Дворники моего старенького «Ниссана» отчаянно сражались с налипающим снегом, но метель побеждала с пугающей легкостью. Тяжелые, мокрые хлопья залепляли лобовое стекло, превращая мир в одну сплошную, враждебную белую стену. Я вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели и заныли от напряжения, но унять внутреннюю дрожь не могла. Меня колотило не столько от холода — печка в машине пока еще работала исправно, нагнетая теплый воздух в промерзший салон, — сколько от той ледяной, звенящей пустоты, что поселилась в груди час назад. Там, где раньше билось сердце, теперь, казалось, была черная дыра, засасывающая все: надежды, воспоминания, планы на будущее.
На пассажирском сиденье, надежно завернутый в мой любимый пуховый шарф, тихо посапывал виновник моего изгнания. Маленький, грязный комок свалявшейся шерсти, от которого пахло помойкой, гнилью и сыростью. Он иногда вздрагивал во сне всем телом и тихонько, жалобно поскуливал, перебирая крошечными лапками. Ему, наверное, снилось, что он снова там, у обледенелых мусорных баков, где я нашла его полтора часа назад, когда он уже почти перестал бороться за жизнь.
Я бросила короткий взгляд на щенка. Из свертка торчал только черный влажный нос и одно ухо, смешно свисающее вниз.
— Ну что, найденыш, — прошептала я, с трудом глотая горький ком в горле. — Мы с тобой теперь два сапога пара. Оба бездомные, оба никому не нужные. В новогоднюю ночь.
В ушах до сих пор, словно заезженная пластинка, стоял визгливый, срывающийся на фальцет крик Олега. Моего Олега. Мужа, с которым мы прожили десять лет. Человека, которого, как мне казалось, я знала до последней родинки, до каждого вздоха. Человека, которому я гладила рубашки по утрам и варила кофе именно той крепости, которую он любил.
Вечер начинался так, как мечтают миллионы женщин. Идеально. Тридцать первое декабря. Я весь день порхала по кухне, напевая старые песни из «Голубого огонька». Я накрывала на стол, стараясь, чтобы все было безупречно: накрахмаленная скатерть, хрусталь, который доставался только по праздникам. Его любимый салат с копченой курицей и ананасами — он всегда говорил, что только я умею готовить его так вкусно. Запеченная буженина, маринованная в травах сутки. Запотевшая бутылка дорогого французского коньяка, который Олег берег для особого случая. В доме пахло хвоей, мандаринами и уютом. Тем самым уютом, который я создавала по крупицам десять лет.
Я выскочила на улицу буквально на минуту — вынести пакет с мусором, чтобы встретить Новый год в чистоте, как велит старая примета. Хотелось оставить все плохое и грязное в старом году. Злая ирония судьбы.
У баков, засыпанных снегом, я услышала этот звук. Тонкий, едва различимый писк. Сначала подумала — ветер скрипит ржавой жестью контейнера. Но сердце почему-то сжалось. Я посветила фонариком телефона. И увидела его.
Щенка заметало снегом, он уже даже не скулил, а просто хрипел, уткнувшись носом в ледяную корку. Его трясло так сильно, что казалось, косточки вот-вот рассыплются. Глаза-бусинки смотрели с такой покорной обреченностью, с таким немым вопросом «за что?», что мое сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в пятки. Я не думала ни секунды. Не размышляла о микробах, блохах или испорченной куртке. Я схватила ледяное, почти невесомое тельце, сунула за пазуху домашней куртки, прямо к телу, и побежала домой, чувствуя, как его холод проникает сквозь тонкую ткань футболки.
Я влетела в прихожую, румяная от мороза, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, но абсолютно счастливая. Счастливая от того, что успела. Что не прошла мимо. Что в моих руках чья-то жизнь.
