Есть на свете пространства, где привычные ярлыки перестают иметь значение: там рядом оказываются и состоятельные, и нуждающиеся, и мягкосердечные, и озлобленные, и люди с блестящим образованием, и те, кому оно почти не досталось. Одно из таких мест — больница скорой медицинской помощи. Здесь лежат самые разные пациенты, но беда у них удивительно похожа: тяжёлые диагнозы, травмы, отравления, внезапные приступы и прочие испытания, перед которыми равны почти все.
Почти — потому что даже в этих стенах находятся те, кто умеет устроить себе особый уклад. Лев Александрович Бессонов был как раз из таких. Ему выделили одноместную палату первой категории: отдельный умывальник, собственный санузел с душевой, холодильник, электрочайник, телевизор. И, конечно, сестринский уход здесь отличался от общего: к нему заходили чаще, внимательнее, заботливее.
Только все эти удобства не приносили Льву Александровичу ни облегчения, ни радости. Он чувствовал это не умом — всем существом: его дни подходят к концу. Болезнь, долго державшаяся на расстоянии, теперь вступила в финальную фазу и с пугающей настойчивостью отнимала силы. Однако сильнее боли и слабости его тяготила другая мысль: всё, чего он достиг, всё, что сумел нажить знаниями и трудом, достанется тем, кто ему по-настоящему чужд.
Часть имущества он собирался оставить местному детскому дому, остальное — двоюродным племянникам, с которыми едва был знаком, домашней прислуге и личному водителю. Ближе никого не осталось. Три года назад умерла жена — и Лев Александрович знал, что она ушла, так и не оправившись от несчастья, которое двадцать с лишним лет держало их семью в мучительном ожидании. Пропала единственная дочь, Юля.
В памяти всё стояло как живое. Более двадцати лет назад они с женой Леной возвращались с дачи вместе с шестилетней Юлей. Тогда дача была не столько отдыхом, сколько поддержкой семейного бюджета: огороды, заботы, бесконечная усталость. В электричке родители, измотанные работой, не заметили, как задремали. Девочка сидела у окна. Когда Лев и Лена очнулись, места рядом с ними уже было пусто.
Они подняли тревогу, обращались в милицию, подключали линейный отдел, искали, надеялись, ждали, но всё оказалось напрасно. Юля исчезла. Годы шли, а боль не ослабевала. Лев Александрович упрашивал жену родить ещё одного ребёнка, но Лена, убитая горем, не могла решиться. Ей казалось предательством заменить пропавшую дочь, словно признать, что надежды больше нет. Душа и сердце были неизлечимо ранены.
Сам Бессонов пытался заглушить отчаяние работой. Он был физиком по образованию, знал несколько иностранных языков, поэтому, помимо науки, преподавал, занимался переводами технической литературы, брался за другие серьёзные проекты, которые приносили хороший доход. Со временем его назначили заведующим кафедрой, затем он стал директором той самой научной организации, с которой начинался его взрослый путь. Зарубежные конференции, постоянные поездки, общение с иностранными коллегами и отечественным научным сообществом стали тем самым занавесом, за который он прятал глаза от семейной трагедии.
Лена поступила иначе. Она оставила работу, передала хозяйственные дела домработницам, а сама ушла в чтение духовных книг и поездки по святым местам, будто надеясь вымолить хотя бы известие, хотя бы знак. После её смерти Лев Александрович ещё долго держался: продолжал писать научные труды, обмениваться опытом, жить в напряжённом ритме, словно бегом уходя от собственной пустоты.
Он и сам не замечал, как вокруг накопилось состояние: дом с усадьбой, две машины, имущество, недвижимость. Всё это казалось ему просто неизбежными атрибутами положения, не более того. Но однажды, впервые всерьёз подумав о завещании, он будто услышал внутри себя ледяной вопрос: Господи, кому я всё это оставлю? И эта мысль сломала его сильнее, чем любые диагнозы. Вслед за ней пришли два инфаркта, новый статус инвалида второй группы. А нынешний, третий приступ оказался обширным — и прогнозы врачей не оставляли особых иллюзий.
— Доброе утро, господин выздоравливающий! — в палату вошла медсестра Наташа, как всегда с тёплой улыбкой. — Чем сегодня будете завтракать? Есть лёгкий творожный пудинг с фруктами. Есть тушёная рыба с картофельным пюре.
Лев Александрович посмотрел в окно так тоскливо, будто за стеклом стояла его собственная судьба.
— Какая разница, Наташенька… — тихо произнёс он, но тут же взял себя в руки. — Спасибо. Наверное, просто чай выпью. Если можно.
