками бывают только бабушки с первого этажа, которые ругаются из-за мусора и стучат в батареи. Но какая же Юля соседка, если они вместе с самого детства?
Когда пришло время школы, их определили в параллельные классы. И тогда оба устроили родителям такой скандал, что взрослые ещё долго вспоминали это с нервным смехом.
— Я туда не пойду! — кричала Юля. — Меня посадили с толстым мальчиком, он на уроках достаёт из портфеля еду и жует! Я хочу сидеть с Витей!
Витя тоже не молчал. Более того, он предложил, как ему казалось, вполне справедливое решение.
— Я в вашу школу тоже не пойду. В моём классе девчонок полно, поменяйте хоть одну на Юлю!
Родители пошли в администрацию, долго объясняли, уговаривали, подписывали бумаги, и детей в итоге оформили в один класс. Их посадили за одну парту, но поставили условие: на уроках не разговаривать.
Витя и Юля поклялись, что будут тише воды, ниже травы. Так и проучились всю начальную школу, плечом к плечу, молча на уроках и безумно разговорчивые на переменах, словно копили слова, чтобы выплеснуть разом. Одноклассники быстро всё подметили и тут же прилепили прозвище: жених и невеста.
Витя сперва пытался объяснять, что Юля ему сестра, просто не родная. Если не помогало, лез в драку. Но дразнилки не сдавались, и однажды он сдался сам, только по-своему.
Ну и пусть, решил он. Вырасту и правда женюсь на Юле. Тогда посмотрим.
Он ещё сам толком не понимал, откуда у него эта уверенность, но мысль о будущем рядом с Юлей почему-то успокаивала, как тёплый свет в окне.
В подростковом возрасте всё изменилось резко и некрасиво. У Юли вдруг появились поклонники: из параллельных классов, из старших, даже кто-то из выпускников. Они подстерегали её у школы, пытались отбить красавицу у её вечного сопровождающего. Витя отбивался рюкзаком, локтями, всем, что оказывалось под рукой. Юля первое время тоже помогала, смеялась, отшучивалась, держалась рядом.
А потом однажды после уроков сказала, будто между прочим:
— Ты меня сегодня не провожай. Я с девчонками пойду.
Витя опешил. Юля, заметив его выражение, пожала плечами.
— Чего ты так смотришь? Тебе же легче. Надоело ещё драться?
Он буркнул, что ему всё равно, и пошёл к выходу. Но, пройдя мимо кучки старшеклассников, вдруг свернул за угол к забору стройплощадки. Рядом со школой строили детский сад. Витя встал в тени и стал ждать.
Через минуту он увидел Юлю. Она вылетела со двора, подбежала к подругам, махнула кому-то из толпы чужих мальчишек и дальше пошла уже не с девчонками, а рядом с долговязым баскетболистом Робертом, которого в школе называли спортивной гордостью. Они шли, смеясь, будто вокруг не существовало никого.
Витю словно ударило. Чтобы не закричать, он стиснул зубами собственный кулак и стоял, пока парочка не исчезла за поворотом.
После этого они будто отрезали друг друга. Юля пыталась заговорить, растормошить, вернуть прежнего Витю, но он отвечал сухо, односложно, и всё чаще молчал. Ему казалось, что она предала не только его, но и всю их детскую клятву быть вместе.
После школы Юля почти сразу вышла замуж за Роберта и уехала с ним в другой регион: ему предложили место игрока в перспективной команде. Мама Юли, Анна Петровна, которая дружила с Витиной матерью, постоянно рассказывала о счастливой жизни дочери. Про поездки по стране, про соревнования за границей, про то, как Юля неизменно сопровождает мужа.
Витя слушал вполуха. В душе он называл её стрекозой, которая променяла всё на блеск и шум трибун. И всё же где-то глубоко оставалась упрямая, почти детская надежда: вдруг она опомнится, уйдёт от спортсмена и вернётся. И тогда… Тогда всё станет на свои места.
Сам Виктор поступил в медицинский институт на отделение спортивной медицины. Его завораживала работа врачей на боксёрских соревнованиях. Он мечтал лечить рассечения, приводить в чувство нокаутированных, быть тем самым человеком, который возвращает спортсмена к жизни прямо у ринга.