— Олег! Смотри! — выдохнула я, доставая дрожащего щенка, который тут же начал испуганно озираться. — Это же настоящее новогоднее чудо! Он замерзал совсем, еще бы полчаса, и всё…
Олег вышел из гостиной медленно, вальяжно. Он был в идеально отглаженной белой рубашке, с бокалом в руке. Запах дорогого парфюма смешался с запахом хвои. Его лицо, минуту назад благодушное и расслабленное, мгновенно исказилось брезгливостью, словно он увидел не щенка, а кучу нечистот на паркете.
— Это что? — ледяным, чужим тоном спросил он, глядя поверх моей головы.
— Это щенок, Олежек. Я его сейчас отмою, накормлю… Мы не можем его бросить, там минус двадцать, пурга! Он погибнет! — я тараторила, пытаясь улыбкой растопить его холод.
— Убери эту гадость, — он сделал шаг назад, демонстративно морщась. — От него воняет помойкой. Ты в своем уме, Марина? Тащить в дом, где накрыт стол, блохастую уличную тварь? У меня аллергия на грязь, ты знаешь.
— Но это живая душа! — я прижала щенка к груди крепче, чувствуя, как он вцепился коготками в мою кофту. — Куда я его дену в новогоднюю ночь? Все приюты закрыты, ветеринарки не работают!
— Туда, откуда взяла, — отрезал муж, и в его голосе звякнул металл. — Марина, я не шучу. Либо ты сейчас же выкидываешь эту псину, либо выметаешься вместе с ней. Мне жена-зоопарк не нужна. Я хочу нормальный праздник, красивый вечер, а не псарню и вонь.
Я замерла. Время словно остановилось. В звенящей тишине большого дома отчетливо тикали старинные настенные часы, отсчитывая последние часы уходящего года. Я смотрела в глаза мужу и не узнавала их. Я видела там не просто раздражение или брезгливость. Я видела холодную, расчетливую, циничную жестокость. И что-то еще… Какое-то странное торжество, словно он давно искал повод и наконец-то его нашел.
— Ты серьезно? — мой голос упал до шепота. — Ты выгонишь меня в метель из-за щенка? Свою жену? После десяти лет брака?
— Я выгоню тебя из-за твоего неуважения ко мне и моим желаниям, — пафосно заявил он, делая глоток коньяка. — Ты всегда думаешь только о своих глупых эмоциях. У тебя пять минут. Ключи от дома положи на тумбочку. И машину, кстати, можешь забрать свою развалюху, она мне даром не нужна.
Было больно. Физически больно, словно меня ударили под дых. Было обидно до слез, до крика. И было холодно. Не снаружи, а внутри. Я молча, не проронив больше ни слова, взяла ключи от машины. Накинула пальто, не застегивая. Схватила сумку с документами, которая по привычке всегда стояла собранной в прихожей. И, не выпуская щенка, который притих, чувствуя напряжение, вышла за дверь.
За спиной сухо щелкнул замок. Олег даже не попытался меня остановить. Он не крикнул «постой», не побежал следом. Он просто закрыл дверь. На два оборота.
И вот теперь я ехала в никуда. До города, где можно было бы найти гостиницу, было километров сорок. До маминой деревни — все сто по заснеженной трассе. Метель усиливалась, превращая дорогу в белое, бурлящее месиво. Видимость была почти нулевой, фары выхватывали из темноты лишь пару метров летящего снега.
Щенок завозился и проснулся. Он высунул любопытный нос из шарфа и лизнул мою руку теплым, шершавым языком. Этот простой жест, полный доверия и благодарности, пробил брешь в моей броне.
— Ничего, малыш, — всхлипнула я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — Прорвемся. Главное, что ты жив. А Олег… Бог ему судья. Значит, не любил он меня никогда, раз смог так поступить.