— Нет, нельзя, — ответила она почти шутливо, но очень твёрдо. — Вам надо восстанавливать силы. Нужно есть. Что вы.
Ему не хотелось казаться капризным богачом, поэтому он поспешил согласиться.
— Хорошо. Тогда… давайте запеканку.
Наташа, радуясь, что сумела его уговорить, быстро ушла. А Бессонов снова тяжело вздохнул. Зачем жить так долго, если некому передать ни фамилию, ни тепло, ни память? Мысль точила его без остановки. И всё же — как ни странно — даже у самой смерти есть свои правила: раньше срока в землю не ляжешь.
День тянулся вязко. Он просил включить телевизор, надеясь отвлечься, но новости только добавили мрака: голоса диктора звучали пусто, чужие события не трогали, а внутри становилось ещё холоднее.
— Ну что же вам не лежится, — ворчала Наташа, поправляя ему одеяло. — Вам покой нужен. Нельзя так, Лев Александрович. Вы всё время о чём-то тяжёлом думаете.
К вечеру он всё-таки уснул.
Сон пришёл неожиданно ясный — тонкий, светлый и чуть печальный. Ему привиделась жена: она шла по цветущему лугу и, не оборачиваясь, словно звала его за собой. Льву Александровичу показалось: вот, наверное, и настал его час. Но вдруг на краю луга он увидел Юлю — маленькую, с протянутыми руками. Она будто тянула его в сторону, отводила от жены, от этой манящей красоты.
Он наклонился, взял девочку за ладонь и отчётливо почувствовал тепло детской руки.
Лев Александрович открыл глаза.
В палате горел ночник. Рядом с его кроватью действительно стояла маленькая девочка и держала его за руку.
Он резко прижал ладонь к груди.
— Юля?..
— Нет, — испуганно ответила малышка. — Я Лена. Тут так много комнат… Я проснулась, а мамы рядом не было. И я потерялась.
Она говорила взволнованно, но честно, без притворства. Бессонов вгляделся: ребёнок и впрямь был удивительно похож на Юлю в детстве — тем же светом в лице, тем же выражением глаз.
— Леночка… — выдохнул он, тронутый до глубины. — Как ты сюда попала?
— Я взяла фломастеры и пошла искать маму.
В её левой руке действительно торчал пучок разноцветных фломастеров.
— Ты любишь рисовать?
— Да. Очень. Мне их подарила медсестричка Танечка, чтобы я не плакала.
— А почему ты плакала? — спросил он мягко.
Лена прошлась по палате, заметно прихрамывая на левую ножку.
— Потому что вот… Доктор сказал, что так будет всегда.
Лев Александрович снова побледнел.
— Господи… Но почему?
— Доктор сказал, надо было делать прививку. А мама не разрешала.
Он на мгновение замолчал, не зная, как принять это, и быстро решил увести разговор в сторону.
— Леночка, нарисуешь мне что-нибудь? Хоть чуть-чуть, чтобы мне стало легче.
— Конечно! — оживилась она. — Только я умею рисовать почти одну маму.
Она взяла с тумбочки лист с назначениями и, перевернув его, стала рисовать на обратной стороне. Лев Александрович смотрел, как появляются ярко-жёлтые волосы, синие глаза, красные губы. Он невольно улыбнулся, и девочка сразу подняла на него вопросительный взгляд.
— Очень красивая у тебя мама. Молодая.
— Это ещё не всё, — важно сказала Лена и принялась выводить на шее цепочку.
Она старательно рисовала каждое звено, сосредоточенно морща лоб, слегка высунув от усердия язычок. Бессонов слышал, как она сопит, и от этого простого звука вдруг стало удивительно тепло, почти спокойно.
Девочка дорисовала цепочку и добавила кулон. Потом повернула лист к Льву Александровичу.
Он взглянул — и будто провалился в ледяную глубину.
— Сестра! — вскрикнул он.
В глазах потемнело, сердце забилось так, словно собиралось вырваться из груди. Казалось, ещё миг — и ударит новый приступ. В палату вбежала дежурная медсестра, быстро подвесила флакон с лекарством, подключила систему к катетеру, проверила показатели. И только тогда заметила рядом ребёнка.
— Ты что здесь делаешь? — прошипела она, стараясь говорить тихо, но голос дрожал от злости. — Бегом в своё отделение!
Лена попятилась к двери, хромая и едва сдерживая слёзы. Фломастеры посыпались на пол, и она разрыдалась в голос.