Но на последнем курсе, когда до цели оставалось совсем немного, случилось горе: внезапно умер отец. Мать не выдержала и слегла. На Виктора обрушилось всё сразу: забота о ней и о младшей сестре Тане, которая ещё училась в школе.
Он быстро понял, что одной мечтой семью не накормить. Пришлось взять академический отпуск и искать работу. В институте ему выдали документ о неоконченном образовании, и его охотно приняли медбратом в больницу скорой помощи. Новенького почти сразу определили в реанимацию. Там ему действительно приходилось спасать людей: вытаскивать из пограничных состояний, обрабатывать тяжёлые раны, выводить из болевого шока. Не ринг, конечно, но дело тоже благородное, думал Виктор. И очень быстро он увидел такие травмы, о которых боксёрам даже не снилось.
И вот теперь он стоял на лестничной площадке с мокрым паспортом в руках и понимал: на морговской каталке увезли Юлю.
Он догнал санитаров у холодильника, резко остановил каталку и встал перед ней.
— Ребят, стоп. Тут ошибка. Её нужно в реанимацию.
Санитары переглянулись.
— Ты чего, Вить? Павел Сергеевич же написал: смерть от переохлаждения.
— Подождите! — Виктор повысил голос. — Она жива. Я видел!
Они уже собирались втолкнуть каталку внутрь, но Виктор сам развернул её и потащил обратно к лифту, будто боялся, что ещё секунда и будет поздно.
— Виктор Николаевич, тогда под вашу ответственность, — бросил старший санитар.
— Разумеется, — ответил Витя, даже не оборачиваясь.
В реанимации лежали всего две пациентки: пожилая женщина после инфаркта и молодая с черепно-мозговой травмой. Виктор поднял Юлю на руки. Она оказалась лёгкой, почти как подросток. Он уложил её на свободную койку, велел санитарке принести два тёплых одеяла, сухое полотенце и большие ножницы.
Он укутал пациентку так плотно, как только мог, затем осторожно, но решительно обрезал длинные мокрые волосы как можно короче и обмотал голову полотенцем. После этого поставил общеукрепляющую капельницу с глюкозой и электролитами. Состояние оставалось тяжёлым, но стабильным. Температура тела упала до тридцати градусов. Пульс едва дотягивал до сорока ударов в минуту. Давление держалось на отметке шестьдесят на сорок.
Виктор смотрел на неё и не мог сложить в голове два образа. Тонкая синюшная кожа обтягивала череп. Нос заострился. Глаза ввалились. Ничего, совсем ничего не напоминало ту счастливую женщину, о которой с таким восторгом говорила её мать.
Позади раздался раздражённый голос дежурного врача.
— Витёк, что здесь за цирк?
— Павел Сергеевич, она не умерла. Она жива, — быстро сказал Виктор и кивнул на монитор.
Врач подошёл ближе, помолчал, хмурясь.
— Постой. Её же морговские уже увезли. Как она у тебя в реанимации оказалась?
Виктору пришлось признаться.
— Это я их догнал и развернул.
Лицо Павла Сергеевича потемнело.
— Ты меня под статью хочешь подвести? Неоказание помощи, неисполнение обязанностей… Ты этого добиваешься?
— Никакого умысла, — глухо ответил Виктор. — Просто… это моя двоюродная сестра.
Врач замер, явно не представляя, что столь неприглядная пациентка может быть чьей-то близкой, да ещё и нормальным человеком, а не безымянным телом из приёмного покоя.
— И как же ты её так… не уберёг, Витёк? До чего довели? — только и выговорил он.
— Я сам хочу это понять, — признался Виктор. — Лишь бы она очнулась.
Павел Сергеевич потер ладони, словно принимая решение.
— Ладно. Раз уж она тебе настолько дорога, поставим не эту слабую смесь, а нормальный раствор.
Он ушёл и вернулся с новым флаконом. Виктор заменил препарат в системе, облегчённо выдохнул.
— Спасибо вам, Павел Сергеевич. Я перед вами в долгу.
— Да брось, — отмахнулся врач. — Я всё-таки доктор.