Вдруг машину резко дернуло в сторону. Колесо попало в невидимую под снегом колею. Руль вырвался из замерзших рук, старенький «Ниссан» повело юзом. Я ударила по тормозам — глупая, паническая ошибка! — но на голом льду, припорошенном снегом, это было бесполезно. Мир закружился в безумной, тошнотворной карусели. Свет фар заметался по деревьям. Удар. Скрежет металла о мерзлую землю. Резкая боль в плече от ремня безопасности. И тишина. Оглушительная, ватная тишина.
Мы улетели в кювет. Машина заглохла, уткнувшись носом в глубокий сугроб, накренившись на правый бок.
— Лаки? Ты как? — первым делом я ощупала сверток. Щенок испуганно пискнул, но был цел.
Я повернула ключ зажигания. Тишина. Еще раз. Ничего. Только щелчки реле. Панель приборов мигнула и погасла. Аккумулятор, который давно просился на замену, не выдержал удара и мороза.
— Приехали, — прошептала я, чувствуя, как липкий, животный страх подбирается к горлу и сжимает его ледяными пальцами.
Мы были одни на глухой лесной трассе, в бушующая метель, в новогоднюю ночь. Вокруг — лес, снег и темнота. И помощи ждать было неоткуда.
Первые десять минут я пыталась убедить себя, что это не конец. Что кто-нибудь обязательно проедет мимо. Что мир не без добрых людей. Я всматривалась в темноту до рези в глазах, надеясь увидеть спасительный свет фар. Но трасса была пустой и мертвой. В такую погоду, да еще и за два часа до боя курантов, нормальные люди сидят дома, в тепле. Они нарезают салаты, открывают шампанское, смотрят «Иронию судьбы» и обнимают близких. Никто не ездит через этот глухой перелесок, срезая путь, кроме таких вот отчаявшихся дур, как я, которым некуда идти.
Салон машины стремительно остывал. Тепло уходило, словно вода в песок. Изо рта уже шел густой пар. Стекла начали затягиваться морозными узорами изнутри. Щенок, которого я в порыве горькой иронии назвала про себя Лаки — Счастливчик, снова начал мелко дрожать. Я расстегнула пуховик, подняла свитер и сунула его к себе прямо на голое тело, прикрыв сверху одеждой. Он был горячим, как маленькая печка, его сердце билось быстро-быстро, как у птички.
— Не замерзай, слышишь? — шептала я, укачивая его, как ребенка. — Только не замерзай. Мы выберемся. Обязательно выберемся.
Мобильный телефон показывал одну палочку сети, которая издевательски то появлялась, то исчезала, сменяясь надписью «Нет сети». Я в сотый раз попыталась набрать МЧС, 112, любые экстренные службы, но звонок срывался, не успев начаться. Гудков не было.
Потом, переступив через гордость, унижение и обиду, я набрала номер Олега. Палец дрожал, попадая не по тем цифрам. Инстинкт самосохранения кричал громче обиды.
«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».
Он отключил телефон. Или заблокировал меня. Великолепно. Подарок под елочку от любимого мужа. Он просто вычеркнул меня из жизни, как ненужную строку в списке покупок.
Прошел час. Или вечность. Ноги в модных кожаных сапогах, рассчитанных на перебежки от машины до подъезда, окончательно окоченели. Я перестала чувствовать пальцы на ногах, они словно превратились в ледышки. Руки тоже не слушались. Сонливость наваливалась тяжелым, ватным, удушливым одеялом. Я знала, что это плохой признак. Самый страшный. Засыпать нельзя. Если уснешь — уже не проснешься.
— Лаки, кусай меня, — попросила я щенка, который притих у меня на груди, согревшись. — Ну же, шевелись! Царапайся! Не давай мне спать!
Он, словно понимая, завозился и легонько прикусил меня за кожу. Боль была слабой, но она отрезвляла.
Внезапно сквозь плотную пелену метели прорезался свет. Сначала тусклый, размытый, словно галлюцинация умирающего сознания. Потом яркий, мощный, бьющий по глазам. Две огромные фары разрезали тьму, как клинки. Большой черный внедорожник, похожий на зверя, медленно полз по трассе, разбрасывая снег колесами.