— Да что же это такое… — медсестра торопливо собрала фломастеры, подхватила девочку на руки и вынесла в коридор.
Лена всхлипывала, повторяя одно и то же:
— Я не знаю… Я не знаю…
— Чего ты не знаешь? — спросила медсестра уже мягче.
— Не знаю, куда идти. Я потерялась.
Она вытерла Лене слёзы, опустила её на пол.
— Постой здесь. Я проверю приборы и отведу тебя в детское. Поняла?
Лена молча кивнула.
Когда девочку вернули в своё отделение, там уже поднялся переполох. Маленькая пациентка исчезла, и её мама металась по коридору, рыдая, не слыша ни просьб, ни замечаний. Другие женщины выглядывали из палат, пугаясь чужого отчаяния.
Увидев дочь на руках медсестры, молодая женщина мгновенно обмякла, словно из неё вынули весь страх. Подбежала, схватила ребёнка и прижала к себе так крепко, будто боялась, что её снова отнимут. Лена, продолжая всхлипывать, уткнулась матери в плечо.
На следующее утро Наташа не узнала Бессонова. Он встретил её улыбкой — живой, неожиданно светлой, и глаза у него сияли, будто в них наконец загорелся смысл.
— Рада видеть вас в таком настроении! — удивилась Наташа. — Вам легче?
— Наташенька, мне не просто легче. У меня сегодня праздник, — сказал он и наклонился к ней, будто собирался открыть тайну. — Только, пожалуйста, помоги мне этот праздник не погубить.
— Что нужно сделать? — осторожно спросила она.
— Найди в детском отделении вот эту женщину, — Лев Александрович протянул рисунок. — Вчера ко мне приходила её дочка, Леночка, хроменькая. Она заблудилась в коридорах и попала в мою палату. Потом нарисовала маму. Мне жизненно важно увидеться с этой женщиной.
Наташа долго рассматривала детский портрет. Для неё это был обычный рисунок, каких тысячи: яркие волосы, большие глаза, простые линии. И всё же она взяла лист и пошла.
Когда в палату вошла мама Лены, держа девочку на руках, Лев Александрович уже полусидел, опираясь на две подушки. Женщина была в больничном халате, и цепочка с кулоном не бросалась в глаза. Он смотрел на неё так пристально, будто пытаясь достать из памяти утраченное имя.
Наконец он не выдержал.
— Простите… Можно вас попросить? Покажите, пожалуйста, кулон, который вы носите на шее.
Она удивилась, но вынула цепочку и подошла ближе.
На ладони у неё лежал четырёхлистный клевер из оникса в серебряной оправе.
Лев Александрович побледнел и выдохнул:
— Юлечка…
Женщина вздрогнула, словно её окликнули из другого времени, и вгляделась в его лицо, не веря себе.
— По паспорту я Анастасия, — медленно сказала она. — Но… я точно знаю: когда-то меня называли Юлей. Это было очень давно.
— Доченька моя… — прошептал он, и голос сорвался. — Ты всё-таки нашлась.
Анастасия растерянно посмотрела на Лену, которую уже поставила на пол. Девочка тут же указала пальцем на Бессонова.
— Это тот самый дедушка, про которого я тебе вчера рассказывала.
Женщина снова перевела взгляд на Льва Александровича, и в глазах её появилась тревога.
— Вы хотите сказать… что я ваша дочь?
— Скорее всего, да, — ответил он дрожащим голосом. — Ты помнишь, как потерялась?
— Помню, — кивнула она. — Мы ехали в поезде. Родители уснули. По вагону проходили музыканты… А мальчик держал на руках маленького щенка и позвал меня. Я встала и пошла за ними.
Лев Александрович схватился за голову.
— Боже… Проспать собственного ребёнка. Проспать… целую жизнь.
Юля продолжала — спокойно, без жалости к себе, будто рассказывала давно прожитое, которое уже не кричит внутри.
— Мы сошли на станции, меня отвели в какую-то каморку, накормили, переодели. Я увидела чужие вещи и подумала, что кулон тоже заберут. Тогда я сняла его и спрятала во рту. Потом часто так делала. Привыкла прятать, чтобы не отняли.
— Ты… ты плакала? Ты скучала по нам? — спросил он, почти не дыша.
— Плакала, — призналась она. — Но мне сказали, что мои родители умерли в поезде, и что я теперь сирота. Я поверила. Я была маленькая.
Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается бессилие.
— И как ты жила у них?
— Как все, кто им попадался, — горько улыбнулась она. — Меня заставляли ходить по поездам и просить милостыню. Потом меня продали сектантам. Там было ещё страшнее. Я даже писала на них заявление в полицию. Они могли заставлять голодать по несколько дней и бесконечно молиться. Единственное, чему научили — читать.