Он ушёл отдыхать. Виктор дождался, когда весь раствор уйдёт, вынул иглу, сел на стул у кровати и прикрыл глаза. В голове метались десятки мыслей, не давая провалиться в сон хотя бы на четверть часа. И вдруг, как назло, вспомнились слова отца, сказанные когда-то в детстве: думаю, ты сможешь защитить Юлю и Таню, ты же у нас молодец.
— Ну вот, пап, — едва слышно прошептал Виктор. — Пришлось.
Под утро его разбудил стон. Юля тяжело дышала и снова и снова повторяла одно слово:
— Зачем… Зачем…
Виктор наклонился.
— Юль… Юля, слышишь меня?
Она приоткрыла глаза. Похоже, не узнала. Голос у неё был почти неслышный.
— Зачем вы меня спасли? Я не хочу жить.
— Юленька, это я, Витя. Успокойся. Ты в безопасности. Всё будет хорошо.
Она всмотрелась, будто не веря, и вдруг заплакала.
— Витя… Я не хочу…
Он сделал ей успокоительный укол и снова сел рядом. Внутри всё сжалось. Значит, это не случайность? Значит, она пыталась уйти сама? Но почему? Откуда в ней это?
Сдав смену, Виктор попросил дежурную медсестру уделить пациентке особое внимание и, чтобы не объяснять лишнего, сказал, что это его двоюродная сестра. Сменщица пообещала следить и сразу звонить, если что-то пойдёт не так.
Дома Виктор первым делом постучал в дверь напротив. На пороге появилась Анна Петровна. Её глаза сразу выдали тревогу, хотя она ещё не понимала причины.
— Анна Петровна, вы давно с Юлей разговаривали? — спросил Виктор.
— Да вот… не так давно. Позавчера, кажется. Она сказала, что они за границу собираются и какое-то время звонить не будет. А что такое?
Виктор осторожно подбирал слова.
— К нам поступила пациентка… очень похожая на Юлю. Но раз вы говорите, что она за границей, значит, это не она.
Он хотел уйти, но Анна Петровна вдруг вцепилась ему в рукав.
— Подожди, Витенька. У меня на душе неспокойно. Голос у неё по телефону был странный. Я спросила, что случилось, а она ответила, что насморк. А мне потом всё казалось, что она врёт. Материнское сердце не обманешь.
— Видимо, вы просто переволновались, — тихо сказал Виктор, стараясь звучать уверенно. — Но я вас понимаю.
Он ушёл, а тревога не уходила.
Вечером зазвонил телефон.
— Вить, — голос сменщицы дрожал. — Тут твоя сестра пыталась из окна выйти. Еле удержали. Боюсь, её могут перевести в психиатрическое.
Виктор сорвался с места и помчался обратно в больницу.
Юля лежала под капельницей. Увидев его, она отвернулась к окну. Значит, узнала. Виктор сел на край кровати, стараясь говорить ровно, без нажима.
— Ну что, Юль, поговорим? Ты давно в нашем городе?
Она молчала.
— Твоя мама уверена, что ты вот-вот улетишь за границу. Она рассказывала об этом.
Юля усмехнулась, и усмешка вышла болезненной.
— Мама… Конечно. Она же убеждена, что у меня всё прекрасно. Другой дочери у неё и быть не может. А я всё это время ей врала.
Она замолчала, собираясь с силами, затем заговорила быстрее, словно боялась остановиться.
— Никуда я с Робертом не ездила. Он меня с собой не брал. Говорил: займись домом, наведи порядок. И я сидела одна в пустой, вылизанной до блеска квартире в чужом городе. Скучала. Профессии нет, образования нет. Кому я там нужна? Единственный вариант — работать на рынке. Я устроилась. А когда он узнал, взбесился. Избил меня так, что синяки сходили неделями. Кричал, что его жена не будет торгашкой. А я ему сказала: лучше торговать, чем сидеть в клетке и молчать сутками. После свадьбы он будто озверел. Я думаю, у него появилась любовница. А меня он делал виноватой во всём: и в ссорах, и в том, что в команде проблемы, и в проигрышах. Я ушла от него. Но родителям продолжала рассказывать сказки, что у меня счастье и поездки, как в кино. Сама жила в хостеле с мигрантками. Ела как попало. Чуть желудок не угробила. Болела, худела. На продуктовые ряды меня перестали ставить, говорили: вид непрезентабельный. Перешла на сувениры, а там выручка копейки. Если вдруг и попадалась сумма, почти всё уходило на лекарства.