Я попыталась открыть дверь, дернула ручку, но ее намертво заклинило снегом и льдом.
— Эй! — закричала я, хотя понимала, что меня не услышат. — Помогите!
Я начала колотить ладонями по стеклу, сдирая кожу, стучать по панели. Слезы замерзали на щеках.
Джип остановился. Прямо напротив. Дверь открылась, и из снежного вихря появилась высокая, широкая фигура. Мужчина в армейском камуфляжном бушлате и высокой шапке. В руке у него был мощный фонарь. Он уверенно спустился в кювет, проваливаясь в снег по пояс, словно танк, идущий на прорыв.
Он подошел к моей машине и дернул водительскую дверь. Снег осыпался лавиной, и дверь с жутким скрежетом поддалась. В салон ворвался ледяной ветер и снег.
— Живые есть? — голос был хриплым, низким, с едва заметной хрипотцой, но таким спокойным и надежным, что мне сразу захотелось разрыдаться от облегчения.
— Е-есть, — стуча зубами так, что сводило челюсти, выдавила я. — Мы… мы тут.
Мужчина посветил фонариком мне в лицо, щурясь от ветра. Потом перевел луч на щенячью морду, торчащую из моего декольте. Щенок заворчал.
— Ну надо же, — усмехнулся он, и в уголках его глаз собрались морщинки. — Экипаж в сборе. Вылезай, горе-водитель. Машина умерла, аккумулятор сдох, я вижу. Замерзнешь насмерть через полчаса. Тут связь не ловит, никто бы тебя до утра не нашел.
Я попыталась выйти, но ноги меня не слушались. Они были как чужие. Я просто выпала бы в снег, если бы он не подхватил меня.
Андрей (так он позже представился) буквально вытащил меня из машины на руках, как пушинку. Я прижала к себе Лаки, а он прижал к себе меня. От него пахло табаком, костром и мужской силой. Он пересадил меня в свой огромный, теплый, пахнущий кожей автомобиль.
— Андрей, — коротко бросил он, врубая печку на полную мощность. — А это кто у нас такой боевой?
— Марина, — прошептала я, чувствуя, как тепло начинает покалывать кожу тысячей иголок. — А это Лаки.
— Счастливчик, значит. Ну, сегодня это точно про вас обоих. Еще бы минут двадцать, и я бы проехал мимо, свернул на просеку раньше.
Андрей оказался местным лесничим, объезжавшим свои владения перед праздником — проверял кормушки для лосей и смотрел, не шалят ли браконьеры под шумок праздника.
Он достал старый, помятый термос, открутил крышку.
— Пей. Это чай с травами и медом. Самое то сейчас.
Живительное, сладкое тепло разлилось по венам, возвращая меня к жизни. Лаки получил кусок бутерброда с докторской колбасой и, кажется, был на седьмом небе от счастья, жадно глотая угощение.
Пока мы ехали к ближайшему поселку, где у Андрея был служебный дом, я немного отогрелась. Зубы перестали стучать. И тут меня прорвало. Словно рухнула плотина, сдерживавшая эмоции. Я рассказала всё. Незнакомому человеку. Про щенка у мусорки. Про идеальный стол. Про «жену-зоопарк». Про то, как муж выставил меня за дверь, даже не дав собрать вещи. Про десять лет брака, которые, оказывается, ничего не стоили.
Андрей слушал молча, не перебивая. Лишь крепче сжимал руль, да желваки ходили на его скулах. Его профиль в свете приборной панели казался высеченным из камня.
— Бывают же… нелюди, — процедил он сквозь зубы, когда я замолчала, вытирая слезы. — Но знаешь, Марина, я в лесу долго живу. Тут свои законы. Ничего не бывает зря. Лес просто так не сводит и не разводит. Может, этот щенок тебя спас.