Она говорила ровно, но каждое слово било по нему, как удар.
— А когда мне исполнилось пятнадцать, меня привели к их главному и оставили в его гареме. Я убиралась в библиотеке, читала книги. Он внушал, что мы должны родить настоящих людей, а остальных якобы нужно уничтожить. Я нигде не встречала такой жестокости и такого безумия.
Лев Александрович едва слышно повторил:
— Какой ужас…
— Сыновей у нас забирали, как только мы прекращали кормить грудью, — продолжала Юля. — Говорили, что им требуется мужское воспитание. Дочерей разрешали держать рядом до пятнадцати. Дети часто болели и умирали, потому что им не делали прививки. У них считалось, что после прививки ребёнок перестаёт быть чистым.
Она опустила глаза на Лену и тихо, будто боялась потревожить ребёнка словами, сказала:
— Поэтому мою Леночку не привили. Где-то она заразилась полиомиелитом. Когда мы попали сюда, её буквально скрутило, словно постоянной судорогой. Мы с ней сбежали. Ушли ночью, выбрались из леса на дорогу. И как раз ехала скорая. Спасибо тем людям, что остановились и забрали нас.
Лев Александрович смотрел на них обоих и не понимал, как выдержало это маленькое тело и эта взрослая душа.
— Неужели… мы всё-таки встретились, — прошептал он, словно боялся, что от слов всё рассыплется. — Ты… ты хоть немного помнишь нас? Меня? Маму?
— Вас — очень смутно, — призналась Юля. — А маму Лену помню лучше. Она была красивая. И добрая.
Лев Александрович закрыл глаза.
— Она приходит ко мне только во сне… Она умерла от горя. Двадцать с лишним лет жила надеждой и не выдержала. А я… я тоже собрался уходить следом. Только теперь я не хочу.
Он вдруг коротко, по-детски, почти виновато рассмеялся, и этот смех оказался сильнее любой капельницы.
— Леночка… внученька… Значит, тебя назвали в честь бабушки.
Он протянул руки, и девочка, оглянувшись на маму, осторожно подошла, позволив обнять себя.
— Девочки мои, — деловито сказал Лев Александрович, будто подписывал важное решение. — Мне нужно обязательно вылечиться. И тогда мы поедем домой. У нас там хорошо: много комнат, сад, и даже небольшой прудик во дворе.
Лена слушала, широко раскрыв глаза, а Юля теребила кулон и никак не могла подобрать слов.
— Папа… — наконец произнесла она, как будто пробуя это обращение на вкус, боясь, что оно чужое. — А почему этот кулон для вас такой особенный?
— Это старая вещь, семейная, — мягко ответил он. — Твоя прабабушка подарила его твоей маме как оберег. Говорила, что оникс — камень непростой, силы прибавляет. Потом мама отдала кулон тебе, когда ты сильно болела. И вот он снова привёл нас друг к другу.
Юля покачала головой, всё ещё не веря совпадениям.
— Удивительно… Лене захотелось нарисовать меня именно с ним. Я ведь надела кулон только здесь, в больнице. Раньше прятала, а тут… перестала.
— Значит, так было нужно, — сказал Лев Александрович и посмотрел на неё внимательно. — Давай договоримся. С этого дня ты зовёшь меня папой и говоришь мне ты. А Леночка пусть зовёт меня дедушкой Лёвой. Согласны?
Юля и Лена переглянулись, и в следующую секунду обе бросились к нему, обнимая так крепко, будто боялись снова потерять. Потому что сейчас, в этой палате, они наконец поняли: роднее человека у них на земле нет.
После этого Лев Александрович словно воскрес внутренне. Он поднял весь свой опыт, связи и возможности, чтобы помочь внучке. Он оплатил обследования, консультации, лечение, всё, что требовалось, чтобы разобраться с причиной хромоты и последствиями болезни. По квоте подобные случаи не брали в работу, но платно врачи обещали почти стопроцентный результат.
Так и вышло.
Через полгода, когда в доме Бессонова отмечали день рождения Леночки, никто уже не мог толком вспомнить, как неловко и тяжело она прежде ставила ногу. Девочка бегала по комнатам, смеялась в саду, заглядывала к прудику во дворе, а Лев Александрович стоял рядом и смотрел на них так, словно впервые за долгие годы видел жизнь не как обязанность, а как дар. И в этот раз он точно знал, ради чего ему нужно жить дальше.