Юля сглотнула, прикрыв глаза.
— Потом стало совсем страшно. Я поняла: больше не могу. Решила вернуться домой, упасть маме в ноги, во всём признаться. Не прогонит же. Как добралась сюда, даже вспоминать не хочу. И вот иду по родному городу, думаю: наконец-то я дома. И именно в этот момент мама звонит. Спрашивает: доченька, как ты? И я снова не смогла сказать правду. Начала врать, будто мы уже в аэропорту, скоро улетаем. И тут вижу: на тротуаре стоит наш учитель. Слушает мой бред и смотрит на меня… так, будто не узнаёт. В глазах у него было недоумение и… брезгливость. Мне стало так стыдно, так противно. Я быстро попрощалась с мамой и побежала. Бежала и думала: кому я такая лживая дрянь нужна? Маме? Брату Тимке? Они же упадут, если увидят, какая я стала.
Она на секунду затихла, потом выдохнула:
— Я добежала до моста и чуть не прыгнула в реку. И знаешь, что хуже всего? Вода оказалась ледяной, как огонь. Меня сразу сковало. Я надеялась утонуть, думала, одежда намокнет и потянет вниз, а я… не тону. Барахтаюсь, зубами стучу, и не понимаю, сколько времени. Потом, наверное, отключилась.
Виктор провёл ладонью по лбу, стирая выступивший пот.
— Юлька… что же ты с собой сделала. И ради кого? Ради Роберта?
— Не напоминай, — попросила она. — Если бы ты слышал, какими речами он меня тогда околдовал, ты бы и сам поверил. А теперь я никому не нужна.
— Не смей так говорить, — твёрдо сказал Виктор. — Я вчера с твоей мамой разговаривал. Она чувствует, что ты что-то скрываешь. Переживает. Давай я ей позвоню. Пусть придёт сюда.
Юля сначала отчаянно замотала головой, но через секунду разрыдалась.
— Может… пусть. Лучше она увидит меня здесь, под капельницей, чем… чем там, в моём знаменитом пуховике, на берегу.
Через час Анна Петровна уже была у палаты. Увидев дочь, она будто осела, обняла её худое тело и плакала так, словно держала на руках не живого человека, а потерянного. Юля гладила мать по седым волосам и шептала, стараясь успокоить:
— Не надо, мамочка. Пожалуйста. Я здесь. Я живая.
Две недели усиленного питания, прогулок, витаминов и заботы сделали своё дело. Юля заметно ожила. На щеках снова появились те самые ямочки. Синева ушла с лица и из-под глаз. Губы стали розовыми, а взгляд — не таким потухшим.
Павел Сергеевич как-то проходил мимо палаты, заглянул и даже присвистнул.
— Ого. Какие красотки у нас тут лежат.
Виктор сразу же остановил его.
— Павел Сергеевич, простите. Я вам тогда соврал. Юля мне не сестра. Юля моя невеста. Так что, пожалуйста, проходите мимо.
Врач тяжело вздохнул, но в уголках губ мелькнула улыбка.
— Эх… Непослушная нынче молодёжь. Всё по-своему делает.
На выписку мама привезла Юле облегающее шерстяное платье и лёгкий кардиган. Юля выглядела сногсшибательно, будто возвращалась к себе прежней, к той девочке, которая когда-то смеялась так, что на щеках появлялись ямочки. Виктор встретил её в коридоре с букетом, подарил цветы в честь выписки, и Юля пошла рядом, щедро улыбаясь врачам, медсёстрам и санитаркам, благодарила, прощалась, говорила тёплые слова.
У выхода курили работники морга. Завидев Юлю, они сначала почтительно кивнули, а потом, когда она прошла мимо, переглянулись.
Если бы не Виктор Николаевич, подумали они, мы бы её в холодильник отправили.
Юля этого уже не слышала. Она шла домой и впервые за несколько лет по-настоящему хотела жить. Не существовать и не оправдываться, а жить. Хотела любить и быть любимой. Потому что именно сегодня Виктор предложил ей стать его женой.