— От чего? От оливье и «Голубого огонька»? От тепла и мужа? — горько, с надрывом усмехнулась я.
— От жизни с подонком, — жестко, без тени сомнения отрезал он. — Если мужик способен выгнать женщину и щенка в пургу — он не мужик. Это гниль. А гниль рано или поздно ломается.
Мы подъехали к добротному деревянному срубу, окруженному вековыми елями. Окна светились теплым желтым светом. Из трубы шел дым. На часах было 23:45.
— Ну что, Марина, шампанского у меня нет, я не пью почти, — сказал Андрей, глуша мотор. — Зато есть жареная картошка с тушенкой, соленые грибы и теплый камин. Встретим Новый год по-простому?
— Встретим, — улыбнулась я впервые за этот вечер. Искренне. — Это лучший вариант из возможных.
И в этот самый момент, когда я уже выходила из машины, мой телефон, который лежал на торпеде и наконец-то поймал устойчивый сигнал от вышки поселка, разразился громким, требовательным звонком. Мелодия казалась чужеродной в этой лесной тишине.
На экране высветился незнакомый городской номер.
Сердце почему-то ёкнуло и ухнуло вниз. Дурное, тяжелое предчувствие ледяной иголкой кольнуло под ребра. Руки снова задрожали.
— Алло? — голос предательски дрогнул.
— Марина Викторовна Смирнова? — голос в трубке был сухим, казенным, лишенным эмоций. Голос беды.
— Да, это я.
— Вас беспокоит старший лейтенант полиции Волков. Ваш супруг — Смирнов Олег Петрович?
— Да… Что случилось? С ним что-то стряслось? — внутри все похолодело.
— Где вы сейчас находитесь, гражданка Смирнова?
— Я… я в гостях, за городом. У знакомых. А что с Олегом? Говорите же!
Пауза в трубке показалась вечностью. Я слышала только шум помех и свое бешеное сердцебиение.
— Марина Викторовна, крепитесь. В вашем доме час назад произошла трагедия. По предварительным данным экспертов — неисправность газового оборудования камина. Обратная тяга из-за сильного ветра. Угарный газ заполнил помещение. Соседи вызвали МЧС, когда увидели дым из окна второго этажа, но было уже поздно что-то менять кардинально… Ваш супруг и находившаяся с ним в доме женщина доставлены в реанимацию областной больницы в критическом состоянии. Прогнозы врачей крайне осторожные. Нам нужно, чтобы вы подъехали для опознания вещей и дачи показаний, как только сможете.
Телефон выпал из моих ослабевших пальцев и упал в глубокий снег. Я стояла и смотрела на Андрея, не в силах сделать вдох. Мир покачнулся.
Я сидела на широкой деревянной лавке в доме Андрея, обхватив руками кружку с горячим чаем, но тепло не доходило до меня. Я смотрела на пляшущий огонь в печи и не видела его. Слова «находившаяся с ним женщина» пульсировали в висках набатом, заглушая треск поленьев.
— Марина, что там сказали? — Андрей сел рядом, осторожно, боясь спугнуть. Он поднял мой телефон из снега, отряхнул и положил на стол.
Я медленно повернула к нему голову. Глаза были сухими, слез не осталось. Только ужас.
— Угарный газ… — прошептала я, и голос показался мне чужим, скрипучим. — Камин. Олег всегда экономил на чистке дымохода. Смеялся надо мной, когда я просила вызвать мастера. Говорил, что тяга отличная, что я паникерша… Он в реанимации. И… там была женщина.
Андрей помолчал, хмуря брови, осмысливая услышанное. Он не задавал лишних вопросов, просто складывал факты.
— Когда он тебя выгнал? Точно?
— Около десяти вечера. Без десяти десять.
— А вызов поступил час назад. Значит, как только ты уехала, он не просто сел праздновать в одиночестве. Он кого-то ждал. И она приехала сразу же.
Пазл сложился с пугающей, тошнотворной четкостью. Картинка стала ясной, как морозный день. «Жена-зоопарк», внезапная вспышка ярости, раздражение, спешка, с которой он выпроваживал меня из собственного дома. Дело было вовсе не в щенке. Щенок стал просто идеальным, подвернувшимся под руку предлогом. Подарком судьбы для него. У него была любовница. Давно. И он планировал встретить этот Новый год с ней, в нашей постели, за моим столом, поедая салат, который я резала, вкладывая душу.
Если бы я не нашла Лаки… Если бы я прошла мимо мусорных баков… Если бы я промолчала, смирилась, выкинула щенка на мороз и осталась дома, пытаясь загладить вину…
Я бы легла спать в гостевой комнате, расстроенная, униженная, глотая слезы в подушку. Или мы бы легли спать вместе, помирившись ради праздника. И я бы уже никогда не проснулась. Угарный газ не имеет запаха. Он убивает тихо, ласково, во сне. Просто засыпаешь — и всё.
Я перевела взгляд на щенка. Лаки наелся и теперь мирно спал на старой овчине у печки, дергая лапкой во сне. Живой. Теплый.
— Он меня спас, — мой голос сорвался на истеричный крик, эхом отразившийся от бревенчатых стен. — Андрей, ты понимаешь? Этот маленький, грязный комок… Я думала, что я герой, что я спасаю его, а на самом деле это он вытащил меня из газовой камеры! Если бы Олег меня не выгнал, я была бы сейчас трупом! Или овощем в реанимации!
Слезы хлынули градом, смывая напряжение последних часов. Это была настоящая истерика — смесь дикого ужаса от осознания близости смерти, невероятного облегчения и горькой, жгучей обиды за предательство. Я рыдала, сотрясаясь всем телом. Андрей не стал ничего говорить, не стал успокаивать дежурными фразами. Он просто притянул меня к себе, обнял сильными руками и позволил выплакаться в его жесткий, пахнущий лесом свитер. Он гладил меня по голове, как маленькую девочку, и это было именно то, что мне было нужно.
Мы приехали в больницу только под утро, когда метель наконец утихла, оставив после себя сугробы по пояс и кристально чистый воздух. Андрей не бросил меня. Он твердо сказал, что в таком состоянии одну не отпустит, да и машины у меня теперь нет. Он вез меня бережно, объезжая заносы, и его молчаливое присутствие давало мне силы.
В коридоре реанимации пахло хлоркой, лекарствами и бедой. Этот запах я запомню на всю жизнь. Врач вышел ко мне через полчаса ожидания. Он был уставший, с серым лицом и красными глазами. Новогодняя смена выдалась тяжелой.
— Вы жена Смирнова?
— Да. Как он? — спросила я без всякого выражения.
— Состояние стабильное, но тяжелое. Кризис миновал, жить будет. Но гипоксия мозга была серьезной и длительной. О полном восстановлении когнитивных функций говорить пока рано. Возможны проблемы с памятью, речью, моторикой. Реабилитация займет месяцы, если не годы.
Врач замялся, перекладывая папку из руки в руку.
— А вот спутнице его повезло меньше…
— Кто она? — сухо спросила я.
— Документы были на имя Кристины Власовой. Молодая девушка, двадцать два года. Она, видимо, уснула ближе к камину, на ковре. Концентрация газа там была выше. Она в глубокой коме. Шансов, честно говоря, мало. Аппарат ИВЛ дышит за нее.
Я кивнула. Жалости не было. Было странное опустошение.
— Можно к нему? На минуту.
— Только ненадолго. Он в сознании, но спутан.
Я прошла в палату, надев халат и бахилы. Олег лежал на высокой койке, опутанный проводами и прозрачными трубками. Он был бледный, как полотно, осунувшийся, постаревший за одну ночь на десять лет. Его некогда красивое лицо казалось маской. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде не было прежней надменности, власти или презрения. Только животный, первобытный страх. И мольба. Он попытался что-то сказать, пошевелил губами, но из горла вырвалось лишь невнятное сипение и мычание. Рука его слабо дернулась в мою сторону.
Я стояла над ним, живая, здоровая, румяная с мороза, в теплой куртке Андрея, которая была мне велика, но грела лучше любой шубы.
— Я знаю про Кристину, — тихо, но твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — И знаю, что ты хотел сделать. Ты хотел начать новую жизнь в Новый год. Без меня.
Его монитор запищал чуть быстрее, выдавая волнение. Зрачки расширились.
— Ты получил свою новую жизнь, Олег. Но не ту, которую планировал. Бог все видит. Он тебя наказал. Жестоко, но справедливо. А меня — спас. Тот самый щенок, которого ты назвал мусором и приказал выбросить, подарил мне жизнь. Он оказался дороже и важнее, чем ты и все твои деньги.
Я медленно сняла с пальца золотое обручальное кольцо. Оно звякнуло о стеклянную поверхность тумбочки рядом с капельницей, словно ставя точку в нашей истории.
— Выздоравливай, если сможешь. Документы на развод пришлет мой адвокат на днях. Дом, кстати, куплен в браке, половина моя по закону. Но мне он больше не нужен. Там теперь плохая энергетика, там пахнет предательством и смертью. Я не хочу туда возвращаться. Продай его, деньги поделим. Тебе они понадобятся — лечить свою Кристину или оплачивать сиделок для себя.
Я развернулась и вышла из палаты, не оглядываясь. С каждым шагом мне становилось все легче и легче. Словно с плеч свалилась огромная гранитная плита, которую я тащила десять лет, сама того не замечая, пытаясь быть «хорошей женой» для человека, который этого не стоил.
На улице, прислонившись к капоту своего мощного джипа, меня ждал Андрей. Он курил, выпуская струйки сизого дыма в морозное, пронзительно синее январское небо. Солнце играло на снегу мириадами искр. Увидев меня, он тут же бросил сигарету в урну и улыбнулся — открыто, тепло, по-настоящему. Рядом с ним, на импровизированном поводке из бельевой веревки, гордо восседал Лаки. Щенок увидел меня и радостно тявкнул, виляя всем телом так, что казалось, хвост оторвется.
— Всё? — коротко спросил Андрей, заглядывая мне в глаза.
— Всё, — кивнула я, вдыхая полной грудью морозный воздух. Вкус свободы был сладким. — Точка.
— Поехали?
— Куда? — я растерянно оглянулась. У меня не было дома, не было вещей, не было плана.
— Ну, — Андрей хитро прищурился, — у меня в сторожке еще осталась половина сковородки картошки. И баня не топлена. И, кажется, Лаки хочет гулять в нормальном лесу, а не по больничному двору.
— Отличный план на первое января, — рассмеялась я. — Самый лучший.
Я села в машину, взяла щенка на руки и уткнулась носом в его пушистую, мягкую макушку. Он пах уже не помойкой и не страхом. Он пах лесом, машиной Андрея, теплом и… счастьем.
Судьба действительно ничего не делает зря . Иногда, чтобы найти свое настоящее счастье, нужно потерять всё, что казалось важным и незыблемым. Нужно остаться одной на ледяной трассе, замерзнуть до полусмерти и доверить свою жизнь крошечному существу, которое просто хотело тепла. Предательство мужа в Новый год обернулось моим спасением. И началом новой истории. Истории, где меня точно не назовут «зоопарком» или обузой. Где меня будут любить и ценить. И меня, и Лаки.
Андрей завел мотор, и мы поехали навстречу рассвету, который уже заливал горизонт золотом. Это был первый рассвет моей новой жизни. И я знала, что она будет счастливой.
